blood debt

      Ледяной воздух впился в лёгкие, летние сандалии тут же утонули в сугробе, а футболка — жалкое подобие одежды, чудом дотянувшее до конца срока, — совершенно не спасала от пронизывающего холода. Но Феликса не брал озноб. Внутри бушевал огонь. Но не тот, что греет. Тот, что сжигает дотла, оставляя один лишь пепел и жгучую жажду мести.       Стоило сделать первый шаг на волю, как его захлестнул волной запах… чего-то нового. Воздух пахнет, и пахнет вкусно, чисто. Не сравнится со смесью старого дерева, пота, плесени, въевшегося даже в тело.       Выдох превращался в призрачное облачко, мгновенно тающее. Ветер хлестал по незащищённой коже, но Феликс этого почти не чувствовал. Его разум был занят одним: лицом, именем, которое он беззвучно повторял про себя снова и снова, как мантру. Воздух врывался в лёгкие, будил разум, заставлял кровь бежать быстрее. В нём было обещание нового начала, новой жизни, но Феликс не верил.       Феликс на пределе. Он счастлив, напуган, встревожен и взволнован, но не может выразить эмоции — режим здорово деформировал.       — Ты вернулся, — прошептал Бан Чан, и Феликс понял, что альфа впрямь сдерживает слёзы. — Я так боялся, что ты своим поведением себе накинешь сверху…       В крепких объятьях Феликс на мгновение забыл о холоде, о ненависти, обо всём, кроме этого тепла. Он вдохнул глубоко, упиваясь густым, с нотами мяты запахом, которые заглушали въевшуюся в нос тюремную вонь. Бергамот, родненький. Омега прижался сильнее, позволяя себе эту мимолётную слабость почувствовать себя хоть чуточку защищённым.       — Чёрт, — выругался Бан Чан и оторвал младшего от себя: внезапно осознал, во что тот одет. — Идём.       Он почти силой поволок к машине, припаркованной у обочины. Открывшаяся дверь одарила сложной смесью кофе, чего-то жареного и немного — сигаретами, но не теми, что водились в тюрьме. Там ты куришь, чтобы не сойти с ума, давишься, чтобы отвлечься, и думаешь, что всё отлично, ведь лучшим не располагаешь и всё же что-то имеешь, а здесь наслаждаешься каждой затяжкой.       Двигатель заурчал, и в салоне стало теплее. Феликс прилип к сиденью, закрыл глаза и позволил себе впервые за долгие годы просто дышать. Но даже здесь, даже сейчас, когда рядом тот, кто его ждал, кто не бросил, он не мог успокоиться и позволить себе расслабиться.       Всё утро мерил шагами тесную комнату, сердце бешено колотилось; за последний час бегал в туалет по меньшей мере пять раз, и снова Феликс почувствовал позыв. Нервничаешь, даже когда документы оформлены. Ведь никогда не знаешь: вдруг что-то пойдёт не так? Видел, как такое случалось с другими заключёнными, которых должны были выпустить. Иногда за ними никто не приезжал, порой их задерживало другое правоохранительное ведомство, и полиция арестовывала сразу после выхода из тюрьмы, а некоторые… просто не могли сдержаться, когда кто-то решительно саботировал, устраивая провокацию. Время, когда назвали имя, замедлилось; Феликс смотрел в глаза каждому, мимо кого проходил. И не был уверен, стоит ли улыбаться, не опасно ли это. Или опаснее сохранять равнодушный вид? Ещё сочтут за самоуверенность чрезмерную! Да и чего уж, некоторые не покидали тюрьму десятилетиями, зачем действовать на нервы тем, кто этого не заслуживает? В местах не столь отдалённых ведь, на самом деле, не так уж много плохих людей. На свободе их больше.       И с этим надо что-то делать.       Машина неспешно ползла по дороге, разгоняя снежную кашу. Феликс в упор разглядывал профиль Бан Чана, напряжённые мышцы шеи, выдававшие, как тяжело даётся этот момент.       — Вези меня к Хвану, — потребовал, и Бан Чан напрягся до предела, пускай старательно пытался делать вид, что спокоен; бергамот начал душить. — Пожалуйста?       Альфа не повернул голову, но пальцы сжали руль крепче, суставы побелели.              — Нет, — доказал, что слово нихера не волшебное.              Ёмко. Феликс со свистом втянул воздух сквозь зубы. Ожидал этого, однако в глубине души рассчитывал на минимальное содействие. Малюсенькое.       — Ты не понимаешь, — процедил Феликс. — Я ждал этого. Только этого.       — А я ждал тебя, — альфа парировал тоном, с каким не спорят. — Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Не хочу тебя попрекать, но, чтоб ты знал, я потратил пиздец как много, чтобы вытянуть тебя из этой дыры. Адвокаты, взятки, связи — миллионы каждый день уходили на то, чтобы ты вышел, — для верности, вдруг мозг соображает хуже — всё же на коротких свиданиях видел на лице шибко боевого омеги гематомы — объясняет, выделяет каждое слово: — Не для того, чтобы ты сразу же вернулся.       Боль в груди Феликса вспыхнула с новой силой. Не этого он ждал. Не так. Не от Бан Чана, который всегда был на его стороне, присылал письма, когда другие забыли о существовании, кто и передачки слал, и сам приходил. Разве он не должен понять? У Феликса есть цель, нет ничего больше, кроме этой цели! Маленького кровожадного желания, которое лелеялось десять лет.       — Он не в городе, — добавил альфа, но легче никому не стало.       Феликс выругался, громко и грязно. Надо ждать ещё? Сколько, блять, в этой жизни придётся ждать, прежде чем восторжествует справедливость? Всё, к чему он готовился, всё, о чём мечтал в тесной камере, обречено уйти в долгий ящик.       Едва ли запал позволит этому произойти.       