Кухни

      За окном взрывались фейерверки, громыхали салюты и хлопушки. Везде кричали, орали.       Митяй зашёл на кухню просто попить воды и перевести дух. В зале продолжали веселиться, смеяться, танцевать и петь. А тут было тихо, только холодильник гудел. Но дальше двери Митяй не продвинулся, застряв в проходе — за столом сидел пьяный мужчина.       Кажется, их знакомили часа два назад, но имени Митяй не запомнил. Он вообще думал, что мужчина уже ушёл, потому что не видел его в общей компании. Там, в комнате, все веселятся, Новый год встречают, а он тут сидит. Один, в тишине.       Мужчина крутил в руках кружку с пивом и смотрел куда-то перед собой. И во взгляде у него такая тоска, будто жизнь вся мимо прошла.       Митяй нерешительно подошёл и сел на табуретку напротив. Молчал, ждал. Знал, что в таком состоянии люди сами рассказывают, что их гложет. Поэтому надо просто потерпеть и помолчать. Потом послушать. Выскажется — отпустит, легче станет.       — Ты Дима? — мужик покосился на Митяя.       Тот только молча кивнул.       — Я — Антон.       Митяй вновь кивнул. Затем встал, взял кружку, пиво из холодильника и вновь сел рядом. Ждал, потому что видел, что Антона прорвёт. И его прорвало.       — Блядь, как вообще всё до такого дошло? — он вздохнул, говорил так, будто сам с собой. — Лет двадцать назад вообще не мог представить, что вот так вот жизнь сложится. А оно вон как…       Антон немного помолчал, сделал глоток из своей кружки и продолжил:       — Я ж тут не всегда жил. Ну, в столице. Я ж сюда не так давно перебрался, по меркам прожитых лет. У нас в городе двор был… Ну, типичный двор такой. Грязный, серый, знаешь, да? Компания у нас тогда была… Человек пять-семь. Не помню, если честно. Пили в гаражах, вообще о будущем не задумывались. А чё задумываться-то, да? Дети ещё, по сути-то. Сколько там нам было… По девятнадцать-двадцать? Кажется, самому старшему где-то двадцать два было, что ли. Мне девятнадцать было. С половой. Да и время такое было, что задумывайся, не задумывайся, а судьба всё равно иначе всё сделает, по-своему. Ну, девяносто девятый, сам понимаешь.       Ну, короче, обычный такой двор. Хрущёвки панельные, грязь вместо асфальта. Под ногами вообще всегда каша какая-то. Такое вот всё выцветшее, бесцветное. А мы чё, мы как-то и цвет, и краски находили. Пили, курили у подъезда на лавке. Дрались, конечно, как же без этого-то. Но с чужими, знаешь? Когда кто-то из чужого двора на нашу территорию заходил, показывали, кто тут главный и куда лучше не соваться. На кассетнике ещё «Сектор» всегда орал. Бабки на нас орали, а мы только громче делали, чтобы воплей их слышно не было.       И вот думал тогда, что вот она — жизнь! Вот этот двор и я в нём, что это навсегда. А оно нихуя ни так оказалось…       И вот снег когда первый выпал, тогда Лёшка во дворе и появился. Поговаривали, что какой-то новый русский в наши ебеня заехал. Но я об этом вообще ничего не знал. Да и не видел я его, так что плевать и на принца было, и на папашку его. Хотя деньги с такого, конечно, стрясти ой как хотелось. Ну, понимаешь, папашка ж по-любому на карман даёт.       А вообще он вот знаешь… Ну вот первый снег выпал, знаешь, да? И вот всё такое серое, мрачное всё равно. Ну тает же, грязь там вся эта… А Лёшка он был… Такой вот весь белый, чистый. Как снежинка, блядь.       Антон вдруг замолчал и засмеялся. Тихо так, грустно. Митяй поджал губы и слабо улыбнулся, чувствуя в чужом смехе боль.       — Для чего я вообще всё это помню, а? — пробормотал он. — Столько лет прошло, а будто вчера всё…       Мужчина замолк, потёр виски, долил себе пива в кружку. А затем втянул воздух, словно собирался нырять с вышки, и продолжил.       — И вот… Представь только. Всё вокруг серое, грязное. И этот… Куртка светлая, джинсы голубые. И он по грязище нашей в своих кроссовках белых шагает. И аккуратно так, что те всегда чистые остаются. И волосы у него… Яркие такие, рыжие. Уложены красиво, аккуратно, с проборчиком сбоку. И очки… Ну вот… как у бабки твоей, когда она книжку читала — такие же нелепые. Представляешь их, да? Только вот на парне шестнадцатилетнем. Я его когда увидел, сразу понял — не приживётся. Такие никогда не приживались…       А мы тогда за гаражами опять сидели. Пиво глушили, сига у нас последняя на всех осталась. Думали, где денег взять. И он идёт. Аккуратно так, будто воздуха боится. Кто-то из наших встрепенулся, мол, вот и денежки на курево. Я тогда просто смотрел.       Ну подошли двое к нему, а он стоит столбом. Они все грязные… А он чистый. Сука, даже смешно, ей-богу. Они потолкали его, то-сё. А я смотрю и как-то… Впервые так, что вот ну неприятно, что ли. Ну мальчишка ж ещё. Вот даже по сравнению с нашими младшими и то мальчишка. Денег дал, конечно. А как не дать? Двое, да нас ещё позади человека четыре. И на сигареты хватило, и на пиво.       А потом через пару дней иду, смотрю, стоит. Ну у падика он стоит, значит, книжку читает. На морозе, прикинь? Ну я подхожу, говорю: «Ты чего, придурок, замёрзнешь же». А он глаза на меня поднимает. Испуганно так. Но смотрит, будто я не хамлю, а просто спросил, типа, как дела. И улыбается. Скромно так, еле заметно. Я тогда ещё рассмотрел веснушки на половину ебала. Яркие такие, россыпью… Я как-то растерялся даже. А он спрашивает: «Денег дать?»       И я просто… Ну, не знаю, короче. Просто вот головой мотаю и смотрю на него. Спокойно так спросил. Будто понял, что к чему тут. Махаю на него рукой и по съёбам даю, чтобы ещё что не ляпнул.       И вот сижу я вечером… Ну, не в тот день, потом уже. Не знаю, может через неделю, там. Ну плюс-минус. Короче, не суть. Сижу, смотрю — идёт. Рюкзак у него ещё был такой… Фирменный. Я-то в своё время с пакетом каким-то ходил — мать самый красивый в доме нашла. А тут… Ну даже позавидовал.       Идёт, значит, подмышкой книжка какая-то. Всегда с книгами был, да… И мелкие его окружают. Ну мелкие эти, знаешь, там им лет по пятнадцать-семнадцать было. Но они с нами не тусовались. Крутились иногда рядом где-то в надежде, что им сигарет перепадёт.       И подлетают они, короче, к нему сзади. И молча так за рюкзак его дёргают. Он шатается, книга его эта в грязь падает. И он смотрит на неё так… Ну вот я не знаю, как описать. Будто это не книга, а весь мир рухнул. Понимаешь, да?       Растерянно так оборачивается, а они уже рюкзак с него стянули, друг другу перекидывают. Ну вот совсем ещё пиздюки и ведут себя соответственно. Даже, наверное, хуже. Он просто глазами так с одного на другого. Руки у него трясутся. Пальцы ещё красные такие — морозы первые вдарили, а он без перчаток. Ну замёрз, ясное дело. Кто ж не замёрз бы.       И тут они его этот рюкзак в грязь… А он вообще ничего! Ну совсем. Говорит только что-то там слабо так, тихо. Я далеко, не слышу ничего. Они его толкают… Ну я и встал зачем-то. Чё влез? Зачем? Не знаю.       Подскочил к ним, когда один уже подножку сзади подставлял. Чёрт его знает, что нашло… Просто разогнал их. Типа, советую больше не лезть, иначе со мной дело иметь будете. Они поогрызались, но свинтили.       Я рюкзак его подымаю, рукавом куртки так отряхаю. Ну ему протягиваю. А он берёт аккуратно, чтобы не испачкаться. Я пока книгу там пытаюсь как-то привести в порядок. Но там уже ничего не спасло бы — прямо в грязь же, в лужу. «Том Сойер» был. Потом читал. Интересная книга. Мальчишка там такой в ней, знаешь, как я был в детстве. Смешная книга, да…       Понесло куда-то… В общем, отдаю я ему это всё. А он на меня глаза свои пырит и так чуть бочком, бочком. Будто и не верит. «Спасибо» лепечет и отходит.       А я говорю, типа, не за что. И улыбаюсь. Чё улыбаюсь? Хрен его разберёт. Сам не знал. Почувствовал себя таким благородным. Где, спрашиваю, живёшь? А он мне: «Через дом». Проводил его до подъезда, чтобы другие не приставали больше.       