Будьте осторожнее со своими желаниями

      Холодный пол хижины вдавливал щепки в голую кожу Ту Тайма. Он лежал, раскинувшись, и смотрел в потолок, сложенный из черных, будто обугленных, досок. В горле стоял знакомый металлический привкус тревоги, а по всему телу ныли свежие синяки — подарки от последнего раунда.       Телепортация всегда была внезапной, часто болезненной, как рывок за крюк под ребра. Один миг — ты в относительной безопасности этих стен, следующий — ты бежишь по раскаленным дюнам стеклянной пустыни, а за спиной слышится мерный, неумолимый стук шагов.       Правила были просты: выжить от звонка до звонка. А потом — вернуться сюда, в хижину, чтобы ждать следующего раунда. И так по кругу. Вечность.       Ту Тайм перевернулся на бок, чувствуя, как перья на его хвосте беспомощно шуршат по полу. Он зажмурился, пытаясь стереть из памяти образ, преследовавший его даже здесь, в относительном покое: Азур. Но не тот Азур, с мягкими карими глазами и теплыми руками, а тот, в которого он его превратил. Существо, покрытое черной, живой смолой, с горящими фиолетовыми точками вместо глаз и четырьмя гибкими тентаклями за спиной.

"Инцидент".

      Воспоминания обжигали изнутри. Ту Тайм снова и снова прокручивал в голове тот момент. Безумный блеск в своих собственных глазах, дрожь в руке, сжимающей ритуальный кинжал. Доверчивый, любящий взгляд Азура. И… отсутствие сопротивления. Сильный, могучий Азур мог бы сломать его пополам, хотя б попытаться отбиться, но он не стал. Он принял лезвие в свою грудь, как принимал все от Ту Тайма — с безграничной верой. А потом — агония, кровь, осознание содеянного. И тьма.       Теперь Азур был Убийцей. И каждый раз, когда он настигал одного из них в полях, его жертва не умирала по-настоящему — ее просто возвращало сюда, в хижину, с обновленными шрамами и притупленной волей.       Ту Тайм не выдержал. Он вскочил на ноги, его худощавое тело напряглось, как струна. Ему нужно было прочь. Из этих стен, пахнущих страхом и тревогой. Он метнулся к двери и выскользнул наружу.       Лес, окружавший хижину, был неестественно тихим. Воздух был густым и сладковатым, будто пропитанным испарениями гниющей амброзии. Деревья стояли кривые, с ветвями, скрученными в немые мольбы. Ту Тайм шел, не разбирая дороги, погруженный в пучину собственных мыслей. Он зашел так далеко, что хижина скрылась из виду, поглощенная мрачной чащей.       Наконец, силы оставили его. Он опустился под корнями огромного, почти черного дерева, похожего на спрута, и схватился за голову. Крылышки нервно задрожали. — Я сожалею. Я сожалею. Я сожалею.       Это была его единственная мантра. Покаяние, которое уже ничего не могло изменить. Он думал о тепле его руки на своей щеке, о том, как тот смеялся, запрокидывая голову, о запахе старой кожи его шляпы и сухих трав, который всегда от него исходил. Теперь от него пахло озоном и холодной сталью. — Вот бы Азур был сейчас рядом, — прошептал он в пустоту, сам не ожидая от себя этих слов. Это была не молитва, не надежда. Это был стон израненной души.       Из-за спины, из самой тени дерева, раздался голос. Низкий, вибрирующий, пропитанный ядом и знакомым тембром, от которого сердце Ту Тайма замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. — Я так рад, что наши желания совпадают.       Рефлекс сработал быстрее мысли. Ту Тайм рванулся было вскочить, но что-то быстрое и склизлое ударило его по ногам. Он с грохотом рухнул на землю, и в тот же миг упругое щупальце обвилось вокруг его лодыжки, подняв его в воздух вниз головой. Мир перевернулся. В ушах зазвенело от столь резких движений.       Перед ним стоял Азур. Его черные волосы, казалось, впитывали в себя весь скудный свет этого места. Фиолетовые глаза горели холодным огнем из-под полей шляпы, на которой теперь зияло лицо искаженное злобой. Темная жижа медленно стекала по его телу, и четыре тентакля извивались за его спиной, словно живые, самостоятельные существа. Один из них все еще держал Ту Тайма в подвешенном состоянии.       Инстинкт выживания заставил Ту Тайма потянуться за пояс, где всегда находился его кинжал — тот самый, ещё полученный в культе. Но его рука схватила пустоту. Азур, не двигаясь с места, лишь усмехнулся — коротко, беззвучно. Другое щупальце держало в своем хватке злополучный клинок, играючи вертя его перед лицом пленника. — Не это ли ищешь — его голос был лезвием, обернутым в шелк. — Привык решать все ударом в спину, да?       