Душа моя, кровь моя

      Все были выгнаны из кабинета прежде, чем Клаус понял, что произошло. И как только наступила тишина, его разум, одурманенный оксикодоном, погрузился в глубокий сон.       Тяжелые портьеры оказались задернуты почти полностью, и лишь тонкая полосочка холодного сентябрьского света пробилась сквозь щель, падая на паркет бледной линией. Прогорклое зловоние запекшейся крови, боли и тревоги зависло в стоячем кабинета густой трясиной. В углу кабинета приютилась прекраснешей работы кровать, тоже взятая взаймы у прежнего хозяина в этих землях, на которой штандартенфюрер проводил беспокойные ночи: сейчас же она превратилась в его единственное убежище от острой рези между бедер.       Как гадюка, Ягер свернулся в тридцать три кольца, подтянув колени к груди. Отброшенный в сторону камуфляж пятнистым комом сиротливо запылился на полу, пока нерадивый хозяин остался в одной рубашке, расстёгнутой до груди, и брюках. Из воскового лица Клаус за те часы, пока он гнал «Молчаливую» к лагерю, вытекли все краски, оставив после себя полупрозрачную кожу с глубокими тенями под глазами.       Расторопный адъютант бессловно вызвался ухаживать за своим господином, хотя ни жалование, ни мундир не предполагали такой службы: Ягер бы умер со стыда, узнай он о том, что Тилике наскоро заменил перепачканные кровью простыни вперед служанок. На стуле рядом всё ещё висело всеми забытое окровавленное белье - свидетельство того, насколько близко он подошёл к краю.       Отродье… Прегадкое, тошнотворное, одна мысль о котором отравляет день и ночь! Неужели всё кончено, хотелось ему спросить, но ответ был хорошо известен. Оно не погибло, еще раз доказывая, как сильно его существо не желает покидать чрево раньше срока. Геремунд Штейн оказался прав - дитя родится в положенный ему срок, но почему, Господи, Штейн не смог предугадать свою гибель?!       Первым, что предстало его взору, стало чучело волчицы за стулом и луч света, проникший через щель между завесами. И боль, ноющая боль, постепенно накрывающая всё тело и достигающая своего пика где - то внизу живота. Дыхание окостенело хрипами, но иначе и быть не могло после тех воплей, что к собственному стыду он испустил ранее.       Натянув одеяло до самого подбородка, словно пытаясь защититься от суровой реальности, в сотый раз Клаус принялся считать всех своих погибших членов экипажей. За истечением времени лица порой перемешивались в сознании, но имена погибших остались клеймом в сердце навсегда, и к ним прибавилось еще одно - Геремунд Штейн.       Когда дверь осторожно приоткрылась, Клаус не нашел в себе сил даже шевельнуться. Он облегченно выдохнул: шаги лёгкие, почти воздушные - Тилике.       - Герр штандартенфюрер, - шепчущий голос вошедшего оказался так тих, будто Клаус мог рассыпаться на части от тона повыше, - я принёс Вам обед. И... и доктор передал лекарства.       Ягер не ответил, пустым взглядом гипнотизируя засевшие в глазницах чучела красные стеклышки, умело подражающие бликам ее оголодавших глаз.       Адъютант едва слышно прикрыл за собой дверь, стараясь не тревожить больного. Полный разной снеди поднос нашел свое место на столе, и Хайн Тилике медленно приблизился к лежбищу начальника. То, что он увидел, заставило сердце сжаться от тревоги и жалости.       Недостижимый в своей безупречности штандартенфюрер Николаус Ягер, всегда собранный, холодный как сама сталь, сейчас выглядел разбитым. Разломанная напополам тень предыдущего штандартенфюрера - мучителя всей Богемии. Где ты, Николаус Ягер, любитель кровавых бань?! Где ты, хитрая змея при погонах?! Такая человечность пугала, ведь штандартенфюрер был карательная машина, ни больше, ни меньше.       - Ягер, - тихо укорил его за напускную вежливость мужчина, - ради всего святого - Ягер.       - Герр шт… Ягер, - адъютант медленно опустился на кровать, - Вам нужно поесть. Фельдфебель сказал, что вы потеряли много крови.       Суетливый адъютант, не без подачи врачей, распорядился подать своему покровителю настоящий генеральский обед для восстановления кроветворения: огромный кусок истекающего соком красного мяса, едва ошпаренную кипятком печень и пресладкое гранатовое вино, дабы запить всю горечь.       Клауса замутило от одного запаха: даже в спокойные дни службы он предпочитал рыбу любому мясу, охотно отдавая настрелянную дичь сослуживцам, и притрагиваться с дымящимся ломтям говядины он не собирался, тем более, с подачи крыс в белых халатах: и без их наставлений у него хватало горестей.       - Зачем? - Хрипло спросил Ягер, даже не удостоив своего адъютанта секундного взгляда.       Тилике не нашелся, чем ответить на такой вопрос.       - Вы... вы живы, герр штандартенфюрер. И ... ребёнок жив. Это... это же хорошие новости, да?       Ягер закрыл глаза, не в силах слышать такой бредовый лепет от человека, которого он находил сообразительным.       - Хорошие новости, - повторил он с издевкой, - я жив! Жив, мать твою!       - Герр Ягер...       - Штейн мёртв, - прохрипел Ягер треснувшим голосом, - «Плясунья» утрачена. А я... а я жив!       Он мучительно вытянулся из ласкового плена подушек, от искрометной боли, соровождавшей каждое движение, придерживаясь рукой за исхудалый живот. Наконец, он свил себе гнездо поудобнее, не стесняясь присутствия адъютанта - тот и без этого увидел слишком многое за последние часы.       - Это был последний раз, Хайн, - сиплым голосом, наконец, отозвался Ягер, старательно отводя глаза в сторону, - я потерял слишком много своих людей, да и техники тоже. Целая дивизия в сорок первом, мои «Принцесса Цисси», «Ветер перемен», «Плясунья»... Тринадцать танков и одиннадцать капитанов за четыре года, понимаешь? - Он перевел усталые глаза на своего собеседника, - я отскорбел по каждому, и на большее у меня сил не хватит.       Безмерно далекий от перепетий и тонкостей военной науки, Тилике лишь раз в жизни наблюдал, как после неудачного боя под Нефедовкой штандартенфюрер заперся в кабинете на двое суток, никого не впуская из просителей. Тогда ему думалось, что Ягеру нужно время перебеситься от такой западни, устроенной «красным командиром», но на деле штандартенфюрер сквозь горячечный жар и мигрень выписывал похоронные письма семьям каждого из своих перекушенных Ивушкиным напополам капитанов.       - Такое случается, герр Ягер, - адъютант осторожно положил руку на целое море пуховых одеял.       - Случается только со мной, по всей видимости, - горько усмехнулся мужчина, осклабившись от такого нелепого утешения, - ты знаешь, что люди дают интересные прозвища нашим генералам? «Пустынный лис», «Шаровая молния», «Фердинанд Безжалостный»... А история запомнит меня как «Ягер Неудачливый»... Я брал на службу и хоронил чаще, чем мне бы хотелось представить.       Потрескавшимися губами он припал к поданному бокалу до противного сладкого вина, жадно глотая темную кровь граната. Одна жирная рубиновая капля все же сорвалась на белоснежные простыни - туда, где несколько часов назад еще пестрело кровавыми ручьями оплывшее пятно.       - Знаешь, как это было? - спросил он, заглядывая адъютанту прямо в глаза, - я бросился в бой, не думая ни о чём. Я хотел убить их всех. Кровь за кровь.       Хайн Тилике с легкой тревогой наблюдал, как лопнувшие от напряжения сосуды в глазах напротив придали и без того подурневшему с лица штандартенфюреру вид растерзанного трупа.       - А по итогу своей гордыней и злобой я едва не убил собственного ребёнка, - Штандартенфюрер накрыл глаза ладонью, не удостоив Тилике возможности созерцать свой безмерный стыд.       - Скажи мне, Хайн, - впервые штандартенфюрер обратился к подчиненному по имени в трезвом рассудке, - что за чудовище желает смерти собственному дитя? - Каждое слово давалось с трудом. - Я ненавидел его и проклинал каждую секунду, что соединяет нас. Я молился всем богам сразу, только бы оно умерло, и меня не ставили вровень с... - Он не договорил, сжав зубы.       - Я спал и видел, чтобы вся эта пытка тягости поскорее вышла кровью, но едва я не получил желаемое, я испугался. Господи, как мне стало тошно от себя же! - Признался штандартенфюрер, и в его голосе впервые за долгие годы промелькнуло сожаление, - ничем я не лучше унтерменшей, что жрут своих отпрысков на завтрак, раз чуть не вымолил смерти собственному ребёнку.       Невольный виночерпий лишь внимал рассуждениям на краю кровати, аккуратно наполняя чашу гранатовым вином из штофа без единой зазря пролитой капли.       - Впервые за всё время я захотел, чтобы он жил. Я просил Бога, Дьявола, кого угодно - пусть он останется, пусть живет, раз мы поровну делим плоть и кровь вот уже как четыре месяца...       Клаус залпом допил все, что плескалось на дне бокала, едва поморщившись от тошнотворной сладости вина.       - Может я и буду гореть в аду за свою службу, но прослыть детоубийцей я не хочу.       В кровавом угаре он порой забывал, что является всего лишь человеком, ибо штандартенфюрер приравнивал себя к страшным многоликим божествам из ведических заветов, коим слабости и страдания неведомы. И только после отхода ко сну кошмарные тени убитых порой протягивали к нему пузырящиеся ожогами руки.       - Все позади, герр Ягер, - Хайн попытался нелепо утешить своего покровителя осторожным прикосновением, - все позади...       - Это я должен был повести танк обратно, а не старик, - Ягер не унимался в прокручивании событий минувших суток, и каждый вариант представлялся ему все более удачным.        Он мог бы вскочить за руль «Плясуньи» сам, как и в былые времена, и тогда, может, сумел бы увести ее в сторону. Мог бы поставить ее в центр каравана, а не в арьергард. Задним умом все умны, и тысяча и одна возможность построения возвратного каравана поочерёдно выстраивалась в распаленном горячкой мозгу.       - Штейн никогда не рассказывал, как я примирился с ней?       Имя, что теперь будет вечно скрипеть пеплом на губах, Тилике не осмелился произнести, и в отрицании вяло мотнул головой, мало понимая, о чем штандартенфюрер ведёт толк.       - Старик знал каждый уголок на наших стоянках, а я знал, как к ним пробраться, - Клаус улыбнулся далеким воспоминаниям, - этот неотесанный идиот Гримм хотел присвоить танк себе, но первым свое право на него предъявил я. Клясусь, Штейн мог видеть в темноте, и когда мы прокрались ночью к стоянке - я первым сел за руль «Плясуньи». Первым из десятка кандидатов!       Клаус всегда гордился лаврами завоевателя, ведь в свое время едва выпущенная с конвеера и никем не объезженная «Пантера» лишь в нем признала первого и последнего своего капитана.       - Она тоже была девственницей, - болезненно хохотнул Ягер, - в конце концов, мы оба потеряли невинность.       Пока адъютант старательно изображал внимательного слушателя, перед носом Ягера уже показался прежде любимый поднос с перевитыми змеями ручками, на котором к его великому неудовольствию все еще покоился огромный кусок кровавого мяса полусырая печень - какая дрянь.       - Вам нужно поесть, - неосторожно попытался увещевать его Тилике, - пожалуйста.       Так вот, каким его видит подчинённый: ослабевшим настолько, что он не способен спуститься в столовую двумя этажами ниже. И такая напускная мягкость промасленным хлыстом ударила по самолюбию, заставив почти угасшие угли гнева вновь раздуться в великий пожар.       - Мне не нужна Ваша забота, адъютант. - Свирепо отверг подношение Ягер, - на сегодня Вы свободны.       Последние слова слетели с губ угрожающии шипением, заставившим Тилике поспешно убраться с глаз раздраконенного патрона вместе с треклятым подносом. Напоследок адъютант позволил себе короткую ухмылку: раз штандартенфюрер уже исходит праведной злобой, то и выздоровление не за горами.       Раздались шаги, возвещающие о том, что кто - то шагнул в кабинет. Две шмыгнувшие вперед молодые служанки в серой робе склонили головы, пробормотав «герр штандартенфюрер», забрали окровавленные простыни и форму, в то время как мысли Клауса вернулись в прежнее мрачное русло.       Адъютант вскинулся у дверей, тут же отсалютовав гостю.       - Господин комендант, - поприветствовал Клаус Вальтера Гримма, не подавая руки, - безмерно рад Вас видеть, но боюсь, подняться для должного приветствия мне пока не под силу.       - Ни в коем случае! - С напускной любезностью ответил комендант, уже доставая из портсигара плотно скрученную сигару.       Клаус едва не скривил лицо от вида отсечения карманной гильотиной опаленного края сигары прямиком на отполированный паркет.        - Как Вы себя чувствуете? - Пропитый голос Гримма зазвенел фальшью внимательности, в то время как глаза торопливо пробежались по телу больного в поисках ран, будто Клауса подрали волки, а не он самовольно едва не вручил душу Богу.       - Намного лучше, благодарю, - без тени сомнения солгал Ягер, выдавив из себя убедительную улыбку: тяжбы служебные окупили себя спустя столько лет.       Ободрительно улыбнувшись в ответ, комендант жестом потребовал адъютанта удалиться из кабинета, оставшись наедине со штандартенфюрером, дабы мелкая сошка не засвидетельствовала всей приватной беседы.       - Перейдем сразу к делу, герр Ягер, - комендант подпалил, наконец, зловонную сигару, - Ваша авантюра дорого обошлась Рейху.       Штейн, «Плясунья» и едва ли не жизнь отродья: Клаус из собственного кармана уплатил железную цену.       - Оберфюрер, конечно, будет недоволен, возможно, понизит Вас в звании, но... - Гримм принялся мерить кабинет шагами, приглядывая, кого бы из своих талантливых племянников определить на лакомый пост штандартенфюрера, - я могу похадатайствовать за Вашу шкуру.       Клаус едва не захлебнулся негодованием от такого заявления в свой адрес, старательно сдерживаясь от того, чтобы не нахмуриться в недовольстве.       - Что конкретно требуется от меня?       - Самая малость, пустяк, герр Ягер, - снисходительно прогнусавил комендант, - Да будет Вам известно - наша страна, при всем своем величинии, отчаянно нуждается в металле.       Больной даже вытянулся из ласкового плена подушек, наполовину оглушенный стуком собственного сердца в ушах и догадками. Неужели чаша сия, чаша страшная и ядовитая, не минует, и придётся испить ее сполна?       - Эвакуируйте свой танк. До завода Лейпцига тащить чермет нет нужды, - усмехнулся Гримм, - в лагере его и переплавим на нужды Рейха.       Так вот, что он должен сделать в откуп за сохранение регалий: предать огню «Плясунью» еще раз, будто за свою скоротечную жизнь она не заслужила, наконец, в покое покрыться ковром пестрящихся цветов под открытым небосводом.       - Для эвакуации необходим инженерный танк, - яростно возразил Ягер, еще цепляясь за надежду оставить прах «Плясуньи» дождям и ласковым ветрам, - по запросу ближайшая войсковая часть предоста...       - Нет. - Сурово оборвал его Вальтер Гримм, - Вы сделаете это своими силами. Возьмите экипаж и прислугу на свое усмотрение и решите, наконец, вопрос с металлоломом. И еще, - Гримм уже развернулся в сторону дверей, - если угодно, можете забрать останки... как его там? Если есть что хоронить.       