Феликс отвернулся, упёрся лбом в холодное стекло. Город приближался. Чужой, враждебный. Высокие здания, яркие вывески, люди на тротуарах, кутающиеся в шарфы… Мир другой, чужой. Всё изменилось — или Феликс забыл, как было? — слишком много возможностей, людей, звуков и запахов, слишком много пространства. Хорошо в салоне, потому что он тесный, ограниченный; пока стоял у тюрьмы, чуть с ума не сошёл: влево, вправо — всюду простирается мир, и глаза разбегаются, голова кругом от того, как хочешь рвануть сразу на все стороны, но при этом шелохнуться страшно.       Освобождение из тюрьмы — это не просто шаг за порог, ведущий к привычной жизни. Потеря работы, односторонний разрыв с теми, кого считал близкими, отсутствие жилья — всё это серьёзные препятствия. Лишившись социальных связей, финансовой поддержки, страховки и ресурсов, необходимых для трудоустройства, поиска жилья, обращения к психотерапевту или восстановления связей с обществом, ты в пиздец какой сложной ситуации. И ещё сложнее, когда намерен не реабилитироваться, не начать жить как обычный человек вновь, стать тем, кем был, положив все свои силы на это, а жаждешь мести.       Феликс знает, что его ждёт стигматизация, дискриминация, изоляция и отсутствие стабильности, несмотря на поддержку брата. Да, бездомным не станет, на наркотики, возможно, не подсядет, но вот рецидив… М-м.       Феликс не хочет обратно в тюрьму, нет. Примерно с середины срока втянулся, разумеется, было довольно весело, но недостаточно, чтобы возжелать загреметь обратно. Но он слишком долго ждал, мечтал, спал и видел, как расставит точки над i.       — Тогда в аптеку, — попросил омега. Старший настороженно повернул голову и словил грубость: — За дорогой следи, а? То, что отдельно от альф, одни омеги — всё равно так себе удовольствие. Много чего могу рассказать. Пожаловаться. Но пока тебе достаточно знать, что в медблоке даже пластырей адекватных не было. Ноги в мясо.       Тюремный медблок — сырые стены, запах антисептика, смешанный с вонью гноя и пота, крики тех, кого бинтовали слишком грубо и быстро. Ещё и сотрудники через раз таскают… всё! Что криво лежит, а что нет, то подвинут и спиздят. Всё, суки, себе прибирали: от таблеток, даже не на какой-нибудь опиоидный анальгетик, до одноразовых расходников. Одни вели себя как ублюдки, не считая за людей, другие лояльнее, гуманнее, но всё равно просили: «Давай, тряпочку закуси и держись, там ранка-то крохотная!» И, привязав к кушетке, штопали бок, встретившийся с заточкой. Феликс отчасти из-за этого отношения старался вести себя как можно тише, влезал в драки по минимуму. И всё равно тело помнит жёсткую кушетку, скрипучий металл, дешёвый антисептик — его всегда в изобилии — и убогий, в руках разваливающийся бинт.       Но были и другие бинты. Те, что выдавали… не редко, просто они нравились и сотрудникам, которые старались «списать» себе побольше. Доставались особо «везучим». Мягкие, нежные, плотные…       — Зато бинты, — мечтательно продолжил, расплываясь в улыбке. — Какие бинты… Шелковистые, сами на себя липнут… Одно удовольствие попадать на них!       Бан Чан выдохнул, но с какой эмоцией это было — непонятно. Вероятно, и раздражение, и нежность. Страх? Он присутствовал всегда. Страх потерять снова, и снова из-за прихоти, но в этот раз — Феликса.       — Ладно, — проявил жалость, зная, что зря. — Куплю всё, что нужно… — он постучал пальцем по рулю, бросил косой взгляд на заёрзавшего омегу: — Блокаторы брать? У тебя вроде течка скоро.       Феликс смазано кивнул, заранее неразборчиво поблагодарив.       Машина свернула к центру, и аптека показалась в конце улицы. Феликс смотрел на неё, но видел совсем другое. Не полки с лекарствами, не безразличных фармацевтов — возможность.       Бан Чан собирался купить всё сам — не омегу же, одетого совсем не по погоде, едва стоящего на ногах, гнать. Но то, как просил Феликс, как умолял и смотрел, повторяя, что хочет увидеть как можно больше мест помимо тюрьмы, пришлось согласиться. Аптека же вон как на ладони, да и Феликс не глуп. Бан Чан ему доверяет, хочет верить в его благоразумие.       Феликс выхватил протянутые купюры и поскакал вновь социализироваться. Холод впился в кожу, но он едва ли это заметил. А вот взгляды ещё как, прям на поношенной шкуре ощутил. Они прилипали: любопытные и осуждающие, равнодушные, но обязательно задерживающиеся на летней одежде, бледном лице и на руках, которые покрыты ссадинами и синяками. Он знал, как он выглядит, хотя в тюрьме не было зеркал нигде, но ему всё равно. Сейчас волновало только одно: аптека.       Музыка ветра сыграла стеклянную мелодию, в нос ударил особенно яркий, горьковатый запах, свойственный всем аптекам. Запах лекарств всколыхнул воспоминания о тюремном медблоке — о грязных полах, вечно измазанных чем-то, не попадающих даже с третьей попытки в вену работниках, зато метко стреляющих прямо в нерв (когда надо в мышцу). Но здесь пахнет куда приятнее, на порядок вкуснее, в то время как в воспоминаниях доминировали запахи совсем дешёвого спирта и крови, от которых сводило челюсти.       «Добрый вечер! Могу я Вам помочь?» — таки пропела омега за стойкой. Как ни посмотри, вне тюрьмы всё лучше, всё красивее… До чего хорошо выглядят люди, у которых не отнята возможность следить за собой, нормально мыться, немного краситься…       — Мне нужны лейкопластыри, — попросил Феликс. — Натуральные.       