the place where flowers bloom

Солнце ещё не встало. Хвэй затаил дыхание, наблюдая за полыхающим Койеном с безопасного места на вершине холма, чувствуя, как в самые глубины носа забивался приторный запах пепла и дыма. Он крепко сжал кисть в ладони. Причин брать её с собой наружу у него не было. Пожалуй, сейчас она оставалась последней хлипкой ниточкой, что связывала его с былой привычной жизнью; потому что стенки разума упорно грызла странная тупая боль вперемешку со страхом, нашёптывающим на ухо, что ничто уже не будет как прежде, что ему это не снится. Может, если он закроет глаза и сконцентрируется на запахе, у него получится притвориться, что он снова в своей студии, за его спиной размеренно трещит костёр, а на стенах и холсте игриво скачут причудливые тени. Может, если он просто взмахнёт кистью, пылающий ужас перед ним обратится морем красок. Хвэй держал глаза открытыми. Художники склонны к полётам фантазии, это так, но прямо сейчас он был не просто художником. Он был наследником, которому было нечего наследовать. Выжившим. Присутствие Джина он почувствовал ещё до того, как тот показался в поле зрения или издал какой-то шум. Тёплый воздух будто застыл, и лишь поздний летний бриз приносил издалека неуловимый аромат цветов, приторно-сладкий на фоне выжженного пепелища. – Койена больше нет, – прошептал Хвэй так, будто изрёк неслыханное ранее откровение. Даже если бы они сейчас не наблюдали, он бы знал, что Джин был в курсе. Хвэй способен разглядеть предмет искусства. – Он… полыхает. Всё… – Он цветёт, – поправил Джин. И вот он теперь был здесь, стоял сбоку от Хвэя, так близко, что их плечи практически касались. Пурпурная туника побледнела от налёта пепла. – Разве это не великолепно? – Это сделал ты, – Хвэй не спрашивал. – Я предупреждал тебя прошлой ночью, что намереваюсь понаблюдать за цветением лотосов. И вот они здесь, – Джин кивнул в сторону храма и растянул губы в лёгкой улыбке, когда ещё одна стена рухнула, подняв облако песка и пыли. – Цветут. А ты… – протянул он, приподняв подбородок Хвэя мягким прикосновением пальцев, чтобы заставить отвернуться от брутального, но оттого не менее прекрасного пейзажа, и посмотреть себе в глаза. – Ты, мой дорогой, есть самый прекрасный цветок среди всех. Хвэй осознал, что влюблён в Джина, наверное, только сейчас. Это для него не было открытием, и всё же именно здесь, в самом разгаре трагедии, его внутренние барьеры, наконец, пали и он позволил чувствам расцвести у себя в груди подобно цветам, о которых твердил Джин. Он ненавидел себя за это. Он хотел отвернуться обратно к храму, к танцующим диким огням, но Джин его будто загипнотизировал. – Зачем? – Что есть искусство, если оно не открыто для интерпретации? Ты художник, Хвэй. Я всегда рад получить видение коллеги. – Это ужасно, – это прекрасно. – Позволь мне кое-что тебе продемонстрировать, – Джин с мягкостью любовника коснулся плеча Хвэя и жестом побудил его развернуться. Стоя спиной к горящему храму, они могли лицезреть лишь бескрайние просторы океана. Берега Ионийского моря уходили вдаль вслед за горизонтом. Хвэю казалось, что он уже видел зарождающиеся лучи рассвета, закручивающиеся в красно-рыжие спирали, совсем не похожие на всполохи огня позади. – Наша земля познала столько горя, – прошептал Джин. – Наши люди погибали с остриями копий ноксианцев в сердцах. Погибали от дула Шёпота у виска. И ты бы никогда не познал этого, наблюдая за морскими пейзажами, не так ли? – он кивнул в сторону глубокой синевы. – В такой дали от континента кажется, будто в мире и не существует никакого кровопролития. – Поэтому