***

      Гараж гудел от голосов: слегка заикающегося, раскатистого басовитого и смешливого с присвистом. Дурной цигарочный дымок завис в воздухе, смешавшись с машинным маслом и порохом: сегодня они вновь задали недурную трепку «утятам» штандартенфюрера. Горделивые юнцы только с восьмого выстрела смогли инертным снарядом ударить по гусеницам Т - 34, такого же разбитного и вертлявого, как и его командир, но до башни даже не добрались в положенное время, за что заслужили укоризненный взгляд от коменданта.       Николай наслаждался той редкой минутой покоя, когда между пальцев еще дымится окурок, и Степан Савельевич вновь стравил старый как мир анекдот - ну что за благодать, если б не плен.       Внезапно оглушительный гогот обрубил поворот ключа в замке. Кто? Зачем? На сегодня советский экипаж уже исполнил свой долг, как добросовестный муж перед супругой, и до ближайшей пятницы Рейх в их услугах не нуждается.       Незваный гость - штандартенфюрер едва ли не заполз в гараж, придерживаясь за отвесные косяки при любой возможности. Господи, как за эти сутки он подурнел с лица: из кожи вытекли все соки, оставив после себя только обточенные временем морщины, острые скулы и синюшние мешки под глазами. Ягер медленно полз к ним навстречу, морщась при каждом шаге, будто любое движение причиняло боль, и его боровшееся за собственную жизнь тело почти проиграло в несправедливой битве.       Первым его встретило направленное прямо в голову дуло небезызвестного танка, уже отведавшего учебных боев. Всегда в присутствии Т - 34 Клаус испытывал невнятное покалывание в груди - первый предвестник тревоги, хотя захваченная машина ничем не отличалась от сотни таких же. «Отправить бы тебя в кузнечный горн» - зло думал про себя Клаус, с трудом переставляя ноги.       За ним по пятам засеменила Анна - свет в оконце для советских пленников. Девушка старательно прятала глаза и от хозяев этого, с позволения сказать, гаража, и от Ягера.       - Ба - а - а, - раздалась залихвасткая бравада, - никак начальничек пожаловал? Чем обязаны будем?       Демьян. Разумеется, Демьян. Кто еще может с такой злой ухмылкой смореть смерти в лицо?       Волчок не простил Ягеру ни разбитого носа, ни карцера для буйных, и теперь штандартенфюрер выслушает о себе все издевки на неизвестном языке, если прежде не укоротит пленнику язык за проявленную дерзость.       - Панзер капут, а? - В торжестве над бессильным надзирателем выплюнул Демьян.       Его безумно веселила мысль, что сейчас дракона можно подергать за хвост - не укусит: еще пару суток назад за сказанное его поцеловали бы три грамма свинца в грудь. В подернутых забвением глазах на секунду вспыхнула искра почти милосердного гнева: даже от пленников не укрылся факт гибели наперстницы штандартенфюрера, о чем и велись шумные пересуды, но Клаус простил ему сказанную глупость, ибо пленник не ведает, что творит.       Он пришел не за этим.       - Mir... ich brauche Ihren Captain.       - Мне нужен ваш капитан, - наскоро перевела Анна, глазами выискивая Ивушкина среди царящего беспорядка верстаков.       - Мыкола! - Окликнул через весь гараж Степан Савельевич.       На поднявшийся шум младший лейтенант выскользнул из - за кормы танка, уверенной поступью шагая к незваным гостям. Удивительно, что Ягер так скоро встал с постели: в воспоминаниях младшего лейтенанта еще свежа была картина свесившейся с кормы безвольной туши штандартенфюрера.       Беспокойство за здравие немца тонко укололо его куда - то между лопаток, но виду Ивушкин не подал, стремительно приближаясь к компаньону на одну ночь, последствия которой возможно, еще бились под отяжелевшей от влажности шинелью, если не вышли кровью.       Но Клаус вскинул руку в приказном жесте - стоять.       - Ты будешь участвовать в эвакуации погибшего танка, - оторопело перевела Аня полуслышные слова. Голос штандартенфюрера дал слабину, словно он едва мог шевелить языком.       - Мне нужен профессионал, - тише повторила переводчица за штандартенфюрером: ее голос оказался сильнее вымученного полушепота немца.       - Профессионал? - Переспросил Ивушкин, поднимая брови, - я тебе в могильщики нанимался, что - ли?       Анна с дурно скрытой паникой дала перевод, и Николай заметил, как по шее Ягера поползли некрасивые алые пятна вверх к лицу. Что ж, если штандартенфюреру угодно, он в сыру землю ляжет здесь и сейчас.       - Komm her!       С несвойственной ослабевшему на вид солдату силой Клаус выволок из гаража свою жертву, отдавая на съеденье окрепчавшим в последние дни ветрам.       - Легче - легче! - Запротестовал Ивушкин, когда нежданно крепкая пятерня ухватила его за загривок, - придушишь ведь!       Во взгляде штандартенфюрера не было ни признания, ни благодарности, ничего такого, что присуще страждущему в отчаянной помощи. Он упорно не желал видеть перед собою живого человека из плоти и крови, который поймет его боль, даже если не сможет её облегчить.       - Когда хоть? - Чуть обреченно решился задать вопрос Николай, стоило Ягеру отпустить его истрепанную поганой работой гимнастерку.       - Jetzt.