Ужас парализовал Ту Тайма. Но сквозь него прорвалось что-то иное — отчаяние, копившееся вечность. Он перестал бороться, безвольно повис вниз головой, его растрепанные волосы почти касались земли. — Я люблю тебя.       Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительнее любого крика. Щупальце, державшее его, дрогнуло. Фиолетовые глаза расширились. Маска холодной ярости на лице Азура дала трещину. — Что? — это был не гневный рык, а сбитый, почти потерянный шепот. — Я люблю тебя, Азур, — повторил Ту Тайм, и слова полились рекой, которую он так долго держал в себе. — Я… я так и не сказал тебе тогда. Был слишком ослеплен фанатизмом, слишком глуп, чтобы понять, что настоящее счастье — не в ритуалах, а в… в каждом моменте, что мы были вместе. Я убил не для вечной жизни. Я убил наше вечное "сейчас". И я сожалею. Каждый миг. Каждый день в этой проклятой хижине. Я люблю тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас.       Он замолк, задыхаясь. Его бледное лицо пылало от стыда и странного облегчения в душе. Он видел, как тентакли Азура замерли. Как его кулаки медленно разжались. В его глазах бушевала война — ярость сталкивалась с чем-то старым, глубоко запрятанным.       Азур медленно приблизился. Щупальце осторожно опустило Ту Тайма на землю, но не отпустило его лодыжку, словно не доверяя ему. Он встал над ним, огромный и темный, заслоняя собой все. — Ты… Ты смеешь… после всего… — голос Азура срывался. Он наклонился ниже, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Ту Тайма. — Ты говоришь это сейчас? Здесь? — Где же еще? — тихо ответил Ту Тайм. — Мы мертвы для всех, кроме друг друга, Азур. Это все, что у нас осталось. Правда. И боль.       Их взгляды встретились. В фиолетовой бездне глаз Азура Ту Тайм увидел не ярость, а такую же бесконечную, неприкаянную боль. Ту самую, что гложила его изнутри.       Азур рухнул на него. Но это не была атака. Это было падение. Его губы грубо, почти жестоко нашли губы Ту Тайма. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй-битва, поцелуй-обвинение, поцелуй-отчаяние. В нем была горечь сожалений, соль невыплаканных слез и яростная, неистребимая жажда.       Ту Тайм ответил с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя под перчатками холодную, скользкую жижу, покрывавшую его кожу. Он не боялся. В этот миг он был готов принять все. Даже смерть от его рук.       Но смерть не пришла. Пришло нечто иное.       Азур оторвался, его дыхание было тяжелым, пар вырывался из его легких клубами в холодном воздухе. Его глаза пылали. — Ты мой, — прошипел он, и в его голосе звучала не только собственническая ярость Охотника, но и сломленная нежность потерянного любовника. — Ты всегда был моим. Даже когда ты украл у меня жизнь.       Еще одно щупальце скользнуло по бедру Ту Тайма, задирая низ его боди. Холодная упругость прикосновения заставила его вздрогнуть. Другое обвилось вокруг его запястий и, с силой, но без причинения боли, прижало их к холодной земле над головой. Он был полностью обездвижен, отдан на милость Азура и его щупалец. — Азур… — попытался сказать он, но его губы снова были покорены.       Пока Азур целовал его, почти выжимая из него душу, тентакли начали свою работу. Они были не просто орудиями захвата — они были продолжением Азура, его ярости, его тоски, его желания. Одно из них скользнуло под его боди, и прохладная, упругая плоть прикоснулась к его соску, заставив Ту Тайма выгнуться от неожиданности. Другое медленно, с мучительной неспешностью, стащило с него серые штаны, обнажая бледную кожу.       Воздух был холодным, но прикосновения щупалец казались обжигающими. Они исследовали его тело с хищным любопытством — скользили по внутренней стороне бедер, сжимали их, обвивались вокруг талии. Одно из них, более тонкое и гибкое, дотянулось до его лица и провело кончиком по его губам, словно прося разрешения войти. Ту Тайм, опьяненный происходящим, открыл рот, и щупальце проникло внутрь. Это было странно, интимно и порочно. Он чувствовал его солоноватый вкус, его пульсацию. Оно не было грубым, оно ласкало его язык, не давая ему говорить, оставляя ему только возможность стонать.       Азур в это время спустился ниже. Его губы и язык повторяли путь щупалец, оставляя на бледной коже Ту Тайма влажные, горячие следы. Он кусал его шею, ключицы, грудь, оставляя не просто синяки, а темные, почти лиловые отметины. — Ты видишь это? — Азур прошипел, его голос был хриплым от страсти. — Это мои следы. Только мои. Как и шрам на моей груди — твой.       