ты выбрал Койен, – произнёс Хвэй скорее для себя. – Рай на земле. Ты не мог позволить покою в этом месте процветать. – Прибыв сюда три месяца назад, я ещё не знал, какой же пейзаж захочу воссоздать на вашем острове. Но всё встало на свои места, стоило мне повстречать тебя, – Джин обвил рукой открытые плечи Хвэя, заставив того невольно вздрогнуть. – Безусловно, я был наслышан о тебе. Лукай Хвэй, блудный художник, прекрасный молодой принц острова. Ты вдохновил меня. Ты ещё глубже погрузил меня в понимание моих собственных творческих мотивов. Хвэй не смог сдержать лёгкую тошноту, пришедшую вместе с головокружением. Это всё его вина. Осознание накрыло внезапно. Он обрёк людей на гибель. Но он не мог отрицать то, каким теплом наполнилось его сердце от чужой похвалы. Комплименты от именитых мастеров зачастую оставляли его равнодушным, но это… – Поведай мне, что ты увидел по пробуждении, – приказал Джин. – Точно. Мгновение за мгновением. – Сначала я ощутил запах дыма, – пробормотал Хвэй. Это ложь. Он уснул у Джина в руках – эта дрянная привычка прицепилась к нему ещё в начале лета и никак не отпускала – и проснулся не из-за того, что в комнате стало жарко от огня, но потому что ему стало холодно и одиноко. – Я решил, что мне показалось. – О, дорогой мой. Мой милый мальчик. Мне жаль, что я заставил тебя усомниться в себе. – Затем я увидел четыре картины у себя на стене, – это бросилось в глаза сразу же: у себя в комнате Хвэй обычно картин не держал. Ему всегда было тяжело концентрироваться на деле, если он начинал сравнивать себя с прочими или, боги упасите, с собой же в прошлом. Именно поэтому он старался не слишком декорировать свою комнату – иначе раз за разом у него оставалось бы всё меньше сил, чтобы отправиться в студию. – Сожжённые. Пепла было больше, чем остатков холста – именно эти картины годами украшали центральную галерею на пятом этаже храма. – Четыре сожжённые картины, – одобрительно кивнул Джин. – Что ещё? Хвэй сглотнул подступившую к горлу едкую желчь. – Мои наставники. Когда я прибежал в галерею, я… Ты заменил четыре картины. Ими, – Хвэю пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сдержать рвущуюся из груди магию. Узор в виде цветов лотоса, вырезанный на полотнах их лиц, бледных, с полными ужаса, невидящими, стеклянными глазами, до сих пор преследовал его на обратной стороне век, стоило ему прикрыть глаза. И громче всего на свете в ушах звенели всплески крови, что порождали его сандалии, когда он невольно ступал в лужу. – Смерть четверых мастеров была тебе милостью. Они подавляли тебя. Они вынуждали тебя быть тем, кем ты не являлся, – опасно понизил голос Джин. – Теперь ты свободен. – Это всё ещё большое горе. – Таково искусство. Что ещё ты видел? Личные покои Хвэя – были – на пятом этаже храма. Жар, обрушившийся на него, стоило ему спуститься к лестничному пролёту, был сродни ударом лицом в стену. – Первые четыре этажа храма, – прошептал он. – Уничтожены. Я едва сумел спастись. – Я рад, что это так. Твоё время тогда ещё не пришло. Хвэй почувствовал укол чего-то не поддающегося описанию. – Сколько трагедий ты увидел в сумме, Хвэй? Картины. Наставники. Храм. – Три… – и ещё… – Но что насчёт… – Присядь со мной, – перебил его Джин. Это была не просьба. Это был приказ, и оттого ещё более заманчивый. Трава встретила Хвэя мягким покрывалом, когда он сел скрестив ноги. Сейчас, когда запах дыма и горящего храма стал уже привычным, он смог наконец подумать о солёном море и слабом цветочном запахе, что, кажется, преследовал Джина повсюду. Что-то изнутри грызло его, побуждая