***

      Он застыл на холме, колыхающийся от любого порыва свирепых ветров подобием пламени свечи, бессильный перед личной трагедией.       Сил на большее, чем просто замереть статуей впереди стерегущей его горе «Молчаливой» не хватало. Глаза после бессонных ночей уже превратились в запавшие воспаленные ямы, в красноватой глубине которых тускло поблескивали турмалины. Посланный в разведку Николай вернулся с обещавшими всем, наконец, покой вестями, что резанули по сердцу Клауса ножом. И теперь штандартенфюрер был вынужден в одиночестве созерцать с высоты на чернеющую вдалеке точку.       Дабы удостовериться, что зрение после предыдущей проплаканной ночи ему не изменяет, Клаус дрожащими руками потянулся за биноклем.       Точно. Это она...       Копошащиеся в беспорядочном мусоре опаленного металла оборванцы из ближайшей деревни с удивлением обнаружили среди развалин нечто, отдаленно напоминающее безжизненный перст, протянутый к небесам.       - Это орудие? - Растерянно спросил у второго селянина мужчина, с присущей ему оторопью раскладывая по поясным сумкам детали.       Они впятером стервятниками искали среди развалин погибшей «Пантеры» ценившийся на вес золота катализатор, с которого при должном умении можно содрать щепотки палладия и пригодные для переплавки в деревенской кузнице листы салонной обшивки.       Когда в сторону улетели неинтересные мародерам разорванные трубы цилиндрических клапанов и поршневой группы, слух одного из копавшегося среди пепла и стали мужика напряг давно известный ему гул. Оторвавшись от поисков, он завопил, что есть мочи:        - T - A - A - A - A - Н - K!!!       Его товарищи тут же расползлись вшами кто куда, только бы пришедшая по живые души «Молчаливая» миновала их. Ее дрожащие гусеницы при каждом рывке поднимали фонтаны грязевых капель на размытой дороге, но подгоняемый чужим нетерпением водитель не мог позволить себе сбавить скорость.       Заместо Ягера на кормовой части мчащегося «Pz - IV» сидела лишь его жалкая посеревшая тень, мучительно вглядывавшаяся в пепельное поле, где последний холм скрывал то, что он отчаянно искал больше суток без сна и отдыха.       Он нашел их.       Искореженный остов: черный обугленный скелет того, что некогда «Плясуньей». Его отрадой и гордостью, на его памяти - прекраснейшей среди всех танцовщиц в огненных вихрях. Почерневшее от горя сердце сжало раскаленными тисками, когда Ягер проводил взглядом удирающих подальше мародеров: к их приходу они должны уже здорово обглодать кости «Пантеры».       - Стоп машина. - Команда капитана Вебера прозвучала непрично уныло: прежде улыбчивый хозяин «Молчаливой» ныне держал траур наравне с штандартенфюрером.       Когда до пепелища оставалась еще добрая сотня метров, Клаус спрыгнул на землю прежде, чем танк полностью оттормозился.       Подкошенные горем ноги совершенно не держали его на ходу, но он, шатаясь, побрел через пепельное поле, каждым шагом в кованых сапогах поднимая белесые облачка. Запах гари и перегоревшего топлива мгновенно просочился в легкие, не давая вздохнуть полной грудью.       Перед его взором предстали обугленные останки бронелистов «Плясуньи», завалившиеся под холмом безобразной грудой металла, и отрубленная секирой взорвавшегося боекомплекта башня обнаружилась тут же.       Вглубине души Ягер был благодарен, что она не горела: гибель от взрыва настигла «Пантеру» почти мгновенно.       Штандартенфюрер в растерянности обошел черневшие порохом развалины танка, и оголенная рука безвольно скользнула по оторванному погону капитанской башни: давным - давно он знал, насколько он был крепок, что мог стерпеть любые удары судьбы.       