Молодая, с мягкими чертами лица и запахом лаванды. Феликс улыбнулся не шире, чем нужно, не слишком дружелюбно. Так, чтобы омега не решила, что её пункт намерились ограбить. Ведь как Феликс выглядит? Тянет вызвать либо полицию, либо санитаров. Однако сотрудница умело держала маску профессиональной приязни.       Девушка кивнула, активно начала объяснять, показывать, советовать… Феликс слышал, но не слушал, оплатил последние предложенные. Когда распихал сдачу и покупки по карманам, когда девушка уже собиралась попрощаться, спросил:       — У Вас туалета, случаем, нет?       Девушка замялась, пальцы побарабанили по столу.       — Для сотрудников, — уже готовясь переступить — через себя или через правила, пока не ясно, начала. — Не положено, но… — и всё же покупатель выглядит как тот, кому очень надо. — Если Вам прямо-таки совсем…       Может, это была омежья солидарность, может, просто человеческая доброта.       — Очень, — выдохнул Феликс, мысленно извиняясь за ложь. Маленькую, но хорошему человеку, а таких мало осталось.       Девушка оглядела пустующий зал и повернулась в сторону двери, поманив рукой. Провела до половины узкого коридора, мимо дверей с табличками, мимо ящиков с продукцией, и указала на дверь в конце. Феликс с самым искренним видом поблагодарил, пообещал не задерживаться, но взгляд уже скользил по стенам, оценивая, запоминая. Окно в коридоре было закрыто наглухо, сразу понял: не открывается. Но в туалете… В туалете окно было другим. Узким, но с ручкой на месте.       Он не закрылся. Зачем доставлять хлопоты? Хотя, вероятно, запасной ключ у сотрудника на смене имеется. Как бы там ни было, сразу подошёл к окну, с минимальным усилием приотворил и… с максимальным начал выползать на улицу. Тесно, в моменте показалось, рёбра хрустят! Но, как правило, если голова пролезла — пролезет и всё остальное.              Так и вышло, с минуту усердного пыхтения, и омега вывалился на снег. Больно, холодно, но вскочил, отряхнулся и побежал.       В тюрьме развлечений не так много было, на самом деле. Не было и спортзала, разумеется. Так что тренировки представляли собой бег во время прогулки и то, что позволяли габариты камеры и терпение соседей. Отжимания — начал с сотни, дошёл до свободной тысячи за скучный день, а возможность изменить, чтобы проработать разные группы мышц, делает упражнение поистине золотым. Приседания — тоже просто, но эффективно, за раз квадрицепсы, бёдра и ягодицы! И то, и то можно хоть с собственным весом, хоть с помощью заскучавшего товарища. Подтягивания можно было делать везде, где была возможность ухватиться и повиснуть, не говоря уже о прочих упражнениях. Программы имелись, правда, незамысловатые: упражняешься каждый час или раз-два, но до отказа, безжалостно развивая выносливость, а некоторые предпочитали вовсе одно упражнение в день, намереваясь освоить выполнение тех же приседаний-отжиманий до звучащих недостижимо сотен так четырёх.       Феликс до звериной мощи не прокачался — всё же омега, да и условия не щадили, но исправно занимался растяжкой, базовыми упражнениями, увеличивал повторения и подходы, принимал помощь, никогда не пропускать тренировки и ел всё, что давали в столовой.       Он настроен убивать и делать это голыми руками.       План, на самом деле, был и был иным, но, ощущая, как холод отходит на второй план, тело горит, дышать становится невозможно, а кровь приливает к кулакам, он меняет подход.       Зимой, почти босой, в лёгкой одежде, с лицом и телом, на котором тяжёлые годы оставили свои следы, Феликс видел, как прохожие оборачиваются, как взгляды выдают недоумение, любопытство, как люди шепчут что-то друг другу… В автобусе на него косились с ещё большим осуждением, но он не чувствовал стыда. А должен? Извините уж, что общество толерантное только на словах, и на них же государство плотно занимается интеграцией бывших заключённых! Даже одежду нормальную не выдали: с чем поступил, то и получил.       Даже другие заключённые оказались куда полезнее — те хоть в курсе держали, насколько могли, с воли новости передавали и не только. Не бесплатно, но Феликс видел, как работают бесплатно: государство не оправдало ожиданий. Разочаровывало с каждым днём всё сильнее.       Общественный транспорт — не лучшее решение. Но нет телефона, чтобы вызвать такси, нет денег, чтобы заплатить за него, только сдача и лейкопластыри. Которые Феликс, ни на кого не обращая внимания, разулся и налепил. Автобус такое себе место, но в нём тепло. Гораздо теплее, чем снаружи.       План был… Был. А как иначе? Столько времени на «подумать»! Каждую ночь перед сном вносились коррективы, добавлялись кровожадные детали. Но Феликс никогда не умел ждать. Не умел терпеть до лучшего момента. Надо здесь и сейчас. Оттого тюрьма предстала куда более адским местом. Но он дождался выхода, и теперь, ощутив, как на коже растаяла первая вольная снежинка, он плюнул на всё, сократил последовательность действий, как мог. Он знал адрес, а значит, непременно что-нибудь да сделает. Не так красиво, не так аккуратно и с алиби, но, когда получаешь долгожданный шанс, никаких сил сдерживаться не остаётся, хладнокровие, копившееся годами, исчезает без следа.       Феликс будет корить себя, непременно будет винить за несдержанность, происходящее сейчас неблагоразумно… После такого Бан Чан, возможно, будет реже посещать во время второго срока. О том, чтобы бросить и отказаться, речи не идёт, но, вполне возможно, настолько наплевательское отношение простит не скоро.       