Ту Тайм мог только мычать в ответ, его тело трепетало под этим двойным натиском — физическим от Азура и тактильным, всеобъемлющим, от его тентаклей. Одно из щупалец обвилось вокруг основания его возбужденного члена, сжимая и отпуская в ритме, противоположном сердцебиению. Другое, более тонкое, скользнуло ниже, к его входу.       Он напрягся. Прикосновение было холодным и чуждым. Но Азур поднял на него взгляд, и в его фиолетовых глазах Ту Тайм увидел то же отражение своей собственной муки и желания. — Расслабься, — приказал Азур, и его голос впервые зазвучал почти по-старому, по-доброму. — Я не причиню тебе вреда. Никогда.       Щупальце не было сухим. Оно выделяло какую-то скользкую, прохладную субстанцию, которая облегчала проникновение. Оно двигалось медленно, нежно, ввинчиваясь внутрь, растягивая его. Ощущение было невыносимо интимным и порочным одновременно. Это было не просто проникновение, это было заполнение. Заполнение пустоты, которую он носил в себе с того самого дня.       Когда щупальце достигло нужной глубины, оно замерло, пульсируя изнутри. В тот же миг Азур, не снимая штанов, но освободив свое собственное возбуждение, прижался к нему. Он вошел в него резко, одним мощным толчком, вырывая у Ту Тайма глухой, перехваченный стон.       И началось движение. Синхронное, почти ритуальное. Азур двигался в нем в таком темпе, что каждый толчок будто говорил: "Ты предал меня, ты убил меня, но ты мой". А щупальце внутри него пульсировало и слегка изгибалось, находя ту точку, что заставляла сознание Ту Тайма уплывать в белое ничто. Другое щупальце продолжало работать с его членом, сжимая и стимулируя его в идеальном, невыносимом ритме.       Тело Ту Тайма было натянуто, как лук. Он был полон им. Азуром. Его Азуром. Его плотью, его волей, его болью. Щупальца, обвивавшие его конечности, лишь усиливали ощущение полной власти, полного подчинения и… странного освобождения. В этом порочном акте не было места лжи. Была только боль, плоть и пронзительная, искалеченная правда их чувств.       Он не мог больше сдерживаться. Его стоны превратились в рыдания, в бессвязные признания, в мольбы. Он кончил, его тело содрогнулось в мощной судороге, белое семя окрасило темную землю. Спазм внутри был настолько сильным, что он почувствовал, как щупальце внутри него пульсируя в ответ, изливая прохладную жидкость, заполняя его.       Азур, почувствовав это, издал низкий, гортанный стон и достиг своего пика, изливаясь в него с такой силой, будто пытался выжечь изнутри память о предательстве.       Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием.       Щупальца медленно, почти нежно, высвободили его и скрылись за спиной Азура. Азур сам выскользнул из него и опустился рядом, прислонившись спиной к тому же дереву. Фиолетовый огонь в его глазах потух, сменившись пустой, бездонной усталостью.       Ту Тайм лежал на боку, не в силах пошевелиться. Его тело было покрыто синяками, следами укусов и липкими следами их недавнего времяпровождения. Он чувствовал, как по его бедру стекает теплая жидкость — смесь его собственного семени и того, что оставил в нем Азур.       Он посмотрел на Азура. Тот сидел, уставившись в пространство перед собой, его лицо под зловещей шляпой было скрыто тенью. — Я… — начал Ту Тайм, но голос сломался.       Азур медленно повернул голову. На мгновение, всего на одно мгновение, в его взгляде мелькнуло что-то старое, знакомое. Что-то теплое и беззащитное. Он протянул руку и провел пальцами по щеке Ту Тайма, смазывая слезу, которую тот даже не заметил.       Но прикосновение было кратким. Азур резко отдернул руку, словно обжегшись. Он встал, его фигура снова обрела грозные, отчужденные очертания. — Звонок скоро прозвучит, — произнес он глухо, его голос снова стал гладким и холодным, голосом Охотника. — Возвращайся в хижину.       Он повернулся и растворился в тенях леса, не оглядываясь.       Ту Тайм лежал на холодной земле, одинокий и разбитый. В его душе, истерзанной чувством вины, на миг забрезжил слабый, хрупкий огонек. Это была не надежда. Это было знание. Знание того, что где-то там, все еще тлел Азур. Тот, кто любил его. Тот, кого он любил. Его дорогой Азур.       И, может быть, этой искры когда-нибудь хватит, чтобы сжечь эту проклятую реальность дотла.