Прямо перед ним лежит посмертное доказательство собственной ничтожности: кто есть Клаус Ягер без танка? Всего лишь жалкий в бремени своих страстей человек, ибо истинный управитель пламени и металла шагнул в огенную пасть вместе с «Плясуньей». Обессиленный, он упал на колени в окружении пепельной вуали, непременно осевшей на темной форме.       Огонь оставил после себя только чёрные рёбра подвески, выгнутые в небо подобно костям допотопного чудовища. Смрад нагара и пепла смешался здесь со сладковатым запахом человеческой плоти, когда её забирает огонь.       Ягер с привычной механической точностью пролез в обломки без страха порезать руки об заостренные края рвани металла, хотя каждая кость знала правду: среди углей, лежит то, что искать явно не следует.       За ним по приказу Вебера проследовал Николай. Ивушкина штандартенфюрер выдернул на поисковые мероприятия почти сразу: один подписанный приказ о привлечении крутонравого узника, к неудовольствию коменданта, опустился на стол. Пленников редко привлекали к таким работам, не доверяя унтерменшам священное прикосновение к останкам павших, но Ягер понял, что без зримого присутствия младшего лейтенанта он рискует потерять рассудок: тень Николая всегда поднимала в нем гордый настрой и злость, как в ту роковую для обоих встречу под Нефедовкой.       Стоило штандартенфюреру расторопно махнуть рукой, как младший лейтенант тут же без лишних слов запустил испещеренные язвочками и синяками руки в груды опаленного металла.       Наблюдавший за поисками непонятно чего экипаж «Молчаливой» ждал их вдалеке, не смея произнести ни слова: капитан Вебер сам раздал всем огонь, дабы поскорее отвлечь полных недовольства мужчин от происходящего. Даже ветер, казалось, в смущении перед чужим горем перестал трепать осевшие от влажности шинели.       Внутренности павшей «Плясуньи» еще излучали остаточное тепло, как от подстрелянной на охоте дичи. В немногословной компании Николая Ягер продирался сквозь искореженные листы разрушенного боевого отделения, одними беспокойными глазами выдавая желание утопить отчаяние в дисциплине, как и всегда.       Не смея нарушать чужую суетливую сосредоточенность, Ивушкин поднял огромный кусок того, что было ранее ни чем иным, как правой передней стойкой. Едва удерживаемая стальная громадина замерла в воздухе силами его натруженных рук, обнажив под собой искомое.       - Я... Клаус... - Послышался глуховатый призыв.       Даже несмотря на разделявшие их пепел и целую жизнь, в это мгновение Николай не смог бы сейчас назвать своего мучителя ни по фамилии, ни по званию.       Еще дымящиеся останки нашли покой в углублении бывшего водительского отсека, скрюченные огнем. Огонь пожрал Геремунда Штейна почти без остатка, выплюнув напоследок оплавленное вокруг фаланги пальца серебряное кольцо, левую ступню - очевидно для Рутта, и номерной жетон.       Ивушкин увидел его первым.       Металлический диск, едва узнаваемый, обвис на окислившейся цепочке в окружении беспорядочной мешанины костей и горелой плоти. Фамилия, звание, номер войской части: вот и все, что осталось от престарелого сержанта на службе штандартенфюрера.       Прежде его терзало гадливое желание сделать Ягеру больно, только бы фашистская гадина помучалась подольше, но теперь... Николай бы тихо накрыл останки, только бы погруженный в поиски по соседству с ним Клаус не узрел этого ужасного танца костей посреди пепелища. Но рука Ягера вперед его ожиданиям, едва заметно дрожа, потянулась к костям.       Пальцы мужчины, жесткие и уверенные в подписании приказов на ликвидацию, теперь подрагивали, словно принадлежали чужаку. Ни время, ни ливень не убавили жара металлу. «Штейн Геремунд Максимилиан» гласила оплывшая надпись на жетоне. Шестьдесят четыре года Штейн прошагал на этой земле, единолично воспитав едва ли не треть всей гордости бронетанковых войск Рейха. Пока в сознании Ягера еще не затих его громоподобный смех и нажитая горем мудрость, он пронесёт сквозь века воспоминания о наставнике в нелегком искусстве жизни.       Когда - то старик сам отказался шагать по карьерной лестнице, благодушно уступив место своему вероломному и еще не прижившему шрамы юному воспитаннику. «Почти штандартенфюрер» сам ходил с гордостью в подчинении у достойнейшего своего ученика, ни секунду не сомневаясь в выборе: кадет Николаус Ягер станет после него следующим мастером над огнем и сталью и передаст знания уже своему преемнику: такой порядок жизни будет идти тысячу лет после, как и до него.       