Приглушённый гул мотора, обрывки чужих разговоров — смех, жалобы на работу, планы на вечер — каждый звук раздражал, царапал изнутри. Мир, оказывается, куда громче и хаотичнее, чем Феликс ожидал, хоть уши зажимай и во всё горло требуй, чтобы прекратили. Дешёвый кофе, впитавшийся в обивку кресел, смешивался с потом, бензином, ароматами альф и омеги… От этого тошнило. Феликс сглотнул, потёр переносицу, отказывая себе в желании уставиться на симпатичных альф. В тюрьме работники в основном были бетами, а учитывая весьма спокойных заключённых, которым было выгоднее калечить друг друга, но не сотрудников, альфы и не были нужны толком. Но даже сидя на блокаторах, ощущаешь сомнительную пустоту…       Наконец, нужная остановка.       Феликс выскочил, толкнув какого-то парня и не извинившись, рванул вперёд, жаждя скорее заметить знакомые очертания дома.       И вот он — небольшой, но до чего дорогущий. Сам бы мог в таком жить, да вот как-то не задалось.       Огромный, неприступный, как крепость. Феликсу стало ещё холоднее. Он остановился, глядя на здание, сжимая и разжимая кулаки, выпуская густые облака пара. Кровь пульсировала в висках, тошнота, обида и ярость поднимались внутри.              Он сделал шаг, ещё один.              И вдруг — пустота под ногой.              Неловкий шаг, и омега летит вперёд, теряя равновесие. Руки инстинктивно вытянулись, пытаясь ухватиться за что-то, но тело ударилось о снег. Феликс упал ничком и, с трудом вернув контроль, перевалился на спину. Он лежал, раскинув конечности, и смотрел в небо, которое казалось таким далёким, таким равнодушным.              Не смешно даже.       Бессилие накатило и накрыло с головой. Феликс хотел встать. Должен встать. Но что-то мешало, что-то несуществующее, глупое и жалкое.       «Вам нужна помощь? — голос раздался внезапно — громкий, обеспокоенный, пробивающийся сквозь гул в ушах и стук сердца. — Господин, Вам помочь?»       Шаги приближались, напуганные и торопливые, Феликс успевает только приподняться на локтях, когда рядом на корточки опускается незнакомец. Феликс инстинктивно дёрнулся, отполз, дистанцировавшись, и был намерен оттолкнуть протянутую руку. Не нуждался он. Не хотел. Не привык? Отвык. Но пальцы уже касались плеча, и от них веяло теплом — реальным, физическим теплом, которое проникало сквозь промёрзшую кожу, грея. И запах, исходящий от парня, был лёгким, почти незаметным — древесные ноты, едва уловимые, но приятные, это аромат свежераспиленного кедра. Это не запах угрозы, а что-то безусловно безопасное. Возможно, оно самое.       — Вам вызвать скорую? — продолжает расспрашивать без капли фальши. — Что-то болит? Вы же не умираете?              Горло омеги сдавило, вдруг он понял, что дрожит. Не от холода — хотя холод колол только так — а от осознания, что ему действительно нужна помощь. Настолько, что, возможно, не сможет встать сам. Молодой человек не старше двадцати пяти, с правильными чертами лица, тёмными, идеально уложенными волосами и глазами, в которых не было ни осуждения, ни любопытства, ни страха. Только сочувствие. И готовность помочь.              — Мне нужно увидеть Хван Ёнсопа, — сказал Феликс и прокашлялся, прочищая горло.              Парень на мгновение опешил. Его взгляд скользнул по Феликсу — по изношенной не по сезону одежде, по покрасневшей от холода коже, по лицу, на котором раскинулось несколько жёлтых синяков.       — Извините, а Вы кто? — спросил, поднимаясь, отряхивая колени.       — Бывший коллега, — не раздумывал омега и почти машинально протянул руку. — Феликс.       Ладони незнакомца обхватили сразу же — большие, тёплые, крепкие. Собственные пальцы почти не гнулись.       — Хёнджин, — представился парень и потянул вверх. — Давайте для начала поднимемся?       Феликс позволил себе ненадолго расслабиться; принял неожиданную помощь, позволил себя, жалко прихрамывающего, приобнять, довести до дома. Того самого, который Феликс только что ненавидел всем своим существом и каждую вторую ночь мечтал придать огню. Они прошли через палисадник, мимо аккуратно подстриженных, почти не облетевших кустов и ограды, защищающей благополучный мир. В доме пахло деревом, дымом от камина и чем-то сладким — выпечкой, наверное. Чем-то определённо съедобным, несравнимо вкусным, напоминающим об отодвинутом на второй план голоде. Свет был мягким, рассеянным, специально приглушённым, чтобы не резать глаза. Феликс остановился на пороге, не зная, что делать.       Слишком легко попал в дом, как будто чего-то не хватает…       — Отец сейчас не в городе, но должен на днях вернуться, — Хёнджин сделал паузу, обдумывая ситуацию. — А Вам, я думаю, не помешает согреться. Хотите чаю? Я вообще на медицинском, могу посмотреть Вашу ногу, решим, надо ли скорую вызывать. Или, может…       Челюсть хрустнула, удар прилетел неожиданно — резкий, точный, вынудивший наивного парня отлететь в стену. Затылок издал глухой стук, ладонь взлетела и прижалась к обожжённой щеке, а глаза донельзя широко распахнулись от шока, в них читалось одно-единственное, то, что удалось выдохнуть:              — За что?              Феликс проигнорировал, прислушавшись. Но не уловил ни ставших яркими запахов, ни посторонних звуков. Дом был пуст — только они двое. Старик Хван всегда был параноиком: ни слуг, ни охраны под рукой, только многомиллионная охранная система и проверенная старенькая уборщица, которая приходила раз в неделю под строгим контролем. Он не доверял никому. Оказалось, впрямь никому. Жаль, отпрыскам не привил.              — Ты ж его сын? — Феликс на всякий случай уточнил. — Или кто ты?              Хёнджин закивал, теперь уже потирая затылок и морщась, и Феликс в ответ ударил вновь. Крепко сжатый кулак врезался в челюсть с менее кровожадным хрустом, но теперь Хёнджин повалился на пол, пытаясь прикрыть лицо руками. Феликс, не медля, оседлал грудь и продолжил добивать в партере. Методично. Без злобы начала, но та появилась, ведь лицо, по которому должны были прилетать удары, весьма старательно закрывалось, и убирать руки, чтобы получить заслуженный сломанный нос или рассечённую губу, парень не собирался.       — По вине твоего отца я сел, — сипит Феликс, впиваясь в предплечье Хёнджина сильнее, с трудом отрывая руку от лица. — Он подставил меня! Десять лет. Представляешь, каково это — сидеть за нихуя? Даже не благородное нихуя! — Хван с чего-то решил, что вопрос был не риторическим, и почти сразу прикусил язык, когда кулак попал по щеке. — Представляешь, как это — знать, что кто-то живёт себе спокойно, с семьёй, счастливый, пока сам гниёшь в камере?!       Может, не прям гниёшь. Но… Это свобода, которую неожиданно, по чьей-то прихоти, отняли. Да даже если бы тюрьма больше походила на детский лагерь, блядь! Феликс не смог бы так просто отпустить ситуацию! Да, будучи омегой среди омег, сидеть в тюрьме гораздо лучше, чем альфе среди альф — там лютый пиздец, слышал. Но и здесь неоднократно то кисть в чей-нибудь глаз во время арт-терапии воткнётся, то спица, во время вязания, руку пробьёт! Не жизнь это, не полноценная точно. И такое не прощается.       Но Хёнджин перестал сопротивляться. Он только паниковал, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в происходящем и заговорить. Кровь из разбитой губы, из носа стекала по подбородку; дыхание сбивалось от каждого удара.       — А я в чём виноват? — выпалил, когда Феликс решил размять невовремя занывшие плечи.       Омега усмехнулся.       — Не слышал, что дети расплачиваются по долгам родителей?       Рука снова взлетела, но Хёнджин не попытался уклониться или прикрыться. Лёг, зажмурившись, и ждал. Острый, едкий запах страха витал в воздухе, разъедал лёгкие. Феликс вдохнул его поглубже, и это придало сил. Он чувствовал тяжесть тела под собой и тёплую кровь на кулаках, слышал прерывистое дыхание парня, видел, как тот пытается сдержать слёзы. Власть. Наконец-то он её ощутил и сполна.       Но как-то не то. Не оно.       Не удовлетворяет.       Возможно, потому что на месте сына должен был быть отец?       Хёнджин подавился кровью, закашлялся. Феликс, смилостивившись, схватил за воротник, встряхнул как следует.       — Скоро у тебя течка?       Хёнджин помотал головой, пытаясь отдышаться.       — А когда? — Феликс наклонился, втянул воздух у шеи парня. Мускусно-древесные ноты, глубокие, терпкие…       — Никогда, — выдохнул Хёнджин, и Феликс закатил глаза.       Впечатал обратно в пол, уже замахнулся для очередного акта, в этот раз заслуженного насилия, но ладонью.       — Я же альфа, какая течка?! — парень поспешил дать понять, что не язвил, попутно сжимаясь в ожидании кары, которая с чего-то решила снизойти.       Слова отвратили неотвратимое — рука замерла в воздухе. Феликс не может провести параллели. Ему надо немного обдумать. Поэтому он уселся у стены, подпёр голову и начал рассматривать тело, которое не поспешило в ответ напасть или хотя бы дистанцироваться. Вроде крупный, но лицо в крови, глаза испуганные… Не те черты. Не тот запах. Недостаточно… серьёзный? Слишком холёный.       — Ты же сын Хвана? — переспросил, не понимая ничего. — Хван Ёнсопа?       — Мы у него дома, — теперь уже язвит Хёнджин, касаясь разбитой губы. — Кто я, по-твоему?       — Любовник моложавый, — не думая шлёт догадку омега, и Хёнджин аж давится. — Его сын — омега, — Феликс начал терять свою уверенность, однако предпочёл сфокусироваться на уличении в обмане. — Ты, может, во лжи рос? А?       Или информация устарела? Имени всё равно не знал. Всё же Хван был тот ещё ходок, не гнушался крутить с омегами, неудивительно, если откуда-то ребёнок появился… Но Феликс уверен, что такой человек не оставил бы при себе угрозу репутации, скорее заплатил бы за молчание, чтобы и омега, и ребёнок исчезли.       — Так-то сыновей два, — Хёнджин попытался подняться, но голова загудела, закружилась, и максимум, что он смог, — принять сидячее положение на полу. — И мой брат, так сказать, куда более выдающий.       Феликс нахмурился.       — А ты какой тогда?       Хёнджин обиженно буркнул:       — А я — любимый.       Феликс хмыкнул, мотнул головой и, опираясь на ближайший стол, поднялся на ноги. Руки от досады аж трясло. Он вытер кровь с ладоней о штаны, потёр лицо, пытаясь собраться с мыслями. Всё пошло не так. Всё не так, как он представлял и планировал. Он, конечно, сам отступил от намеченного плана, но кто знал, что всё совсем по пизде пойдёт?       — Брат твой где? — спросил, не оборачиваясь.       — В Америке, — ответил Хёнджин, поднимаясь с пола и пытаясь выглядеть достойно, не шататься. — Квалификацию повышает…       Феликс уставился на него пустым, выгоревшим взглядом.              — Ладно, — не хотел, но сдался. — Что имеем, то имеем. Тебе сколько?              Хёнджин не горел желанием отвечать, вести беседы — собирался позвонить в полицию. А для начала попытался выпрямиться, придать себе угрожающий вид, под стать альфе, но сидевший омега видал явно похуже, только прищурился — и Хёнджин сразу сник.       — Двадцать, — тихо выдавил.       Феликс кивнул. Списал всё на молодость, на слабый запах, невыраженную фигуру. Видимо, в отца пошёл — тот тоже тянул на бету, хотя все знали, что альфа. Это не имело большого значения.       — Ты предлагал чай? — напомнил это так спокойно, будто не валялись только что на полу в крови. — Где тут кухня? — он махнул, приглашая. — Водички бы хлебнуть.       Хёнджин растерянно оглянулся, но всё же указал направление. Феликс прошёл мимо, хлопнув его по спине с такой дружелюбной силой, что парень качнулся вперёд.       — Извини уж, — бросил через плечо. — Считай, попал под раздачу.       Кухня была просторной, слишком чистой, с блестящими поверхностями и дорогой техникой — почти ничего не изменилось, за десять лет почти не делали ремонт. Феликс открыл кран, как следует омыл руки, а после набрал воды в стакан. Он вытащил из кармана зип-пакет, особо не думая, закинул все таблетки в рот и запил одним глотком. Обернулся — Хёнджин уже в дверях, и снова чем-то удивлён.       — Твоя нога… — выдохнул альфа. — Ты наркоман?! Я точно вызову полицию, если не свалишь!       Феликс вытер губы, развернулся, начал молча наступать, пока альфа не упёрся поясницей в кухонный гарнитур.       — Я тут жертва, — Феликс для верности указал на себя пальцем, а после наклонился так близко, что их носы почти касались. Дыхание было горячим, с примесью крови и лекарств, достаточным, чтобы лишь ощутив, начать чувствовать угрозу: — Десять лет, сука, я отсидел за махинации твоего папаши. Десять лет моей жизни ушли в никуда, потому что он решил, что я слишком наглый. А ты знаешь, что такое тюрьма для омеги?       Теперь же он ткнул альфе в лоб пальцем.       — Для альфы это криминальная карьера. Для омеги — социальное дно, — Тыкал каждый раз немного сильнее, заставляя того откидывать голову. — Никаких шансов. Никакого будущего. После такой статьи, да и отсидки в целом остаётся только продавать себя или гнить на чёрной работе, если повезёт найти работодателя, который не шарахнется от такого прошлого. А ты знаешь, как это — когда тебя трахают не потому, что хотят, а потому, что могут? Когда ты не человек, а вещь? Когда твоё тело — это всё, что у тебя осталось?       Хёнджин вскинул руки, демонстрируя ладони, и задержал дыхание.       Тяжёлое молчание повисло между ними. Феликс отступил на шаг, давая парню возможность собраться и выдать что-то, чтобы избежать судьбы. Унять вспыхнувшее желание вновь заехать по лицу.       — Мне… жаль, — голос дрогнул.       Феликс не впечатлённый фыркнул.       — Отлично, — сказал, шлёпнув альфу по щеке ладонью. — Штаны снимай.       Хёнджин вытаращился. Жалость испарилась мгновенно, уступив место новой волне паники. Он обогнул, попятился на выход, инстинктивно сжав рукой пояс брюк.       — Я могу поговорить с отцом! — выпалил, не желая, чтобы этот уголовник ему показал, чему научился за годы тюремной жизни. — Я заставлю его заплатить! Компенсация точно будет, я обещаю!       — По-твоему, я попрошайка? — скривился омега, широким шагом нагоняя. — Штаны снимай.       Ему мало.       Десять лет. Десять лет украденной жизни, сломанных костей, унижений и тишины изолятора, которая сводила с ума. Тут не просто мести возжелаешь. Хван должен страдать. Каждый день. Каждую секунду своего жалкого существования. Чтобы всем естеством чувствовал, как тщательно выстроенный мир рушится — так же, как рухнул мир Феликса когда-то. И теперь, когда сын Хвана перед ним, ну очевидно не подготовленный к подобному и беспомощный, Феликс знал: он заберёт всё. Каждую частицу того счастья, которое этот альфа, его отец когда-либо знали.       — Прости за грубость, — через силу Феликс попытался расположить. — И не наркоман я. Это… так. Считай, для скреп надо.       Но вышло не слишком удачно, так что кулак полетел в живот теперь уже недоверчивого Хёнджина. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, тело сложилось пополам; Феликс не дал опомниться — нога подсекла, и альфа рухнул, ударившись спиной о кафель. Боль пронзила тело, но он не успевал закричать, потому что Феликс навис над ним — всё говорит, вопит о том, что на этот раз он точно убьёт. Это приговор.       Но руки грубо дёрнули штаны Хёнджина, заставляя того задуматься, что же на самом деле хуже: умереть или оказаться изнасилованым?       Феликс с отработанной ловкостью оседлал. Бедра омеги оказались сильнее, чем казались. Хёнджин не удивился: омега сам весь куда сильнее обычных омег, каких в окружении было в избытке. Не маленький, миленький, худенький, но омега: член дёрнулся вопреки желанию, до носа дошёл густой запах лилий. Феликс фыркнул, заметив смятение альфы, потёрся о его член. «Жалкий», — пробормотал, упираясь в грудь под собой. Хёнджин хотел возразить, но слова остались в горле: омега не колебался, плюнул себе в ладонь, выбив альфу из ситуации на некоторое время, и обхватил пальцами член, грубо поглаживая до полной эрекции. Дыхание альфы перехватило, пока он балансировал на грани между отвращением и непроизвольным возбуждением. Феликс, глядя на полное противоречий выражение лица, чувствовал себя как никогда прекрасно.       Неоспоримая жара омеги почти свела с ума, когда тот схватил член и без предупреждения направил в себя. Альфа ахнул, схватил бёдра омеги, когда тот опустился, принимая неожиданно глубоко. Тело омеги напряжено, сжимается так, что это не должно было доставить удовольствия — но доставило.       