Ну мы пока шли, молчали. Ну так, типа: «Тоха» — «Лёша», «Очень приятно» — «Да, мне тоже». Такой вот какой-то разговор был. Ну любезностями перекидывались да и всё. И я дальше молча просто шёл. Потому что, а хуй его знает, чего говорить-то.       А он идёт, косится. Ну сомневался, конечно, чего я пристал. Мол, чё ты увязался за мной? Ну а я чего, я просто рядом шёл. Кивнул так что-то, типа, чтобы понял, что всё нормально будет.       А он у подъезда в рюкзак этот свой полез. Деньги достал, прикинь. Суёт мне, мол, спасибо. Я смотрю на него: «Эт чё?» А он такой мне спокойно так, будто учёный опытом каким: «За крышу». Смеюсь. По волосам его треплю… Ну он ж ниже меня был, еле до плеча доставал… И они в разные стороны так разлетаются. Смешно так. Рыжие, как лучи солнечные. «Дурак ты», — говорю. А он всё равно деньги суёт, глазами хлопает…       Ну и всё, значит. Каждый вечер одно и то же. Я вот так вот его провожал. Он со школы поздно всегда возвращался… Глупо даже как-то… Ну, тогда казалось глупым. А сейчас… наверное даже… неважно.       Ну и вот как-то вот так вот всё. Ну знаешь, как оно бывает? Когда просто что-то происходит, и ты даже не замечаешь, как оно вот это происходит.       На кухне стало душно. Пока Антон замолчал, Митяй вытащил из холодильника новую бутылку пива и молча налил ему. Тот кивнул, даже не глядя, и продолжил, словно боялся, что если сейчас остановится, то память о произошедшем опять спрячется и уже не найдёт дорогу обратно.       — И вот мы так вечером как-то идём с остановки… А к тому времени наши уже начали чё-то трепаться. Мол, чё ты, Тоха, себе личного ботана завёл, чтобы деньги в общак не класть, да? И говорили, что я сам с него капусту рублю. Нет, когда мне в лицо это сказали, я, конечно, сразу в ебасос прописал. Ну ибо нехуй. Понимаешь, да? Вроде заткнулись. При мне, во всяком случае, больше такого не говорили. Но знал, что подпёздывают — младшие рассказали…       В общем, идём мы. Снег тогда таять начал и дождь пошёл. А у Лёшки куртка-то какая-то даже без капюшона. А холодно как-то. Он идёт, ёжится. Я ему шапку свою отдал. Сам иду, бритой лысиной своей сверкаю! Комично мы тогда, наверное, вместе смотрелись.       Я в кедах своих этих грязных, потёртых. Спортивки. Да-да, спортивки-то тогда были такие, с тремя полосками. Куртка на мне — от старшего брата досталась. И весь я — прям воплощение своего района. Ну, чтобы сразу поняли, к кому лучше не лезть.       А он, как всегда, весь светленький, чистенький. Не шугается уже больше. Шутит даже. Смешно шутил… Ни одной, блядь, шутки сейчас не вспомню. А тогда аж подскользнулся, когда смеялся. И он с меня смеялся.       Идём, он весь как воробей такой. Нахохлился, хмурый. Молчит больше обычного. Ну замёрз, стало быть. Говорю: «Всё, хватит, пойдём в падик погреемся». Ну заходим. Тишина. Холодно, конечно, но всё теплее, чем на улице. На пролёт поднимаемся. Там как раз наши на днях лампочку выкрутили. Темно. Он к трубе этой, значит, жмётся… ну, к этой… к батарее! Я стою, смотрю на него. А у самого рожа трескается от улыбки… Ты, кстати, куришь?       Митяй не сразу понял, что этот вопрос был задан ему. Он удивлённо посмотрел на мужчину и покачал головой:       — Нет.       — И правильно, — Антон кивнул, закуривая. — Гадость это.       И Лёшка не курил. А у меня в тот день ещё, знаешь, сигареты закончились. Вернее, в пачке была последняя, но я её сломать умудрился. Сижу, обломочек этот прикуриваю. А Лёша подходит ко мне и пачку протягивает. «Мальборо», прикинь. Мы с пацанами одну на троих такую курили. А он мне пачку целую суёт.       А я ещё не понял. Смотрю на него. Не курил ж вроде. Ну при мне — ни разу. «Куришь?» — спрашиваю. Головой мотает: «Это тебе». А я вообще ничё не понял. Ну, знаешь, как бывает. И пачку беру так на автомате. Лёша рядом со мной плюхается на ступеньку. Улыбается. Он когда улыбается, у него на левой щеке ямочка. На правой нет, только на левой…       Я закуриваю. Он смотрит. «Что?» — спрашиваю. «Дай, — говорит, — попробовать». Я ему сигарету прикуриваю. Он берёт, пальцы дрожат так. Ну, как в первый раз, знаешь, когда… А, ты ж не знаешь. В первый раз, когда куришь, всегда от чего-то нервничаешь. И он затяжку делает. И кашляет. Аж слёзы из глаз. Смеёмся…       Я у него сигарету отобрал сразу же. Ну, типа, нефиг. Не курил, нехуй и начинать. Правильно? Вот и я о том же.       