От напряжения желваки под скулами запульсировали с новой силой, будто Ягер хотел стереть втруху зубы, но он не позволил себе издать ни звука, дабы Николай не удостоился чести наблюдать за треском своей души.       - Алес... алес гут? - В подозрении Ивушкин скосил глаз на немца.       Леденящие душу глаза напротив, точно у смерти взятые взаймы, теперь поблескивали сомнительной влагой, размывшей воспаленную красноту. Молчание среди огня и пепла показалось Николаю громче, чем любое рявкание штандартенфюрера на собачьем языке и собственные крики в пыточных. Ни капли сочувствия сгоревший фриц отнюдь не заслуживает, нет, но Ивушкина по - тревожному смутили задушенные в горле слёзы, кои штандартенфюрер не позволил себе пролить.       Он же Николай, по святцам названный в честь Мир Ликийских чудотворца - «болящим врач и плачущим веселие», но он недостоин облегчить страдания штандартенфюрера со своей самой низкой высоты даже прикосновением.       - Упокой, Господи, его душу... - Едва различимо пробормотал Ивушкин дежурные слова заупокойной молитвы: его не заботило, какой веры был погибший, чей жетон мягко опустился в карман штандартенфюрера.       Экипаж вновь приковал цепями оплавленный остов «Плясуньи» к «Молчаливой», волоча поглумленные мародерами останки к лагерю. За их спинами остались только едва ощутимое дуновение ветра, ласково подхватившее прах и пепел.

***

       Fernes Donnergrollen hallt, Eine traurige Stimme schallt, Meine Sonne schmilzt in Wolken fort, Träume trägt sie überall...       Звук собственого пения едва ли мог расшевелить подернутый забвением разум Клауса, но он заставил себя продолжить, даже когда запнулся два раза:       Wir sind verbunden, Schwester, Schicksal führt, Zwei Sterne in der Nacht, allein, Über uns ein lichter Pfad geführt, Darunter Tiefen, dunkel Sein.       Aus dem Feuer kamen wir einst her, Im Feuer werden wir vergehn,       Vater ruft von ferne her Mit der Stimme müder Stern, Das Leben flieht wie Wolken leer, Und Traurigkeit bleibt tief und fern.       Aus dem Feuer kamen wir einst her, Im Feuer werden wir vergehn...       Штандартенфюрер - ярый приверженец старых традиций, скорбел как древние германцы: печальной песней в честь каждого павшего воина. Одиннадцать раз он отпевал неповторимые заупокойные провожания для каждого своего капитана, но сегодняшняя песнь пролилась для «Плясуньи». Кто, как не капитан, мелодией своего голоса упокоит ее дух?       Он вновь безрадостно восседал за своим троном, опустив руку туда, где под сердцем зарождалась едва не отданная в откуп за гордыню жизнь. Казалось, сами небеса оплакивали его потери, уже второй день после эвакуации останков проливая дождливые слезы. Так даже лучше: ничего у Клауса не осталось - все выплакал.       Неуверенный стук в дверь нарушил беспорядочный ход мыслей.       - Войдите, - пригласил штандартенфюрер, не оборачиваясь. Голос его остался ровным, словно Ягер сумел собрать все осколочки себя в единое целое.       Юный его наводчик Евгений - маленькая кельнская гордость капитана, едва встретившая девятнадцатые именины, появился на пороге кабинета с измятым и опухшим лицом.       - Герр ш - штандартенфюрер, разрешите обратиться...       Клаус, наконец, обернулся на подозрительно дрогнувший голос юнца. Несмотря на еще отдающую тонкостью боль и мигрень, в помутневших глазах Ягера появилась острая внимательность - наводчик пришел к нему не просто так.       В ответ на обращение он едва заметно кивнул, не желая проронить ни слова - пусть говорит Евгений.       - Священник... священник уже прибыл. Как В - вы и приказали.       Голос юноши дрожал, словно язык спотыкался о невидимые препятствия.       - В - в - вся часть выстроилась... все ж - ж - ждут...       Не в силах более держаться с достоинством младшего офицера, Евгений проглотил последние слова.       Какой же он все - таки ребенок. Испуганный, растерянный, при первых погонах ребенок.       Дабы не напугать его, Ягер плавно поднялся со своего кресла, старательно пытаясь скрыть саднящую боль за собственными искривленными в муках губами.       Он не проронил ни слова.       Достаточно было лишь заключить чужого ребенка на полголовы выше себя в объятия без условностей рангов и званий. Между мужчиной и юношей вдребезги разбилась вся уставная дисциплина, ведь Евгений, вцепившись в китель капитана, с уже несдерживаемыми рыданиями уткнулся в вовремя подставленное плечо. И Клаус не отпустил чужого и одновременно своего ребёнка - скорбь их стала единой.

