Неотправленные письма

Верлен лежал на жёсткой кушетке, положив руку под голову, и пусто глядел в потолок. На нём виднелись трещины от облупившейся штукатурки. Впрочем, ничего нового, как и всегда. В этом месте не происходило ничего с тех пор, как он попал сюда. То, что было снаружи, его давно не интересовало. Счёт дням уже давно потерялся, поэтому можно было назвать только примерные сроки нахождения в этом сыром подвале. Хотя, кто вообще спросит об этом? Единственные собеседники Верлена — листы бумаги. Им можно доверить любую сокровенную мысль. О некоторых из них даже сам Поль не подозревал. Однако никто никогда не прочитает эти стихи, не скажет ему, что в них не так, какая рифма подошла бы лучше. Сам Верлен не сумеет поделиться сокровенным смыслом этих строк ни с кем больше. Единственный человек, способный понять всю суть уже находился глубоко под землёй. Именно он научил Верлена тонкостям литературы. Однако сожалений о его кончине не было. Поль попросту считал их пустыми. Они всё равно ничего не исправят, никого не вернут. Даже если бы он остался с ним во Франции, то в конце концов, случилось бы что-то иное. Рано или поздно предательство достигло бы Рембо выстрелом в спину. История всегда циклична, ничто не происходит просто так, события имеют тенденцию повторять себя. Когда-нибудь и его предадут так же. Верлен прикрыл глаза и поднял руку к потолку, словно пытаясь дотянуться до чего-то недостижимого. Кто может сделать это? В мире не осталось близких ему людей. Хотя нет, один был, однако, вряд ли он захочет видеть его, поэтому можно тихо доживать свои дни в подвале. Вернее сказать, гнить здесь дальше. Долго ли разум сможет оставаться ясным при таком раскладе? Даже если ему и суждено сойти с ума, Верлен сполна заслужил подобную участь. Жаль конечно, что жизнь, подаренная Рембо оборвётся таким образом. Однако Верлен её не заслужил. Чем он был лучше? Поль выдохнул, прикрыв лицо рукой. В голове мелькали обрывки строк написанного стихотворения. Стоило бы убрать со стола смятые листки с неудачными вариантами, чтобы не превратить это место в свалку. Такие мелочи, пожалуй, и держали его на плаву, иначе бы Верлен с головой нырнул в пучину отчаяния. Однако где-то внутри было смутное чувство того, что сил на такие простые действия остаётся всё меньше. Пустота пожирала его. Он открыл глаза и сел на кушетку. Он оставался в таком положении долго, пока не услышал слабый шорох бумаги. Поль медленно поднял голову, думая, что это подвальный сквозняк. Однако в следующую минуту глаза его заблестели ярче. Совсем как тогда, Верлен не мог поверить в реальность происходящего. Ноющее от глухой тоски сердце замерло. Около стола стояла высокая статная фигура, которая плавно провела изящными пальцами по одному из листов, а потом с интересом поднесла один из них к глазам. Горло сдавило. Не в силах сказать и слова, Поль порывисто поднялся, способный лишь рвано выдохнуть. Фигура обернулась. Её чёрные словно смоль волосы распались по плечам. Бледные губы тронула слабая улыбка. Сомнений не было: это Рембо, но…как? Взгляд Верлена прошёлся по нему, словно бы выискивая подвох. Всё это не могло быть реальным, здесь точно есть какой-то подвох. Поль приблизился, чувствуя, как подгибаются колени. Он сглотнул тяжёлый ком, болезненно оцарапавший горло и хрипло произнёс: — Это…сон? Иначе бы это назвать у него не вышло. Фигура Рембо мягко улыбнулась: — А ты хочешь, чтобы это им было? — уклончиво ответил тот. Всем трепещущим от волнения сердцем Верлен желал, чтобы происходящее хотя бы на мгновение стало реальностью. Чтобы он был тут, чтобы вновь коснулся его, заговорил с ним, даже проклиная последними словами. Однако то, что сейчас стояло перед ним не могло быть Рембо, вопреки всем здравым и не здравым смыслам. Неужели, Поль всё-таки сошёл с ума? А это — плод больного воображения? Но когда всё успело произойти? Не отрывая взгляда от фигуры человека, он прошептал: — Нет. Рембо улыбнулся, вернее улыбнулось то, что им сейчас являлось. Это не мог быть его напарник по ещё одной простой причине: Артюр не переносил холода, и всегда укутывался в несколько слоёв одежды даже в тёплую погоду. Сейчас же на нём была лишь рубашка с корсетом и брюки. Не было даже тех самых кожаных перчаток, в которых пальцы у него всё равно коченели. Подойдя ещё на шаг, Верлен неопределённо махнул рукой, сказав: — Ты без перчаток. Фигура лишь моргнула в ответ, а потом расплылась в виноватой улыбке: — Ты знаешь, здесь как ни странно совсем не холодно. — Здесь? — переспросил Верлен. — Да, — Рембо с тихим шорохом провёл пальцами по стопке пожелтевших листов. — Скажи, — продолжил он, взяв один из них, — ты сам написал все эти письма? — Да, — Поль подошёл к нему вплотную и аккуратно выхватил одно из них, опустив глаза. Рембо, будто бы не обращая на это внимания, взял другое. Они стояли друг напротив друга, держа каждый по письму в руке. Верлен взглянул на потрёпанный лист и просьба сама сорвалась с губ: — Не мог бы ты… — слова