А на улице ещё ветрище такой знатный поднялся. А в подъезде тихо. Мы сидим просто. Он так близко, а я специально отсаживаюсь. Ну, чтобы не испачкать его ненароком.       И как-то я не помню, почему… Но зажигалка у него была, почему-то. Он мне её протягивает. И я беру и знаешь… пальцами так случайно по его пальцам провожу. И всё. Секунда — и всё! И внутри что-то… Не знаю… Хрен разберёшь… Столько лет прошло… Не знаю… Не помню я!       А он сидит, смотрит на меня. И улыбается со своей этой ямочкой. Будто и не произошло ничего. А я только на руку его и пялюсь, как идиот какой-то. И отвлечься не могу.       А он опять ближе двигается. «Замёрз», — шепчет. А мне отодвигаться некуда — стена слева же. И просто сидим так. Молча. Он в окно смотрит, я — на его ямочку.       Долго мы так сидели. Пока дверь сверху где-то не хлопнула. Я потом просто встал, к окну отошёл. Будто что-то неправильное делал. Хотя мы просто сидели и всё.       Короче… Как-то получилось, что мы теперь и просто так гулять стали. Не каждый день, но почти. Либо я его с остановки ждал, либо — он. Стоял у подъезда, книжку всегда новую читал. Мелкие рядом с ним крутятся, но подходить боятся уже. Он глаза поднимает, видит меня, улыбается. И я улыбаюсь.       Сидим с ним на лавке, разговариваем. Он вопросы про двор там задаёт. Про Москву рассказывал. Не такая она, как он рассказывал. Не такая… Он ведь, знаешь, её так описывал, что хотелось сюда. А сюда вот приехал… Зачем приехал? Для чего?..       Так и сидели. Холодно было — в подъезде. Теплело — на лавке. Курить он всё-таки научился. Чёрт его знает, где, но гордо показывал мне, как может затягиваться. Ну, по шапке получил… Нет, не то чтобы… Просто побурчал я на него, да и всё. Ну, понимаешь, да?       И вот знаешь… Он мне зажигалку передаёт и… И я всегда специально брал так, чтобы ещё раз пальцами его коснуться. Он улыбался тогда так широко… Глаза щурил, ямочка на щеке эта… Всегда ёкало как-то. Почему? Зачем?       А вот в тот вечер мы к ларьку пошли. Ну, сиги там купить. Мне пива, ему газировку какую. Деньги я старался у него не брать. Вообще. Он больше, конечно, не говорил, что это «за крышу»… Но мне, знаешь, и в первый раз как-то неприятно было. А потом и подавно.       Идём, значит. И смотрю — наши идут. Подошли, здороваются, руки тянут. Ну нормально всё, знаешь… А один… Чиж, что ли… Да! Да, Чиж говорит, мол, совсем пацанов бросил, с ботаном теперь крутишься. И на Лёшку так кивает. Я сперва хохотнул. Ну, думал, можно в шутку всё свести. Ща они поцепляются, да отстанут. Лёшка стоит рядом, смотрит. Молчит. И правильно делает, что молчит.       Ну я понял, что всё — хреново дело. Один меня обходит, к Лёшке подходит. Тот стоит, из-за этих очков глазищами испуганными на них смотрит. Они так, значит, глянули. Поцокали чё-то. Я его оттеснил за себя. Говорю: «Со мной разговаривайте. Чего хотели-то?»       Пацаны в итоге свалили. Чиж, правда, ещё тогда что-то вякнул, но что — я уж и не помню. Лёша дрожит стоит весь. От страха, стало быть. Я, значит, героем быть в его глазах пытаюсь. Спокойный, собранный. Типа, успокойся, всё закончилось. И говорю ещё, знаешь: «Пока я рядом тут тебя никто не тронет». Сука, пафосно-то как!       Антон на секунду умолк. В воздухе висел дым, тонкой струйкой вьющийся от тлеющей в пальцах мужчины сигареты. Он потёр шею ладонью.       — Пафосно, да… — он ухмыльнулся. — Я ж реально думал, что могу защитить тогда кого угодно. Себя, его от этого грёбанного мира.       Митяй не ответил. Только мельком глянул на Антона, а затем обратно в стакан на осевшую на стенках пену. Антон в один глоток допил пиво, с громким стуком поставил кружку и выдохнул.       — А потом… А потом оно всё пошло по пизде. Как оно и должно было.       Мы как-то сидели на лавке вечером. Уже весна была… Ну у его дома на лавке и сидели. Никогда у него не был. Он приглашал, конечно, а я всегда отнекивался. Ну куда я такой, да? Весь грязный… Да у меня ж даже носков тогда целых не было. И я в эту обитель чистоты… Смешно, да. Смешно…       Мы говорили о чём-то. Он вроде про школу рассказывал. Я тогда тоже сказал, что в техникум поступать решил. На сварщика. Он обрадовался. Ну, если всё получится, пойду к брату в бригаду. Лёшка слушал, кивал. Видно было, что искренне. Не так, как эти… А так что, получается, вообще ж и не думал, что учиться пойду… А выучился вот. Словно надежда какая-то была, что ли…       У него вот, знаешь, всегда так было. Он больше слушал, чем говорил. Это я потрепаться люблю. А он просто рядом был. И вот сидим мы, болтаем… И Чиж опять с пацанами. Вот зачем, а? Что им надо было? Вроде ж не лезли.       Лёшку в подъезд отправил, а сам сижу на лавке. Не встаю. Нахуй, обойдутся. Просто сижу, смотрю.       Говорили вроде о чём-то. Не помню. Кто-то ляпнул что-то, наверное. И там уже вообще не помню. Короче, прилетело мне, да. Не помню, от кого. Не видел. Пытался как-то отпор дать, а толку-то с хуй голубиный. Их четверо, я, блядь, один. Попинали меня, конечно, знатно. Хорошо, что не убили.       Не помню дальше… Помню, лежу в грязи там, кровью своей захлёбываюсь. Смотрю на фонарь. Знаешь, во дворе всегда есть один такой, который моргает постоянно. Вот на него и смотрю. Лёшка прибегает. Орёт что-то, хватает меня. И рукавом своей этой белой курточки лицо мне протирает. От крови, значит, от грязи. Орёт что-то, шепчет. А я, знаешь, вот всё, что помню, это мысль, что нисколько не жалею…       Очнулся в больнице уже. Лекарствами воняет, спиртом… Я глаза открыть нормально не могу. Был в больнице хоть раз? Там тогда ещё палаты были с раковиной. Она капает постоянно. Ну не раковина, кран. И в мозг прям. В мозг. Вот это хорошо помню.       И чувствую, знаешь, руку мою держат. Ну, мать, думаю. Голову поворачиваю, а он на табуретке сидит. Глаза огромные, испуганные, краснючие. Ревел, значит. Первый раз его тогда без очков увидел.       Смотрит на меня, красным носом шмыгает. Я улыбаюсь. Пальцы его так еле-еле сжимаю. Ну, типа, чтобы понял, что всё хорошо. Живой я, что со мной сделается.       Он каждый день ходил. Про школу рассказывал, читал что-то вслух… Мне ж чё, тогда уже двадцать исполнилось. А он мне читает, и я засыпаю. Спокойно так было, хорошо. И чувство такое было… Ну что это… Типа, не просто дружба, понимаешь?       А потом перестал ходить. Просто как-то раз и всё. Я не спрашивал, почему. Да и не у кого было спросить. Просто заметил это и всё. Просто в один день просыпаюсь, а на тумбочке книга лежит. «Том Сойер». Такая же, как в лужу упала. Только чистая. И новая…       Перевязки эти, осмотры… Устал от них ужасно. Ну меня там недели три промариновали и домой отправили. Мол, нечего койку занимать. Выписали, значит…       Я первым делом куда пошёл? Правильно, к бабкам у подъезда… Уехали, говорят. Обратно в Москву. Папашка его просто тут какое-то время переждал и обратно уехал.       И всё. Будто и не было его никогда… Понимаешь?..       Он открыл глаза, посмотрел на молчащего Митяя.       — Ни здрасти, ни прощай. Так и ушёл. А я только сейчас понял — больше никого за руку не держал. Ни разу.       Он допил пиво и шумно выдохнул.       — Ну и вот. Живём, значит, дальше, — он поднялся и хлопнул Митяя по плечу.       Подошёл к двери, чуть пошатываясь, а на пороге обернулся:       — Знаешь… А ведь не зря я тогда влез. Хоть кто-то меня видел. По-настоящему.       Он вышел. Входная дверь хлопнула.       Яркие вспышки фейерверков за окном казались чем-то чужеродным. Митяй остался сидеть в тишине кухни. Внутри стало одновременно пусто и как-то тепло. Как если бы из чужой боли вдруг достали что-то твоё.