***

      Кресты и простые таблички кладбища офицеров стояли онемевшими свидетелями прошлых битв. Ягер всегда имел собственное мнение относительно любого вопроса, даже о том, где найдет последний приют Геремунд Штейн, и комендант, к вящей радости, не стал противиться, разрешив провести погребение сержанта на недоступном при жизни офицерском кладбище Ордуфа.       - Покойся с миром, Геремунд, - слова священника улетели в холодный воздух, исчезая в никуда, - да хранит его душу Господь в небесных чертогах. Геремунд был верным солдатом и другом. Земля, которая породила его, примет бренный прах, ибо память, преданность, верность будут жить в наших сердцах.       Окруженный сослуживцами, штандартенфюрер замер каменным изваянием перед гробом с одним лишь подношением в виде ступни и номерного жетона на дне. Штейн был для него не просто наставником: он проложил каменный мост между зеленым салагой и штандартенфюрером, от одного вида которого слабели армии и преклоняли колени народы.       - Сегодня мы провожаем в последний путь Геремунда Штейна: достойного солдата и наставника, истинного потомка арийцев, - старик в рясе недобро скосил подернутый старческой пленой глаз на Ягера, - кровь его была чистой и праведной, как у солдата Всевеликого Рейха. Как добрый католик, он не позволял себе премерзкого греха и невежества, не мешал свою кровь с недостойными...       Собранные на траурной мессе сослуживцы постепенно перевели три десятка пар глаз на штандартенфюрера: отнюдь не такого внимания к своей персоне он ждал на похоронах.       Сочащуюся ядом паузу разбил невнятный шум по левое плечо - Тилике, как распоследний идиот, зашелся в припадке истерического смеха, едва пряча хохот в ладони. Тогда уже укоризненные взгляды приковались к умалишенному адъютанту.       - Помяни, Господи, деяния его праведные, и прости ему прегрешения вольные и невольные, - наскоро закончил священник, вновь забирая внимание сгустившегося офицерского состава.       Ветер прогулялся шумной поступью среди крестов, с ленцой колыхая навесные таблички. Такое мерное звяканье металла вместе с траурной мессой постепенно вводило Клауса в блаженное забытие. И вдруг голос адъютанта над ухом выдернул штандартенфюрера из несбывшихся грез.       - Герр Ягер, Вас ждут.       Штандартенфюрер моргнул, словно пробуждаясь из кошмара.       - Miror Si Stein beatus esset, dum ipse servivit mihi tot annis? - Он снова перешел на классическую латынь, не желая быть понятым остальными.       - Non est tempus, Herr Jaeger... Vos postulo magis quam umquam, - чуть слышно ответил адъютант.       Согбенные фигуры были тому подтверждением: молодые унтер - офицеры липли друг к другу, страшась дождя и пронизывающего до последней нитки ветра, и стоящие позади будушие выпускники бронетанкового училища при лагере старательно пытались скрыть зазорное шмыганье носами.       - Interfice puerum in te - et nascatur homo, - произнес Клаус одними губами пронесенное сквозь годы наставление от своего учителя.       Под склоном кладбища похоронную процессию стерегла печальная стража экипажей «Молчаливой» и «Фриюгг», наскоро отмытых от налипших комьев грязи и пепла. В ожидании команды оба капитана приказали возвести до этого несшие смерть танковые орудия к небесам в молитве, ибо сегодня траурный залп станет последней песней в честь покойного.       Никакая скорбь этого мира не может побороть того предельно простого факта, что Николаус Ягер был и есть штандартенфюрер: непокорный, несгибаемый, непреклонный.       - Тан... - прочистил горло Ягер, но голос предательски застрял в глотке.       Откашлявшись, он повернулся к ждущим его приказа останкам личной дивизии. Отныне «Две сестры» в смятении ждали команды, попеременно обмениваясь понурым гулом двигателей.       Адъютант безмолвной тенью отступил на шаг ближе к толпе, позволяя начальнику собраться с последними мыслями. Позади оставшиеся члены экипажа Ягера сжались вкучу, будто без павшего своего товарища рисковали рассыпаться бренным пеплом под дождевыми каплями.       Клаус попытался вновь позвать ее, как в старые времена. Закрыл глаза и представил окованную железной чешуей шкуру, хитрый изгиб ее перескопа в вечно застывшей ухмылке, но на властный призыв никому более не суждено ответить.       Видимо боль станет вечным его спутником: приступ искрометной рези молнией проскочил от затылка через правое ухо к шрамам, угнездившись глубоко во впадине правого глаза, еще и ноющее потягивание между бедер напомнило о страдающем не хуже родителя отродье.       Ягер рывком отвернулся ото всех, громогласно объявляя команду:       - Танки! Залп!       На мгновение - мертвое молчание.       Первый холостой залп в небо разодрал тишину надвое, и к нему с секундной задержкой присоединился второй. Громоподобные выстрелы громче треска раскалывающегося камня отгремели над кладбищем, отдавая последние почести Геремунду Штейну: отцу, воспитателю, «почти штандартенфюреру».