Слишком тесно, слишком сухо — Феликсу всё равно. Он двигался, заставляя альфу стонать от ощущений и внутренней борьбы. Руки альфы дрожали, пока он разрывался между желанием оттолкнуть и желанием притянуть ближе. Феликс царапал грудь сквозь одежду, медленно и размеренно двигаясь, наслаждаясь каждым сантиметром. «Приятно, правда?» — дразнил, наклонившись. Рука вцепилась в волосы Хёнджина, губы коснулись мочки уха альфы: «Твой отец отнял у меня всё, — с придыханием шепчет омега, — поэтому я забираю кое-что у него. Честно же?» Он подцепил зубами серёжку, простенькое колечко, задумавшись, а не дёрнуть ли головой, не вырвать ли — не впервой, да и никто от такого не умирал.       Челюсти альфы сжались, тело предало, когда его член дёрнулся внутри Феликса, реагируя на трение вопреки желанию. Запах омеги — сладко-цветочный, опьяняющий — наполнил лёгкие, затуманивая мысли. Феликс отпрянул, откинулся назад, уперевшись руками в бёдра Хёнджина, и старательно выгибался. Неспешно и демонстративно двигался на члене альфы — вверх и вниз — каждый раз был рассчитан на то, чтобы растянуть удовольствие, чтобы Хёнджин запомнил каждое мгновение. Ноги дрожали, мышцы напрягались — устали, тело требовало полноценного отдыха, но Феликс контролировал темп, не позволяя альфе задавать ритм. «Тебе это нравится, — морально давил, задыхаясь, но не так громко, как это делал Хёнджин, — не так ли? Держу пари, ты никогда не думал, что омега будет так с тобой обращаться, богатый сучонок».              Пальцы Хёнджина сжали бёдра Феликса, член пульсировал внутри тесного тепла, отчего стыд и удовольствие без остановки боролись в животе.              «Ты кончишь в меня, а потом я рожу ребёнка и устрою такое шоу, что СМИ с ума сойдут».       Феликс заливисто рассмеялся, вращая бёдрами по кругу, наслаждаясь стонами Хёнджина. От этого вульгарного обещания сердце альфы пропустило удар, начало нещадно мутить — не впервой обжигался на добром отношении, но впервые попал под риск сгореть заживо.       Феликс наклонился вперёд, прижимая лбы друг к другу, и Хёнджин почувствовал тяжёлое дыхание на своём лице, а следом — как пальцы омеги сжали плечи. Феликс насаживался небрежнее, быстрее, стремясь к собственной разрядке. Дыхание омеги перехватило, когда узел начал набухать, растягивая до боли.       «Чёрт…» — выдавил Хёнджин, когда бёдра неконтролируемо дёрнулись в момент оргазма. Густые струи наполнили омегу, горячая сперма пульсировала глубоко внутри, пока узел крепко держал, не позволял ни капли пролиться мимо. Омега закусил губу от ощущений: первый секс с альфой за десять лет. И вышло гораздо лучше, чем ожидалось! «Посмотри на себя, — усмехнулся в шею Хёнджину, — повязываешь омегу, подобранного пару минут назад. Что скажет отец?»       Феликс вздрогнул, собственный оргазм пронзил, и он сильнее сжал узел альфы, выжимая каждую каплю. Совсем не смешно, но Феликс рассмеялся, хрипя и фыркая, проводя рукой по влажным от пота волосам Хёнджина. «Видишь? — спросил и поцеловал дрожащие, приоткрытые губы альфы. — Было не так уж плохо, правда?» Хёнджин мог только зажмуриться, понадеявшись, что, открыв глаза, всё происходящее окажется дурным сном.        Альфа отвернулся, но Феликс поймал его подбородок, заставил взгляды встретиться. И тогда альфа заревел.               Не от боли.               — Что за хуйня? — вырвалось у омеги. Это же реально оскорбительно! — С хера ли ты, паршивец с серебряной ложкой и до сих пор целой задницей, ревёшь? Пожил хорошо, и хватит.              Хёнджин, стыдясь себя, своей уступчивой и неконфликтной натуры, утирал слёзы, смешивавшиеся с подсохшей кровью.               — Не в этом дело, — всхлипнул он. — Я мечтал о любви.               Мечты, надежды, глупые, наивные представления о любви только что были втоптаны в грязь самым худшим образом. Как тут не пустить слезу?              — Что? — Феликс услышал, но ничего не понял, аж хватка на лице альфы ослабла.               — С особенным человеком, — Хёнджин продолжил раскрывать душу, шмыгая носом, морщась из-за боли от потревоженных ссадин, — чтобы всё было красиво, романтично… Туда-сюда, как в дораме! Я ждал… хотел как-то так же, с ухаживаниями, искрами, бабочками…              Омега все мечты размазал, смешал с грязью, а теперь добил, расхохотавшись.                    — Извини уж, — приподнявшись над альфой, окатил сарказмом, — теперь ты вынужден полюбить меня.              Его язык скользнул по разбитой губе, по щеке, по виску, где застыла солёная влага. Хёнджин замер, ожидая очередного подвоха, сердце уже билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся. Однако омега просто продолжал слизывать слёзы и кровь, пока альфа не расслабился под ним, смирившись с этим странным, почти интимным жестом. Хёнджин был не таким, как остальные альфы, которых Феликс знал. Он не рычал, не сопротивлялся, не пытался перехватить инициативу. Даже после всего он лишь лежал, обиженный. И это было… странно.              — Что бы ты делал, если бы нарвался на хёна? — Хёнджин подал голос, но уже без прежней паники, почти спокойно. — Вы же оба… омеги.              Феликс, закончив с делами на день, развалился на груди альфы.              — Планировал дать ему кое-что и пустить по кругу, — пожал плечами, вынудив Хёнджина вздрогнуть и начать пытаться определить долю шутки в сказанном. — Всё-таки в тюрьме у меня появились полезные связи. Не просто время убивал.               