застряли комом в горле, — прочесть мне одно из них вслух. Лицо Рембо вытянулось, а затем на нём снова расцвела такая привычная и родная сердцу нежная улыбка: — Разумеется, если ты того желаешь. — Желаю, — не отрывая взгляда от стихотворения, произнёс тот, забрал у Артюра лист, взамен подав другой, который был в стопке. Его янтарные глаза заскользили по строчкам, будто бы слегка касаясь. Верлен никогда не видел зрелища прекраснее. Рембо был для него непостижимым в своём понятии искусством, настолько далёким, но таким близким, что протяни руку — всё равно не сумеешь дотронуться. Достаточно лишь провести кончиками пальцев по поверхности, чтобы оно рассыпалось в прах. Исчезло в красном смещении, совсем как той ночью. Меланхоличный голос заструился, словно нежная мелодия: — Ты знаешь, мудрецы с издавних пор мечтали (Хотя задача их разрешена едва ли) На языке небес прочесть судьбу людей И связь у каждого найти с звездой своей, Насмешки злобные в ответ им раздавались, Хоть часто те смешны бывали, кто смеялись!.. Но тайна страшная пленила разум мой, Я знаю, кто рожден под вещею звездой Сатурна желтого, столь чтимого волхвами, Тому Судьба грозит несчетными скорбями: Смутится дух его тревожною мечтой, Бессильный разум в нем замолкнет пред судьбой, И ядовитою, горячею волною Польется кровь его кипящею струею); Тоскуя, отлетит на небо Идеал, И повелит Судьба, чтоб вечно он страдал, Чтоб даже умер он, терзаясь бесконечно (Ведь можно допустить, что здесь ничто не вечно), Тому влияньем чар от века предрекла, Увы, всю жизнь Судьба, безжалостна и зла, — последняя строчка словно бы растаяла у него на устах. Рембо опустил плечи, взглянув на него и промолвил, будто жалея: — C'est triste. Верлен поджал губы, аккуратно забрав лист, и ответил: — Oui c'est le cas. После чего он подошёл к столу, разбирая стопку бумаг, а потом подал Рембо другой лист: — Может быть, это…? Артюр с интересом осмотрел его и на лице появился живой интерес. Совсем как в прошло, когда они, желая скоротать долгие вечера, искали интересные книги, стихт. Поль протянул дрожащую руку, желая коснуться тонкого запястья, но остановился. После чего прокашлялся, предложив: — Присядь. Рембо взглянул на него и затем на лист. Он прошёл вперёд, опустившись на кушетку и дождался, пока Верлен сядет рядом с ним. Лишь после этого его губы приоткрылись, начав читать написанное: — В старинном парке, в ледяном, в пустом, Два призрака сейчас прошли вдвоем. Их губы дряблы, взор померк, и плечи Поникли, — и едва слышны их речи. В старинном парке, в ледяном, в пустом, Две тени говорили о былом. — Ты помнишь ли, как счастье к нам ласкалось? — Вам нужно, чтоб оно мне вспоминалось? — Все ль бьется сердце моему в ответ? Все ль я во сне тебе являюсь? — Нет. — Ах, был же миг восторга небывалый, Когда мы губы сблизили? — Пожалуй. — О, блеск надежд! О, синева небес! — Блеск в небе черном, побежден, исчез. Так в бурьяне они брели устало, И только полночь их словам внимала, — Артюр смягчился, коснувшись груди. Произведение явно пришлось по вкусу. Он посмотрел на Верлена, который всё это время не сводил глаз с его изящно очерченного профиля. Опустил руку с листом себе на колени, а потом тихо произёс: — Такое красивое…словно признание в любви. — В любви… — Поль не сумел продолжить фразу. По телу прошла мелкая дрожь. Кожа покрылась мурашками. Глаза застлало мутной пеленой. Он отвернулся, прикусив губу, и с трудом проговорил: — Да, пожалуй, так и есть. Рембо коснулся его ладони, заставив вздрогнуть. Верлен резко обернулся, ощутив тепло. Как такое может быть возможно? Человек, который когда-то давно был ему другом, мёртв. Рука не может быть тёплой. Неотрывно глядя на него, тот просипел: — Что со мной? — Верлен даже не пошевелился, хотя желал того. Приблизиться, коснуться, убедиться, что он был настоящим. Но нет. Вместо того, чтобы объясниться, они сидели здесь, попусту проводя время. А был ли толк говорить с призраком? — Я умер? Сплю? Почему вижу тебя? После стольких лет разлуки. Разве может такое быть? Артюр не ответил ни на один заданный вопрос. Лишь мягкая улыбка коснулась бледных губ. Рука коснулась груди, чувствуя биение сердца. Смутная печаль разрослась внутри. Тоска распространилась, словно корни многолетнего дерева. Поль поджал губы, осторожно обхватил запястье Рембо, потянулся, чтобы сжать плечо. Это было реально. Слишком. Но как только его разума коснулось это сладкое убеждение, рука схватила пустоту. Это заставило очнуться, вернуться в реальность, в которой он жил последние несколько лет. Верлен по-прежнему сидел на кушетке, даже не двинувшись с места. Подвальный сквозняк всколыхнул скомканные листы бумаги, которые продолжали валяться на полу. Поль растерянно огляделся, уже собираясь тихо позвать его, но вовремя опомнился. Тут никогда никого не было. Лишь он один, наедине с письмами. И прекрасный, недостижимый сон. Лишь человек способен на такое. Ему ли теперь рассуждать о том, что из себя представляет его истинная природа?