Хёнджин вдохнул, сжал пальцы в кулак.               — Я подам заявление в полицию, — заявил, и омега заёрзал.              — Вперёд, — но не испугался, лишь повернулся, чтобы было удобнее коснуться лица альфы, провести пальцем по разбитой скуле и как следует надавить, — помоги мне опозорить твоего отца? — предложил, и альфа убедился, что ситуация куда сложнее. — Да вот беда — до СМИ не дойдёт. В полиции никто даже не возьмётся за это дело. Как ты докажешь насилие? Где это видано, чтобы омега насиловал альфу? Вот если бы я тебе вставил — это да, там хоть поинтереснее было б. А так… — он хмыкнул, потёр нос, — у нас получается нападение на беззащитного омегу, репродуктивное насилие и… — его взгляд скользнул по разбитому лицу, губы нарочито испуганным шёпотом заключили: — Попытка защититься.               Хёнджин понял.              Он понял, с кем имеет дело. Он не знает, кто этот омега, но он, очевидно, готов на всё. Он как без выяснений, не дав слова вставить, избил даже близко не того, с кем счёты, так и преспокойно нанесёт себе побои, чтобы подтвердить любую историю, лишь бы добиться своего. Хёнджин с трудом сглотнул, пытаясь свыкнуться с мыслью, что подвело собственное желание помочь. Его глупое, наивное стремление протянуть руку незнакомцу.               Не делай добра, не получишь зла.              — Ты действительно веришь в эту чушь про любовь? — голос омеги стал мягче.              Хёнджин не ответил. Никакого желания вести беседы нет.              — Любовь — это когда тебя бьют, а ты всё равно возвращаешься, — продолжил Феликс, зарываясь пальцами в волосы альфы. — Когда тебя ломают, а ты всё равно остаёшься. Когда ты ненавидишь, но не можешь уйти.              Нет, ну такое Хёнджин не смог проигнорировать, сразу открыл глаза, вот только-только прикрывшиеся.              — Ты не знаешь, что такое любовь, — с отчаянием заключил.       Это настолько всё плохо? Такое ему досталось? Психопат, отморозок какой-то!              — Я просто юморист.              — Монстр ты, — огрызнулся альфа.              — Честный и справедливый, — Феликс погладил альфу по щеке. — Не все в этой жизни получают то, что заслуживают. Нас с тобой это по определению сближает, как думаешь? Главное, теперь каждый раз, когда твой отец будет смотреть на тебя, он будет видеть не сына, а мою собственность. Будет вспоминать обо мне, сокрушаясь о том, что проебался, не на того пасть беззубую раззявил, — жалостливо заключил: — не уберёг семью, — но, недолго помолчав, бросил: — К слову, я собирался его убить.              По спине альфы пробежал холодок. Он ощутил особенно яркий порыв скинуть с себя омегу, но узел, чёрт бы его побрал, всё ещё внутри.              — Убить?              — Ну да, минимум, — Феликс хихикнул, постучав ладонью по груди Хёнджина, без слов прося не рыпаться. — Но следовало бы начать с его семьи, — после этих слов альфа решил не шевелиться вовсе, не то притворяясь мёртвым, не то решительно стараясь исчезнуть. — Но я же не монстр, — по голосу понятно, что омегу задело, — решил убить морально, вытрясти состояние и компенсацию. Будто меня перспектива ещё на десятку откатить прельщает, так что кончай корчить страдальца. Ты точно альфа? Нет ведь, чтобы позаботиться.                    — Позаботиться?              — Я хочу поесть, хочу помыться нормально, отлежаться как следует, — сам не заметил, как прорвало на жалобы, — раз уж повязаны, теперь бери ответственность.       Ведь если не дрался на смерть, сопротивляясь, то, по сути, против не был, разве что не сам член засунул. Чем пассивность и молчание — не согласие?       — Ты меня не убьёшь? — альфа всё поверить не может.       — А ты хочешь? — омега выгибает бровь и получает отрицательное мотание головой. — Ну тогда не убью, получается.       — У меня лицо болит…       — Ныть собрался? — не дослушав, перебил Феликс. — Терпеть не могу, когда люди, тем более альфы, ноют.       — Ты поможешь его обработать? Чтоб не надо было скорую вызывать…       — Ага, — Феликс закатил глаза. — И антисептиком полью, и заштопаю. Заткнись только, голова болит.       И всё же чувство вины присутствует: бить этого альфу всё равно что ребёнка. Даже омеги посильнее, покрепче будут!       — А метку?       Хёнджин выдал, не иначе как мозгами пораскинув и решив, что из омеги ещё можно сделать человека, и теперь опешил Феликс.              — Что?              — Метку когда ставить? — и перешёл к логичной аргументации: — Если ты хочешь, чтобы я тебя любил, хочешь от меня ребёнка, ну и в принципе ты с таким желанием прыгнул на мой член…       До того довёл, что Феликсу стало некомфортно.       — Ты во вкус-то не входи! — потребовал омега, дёрнувшись, и замер, ощутив, что всё ещё связан с альфой. — Узел убирай как-нибудь, член вытаскивай и приготовь мне поесть.       — Чисто чтобы понимать, сколько готовить: ты есть за двоих будешь?       И не понять, что у альфы в голове. Вообще непонятно, под действием чего он руководствуется: недостатка базового образования в области биологии, отсутствия опыта взаимодействия с омегами или бессмертными розовыми мечтами. А может, привитым чувством вины? Даже в тюрьме Феликс не встречал людей с настолько неразвитым инстинктом самосохранения. Настолько наивных и глупых.       — За пятерых. Но сначала наберёшь мне горячую ванну.