прижаться к Джину, и в то же время удерживало. Они были словно двое возлюбленных, наблюдающие за океаном вдалеке и берегом под ногами. Из-за бескрайней водной глади показались первые золотые лучи – Ионию умывало утреннее солнце. «Они не знают, – вдруг осознал Хвэй. – Они не знают, что я пережил». Он повернул голову в сторону и коснулся головой чужого плеча. – Ты позволил мне жить. – Я уже сказал: тогда твоё время ещё не настало. – Но настало сейчас, не так ли? – Да, – голос Джина звучал непостижимо ласково. – Я долгое время был нерешителен относительно твоей судьбы после того, как будут исполнены мои три шедевра. Сперва я желал тебя отпустить. Позволить тебе скитаться, позволить твоим вопросам тебя поглотить. Твоя неуверенность стала бы четвёртой трагедией. Я не ожидал, что ты пройдёшь весь этот путь… не ожидал, что ты меня найдёшь. Я должен был давно покинуть это место. – Поэтому теперь тебе придётся убить меня, – просто резюмировал Хвэй. – Именно так. Хвэй напрягся в ожидании холодного прикосновения металлического дула Шёпота к своему подбородку. Джин сделает это быстро. К нему Джин будет милосерден. Он не сможет избежать этого. И не уверен, что хочет. Но Джин не сдвинулся с места. Вместо этого он произнёс: – Взгляни на рассвет. И Хвэй послушался. Цвета разлились по небу аки краски по палитре творца: яростное золото аккуратных рукавов Хвэя, глубокая малина лепестков лотоса, багрянец крови. Плеск волн невдалеке при виде этого дарил поразительно умиротворяющие чувства. – Тебе удобно? – прошептал джин. Хвэй немного изменил положение и положил голову Джину на грудь, чтобы расслышать его сердцебиение. – Да. Джин на мгновение затих. А затем всё тело Хвэя мигом покрылось мурашками от прикосновения к шее плоской стороны клинка. Это не Шёпот. Это кинжал, самый обычный. Джин прижал его не настолько сильно, чтобы причинить боль. Ещё рано. На мгновение Хвэй взмолился о том, чтобы ощутить на себе вес его пушки и уверенность в снисхождении, что придёт вслед за ним. Но было другое. Объятия Джина. Плавно вздымающаяся и опускающаяся грудь. Он бы упустил это, если бы умер внезапно. Следующий вопрос Джина застал Хвэя врасплох: – Ты чувствовал себя любимым то время, что мы провели вместе? – Чувствовал, – немного поколебавшись, отозвался Хвэй. – А… ты? – Расскажи мне о своих любимых моментах. Думай о них. Я посчитаю для тебя, так что приготовься. – Хорошо, – Хвэй нервно сглотнул. Он никогда особо не боялся смерти. До этого момента. Сердце болело под гнётом всех мечтаний и стремлений, что он уже никогда не осуществит. Унаследовать храм. Обучить своего наследника искусству, показать, что к нему надо тянуться, а не прятаться от него. Восстановить Койен, защитить его и всех его жителей своей любовью и добротой. Хвэй гнал эту мысль прочь. Где-то не периферии, в кустах, показалась бледная коровья морда. Животное медленно моргнуло Хвэю испуганными глазами. Хвэй хотел позвать её, но не успел: фигура уже исчезла. – Четыре, – начал Джин. Хвэй перевёл всё внимание обратно на себя. – Мне нравилось засыпать рядом с тобой, – прошептал он. – Ты всегда был терпелив к моей бессоннице. И каждый раз, когда я просыпался от кошмара, ты пел мне, чтобы я вновь уснул. – Три. – Когда вдохновение покидало меня, ты обнимал мою руку с кистью своей и мы рисовали вместе. Я так гордился тем, что мы создавали. Ты… ты заставлял меня чувствовать себя настоящим художником. Как будто я заслуживал всю свою ответственность. Титул наследника Койена. Сам я бы никогда не избрал такую судьбу, однако ты заставил меня её захотеть. – Два, – кивнул Джин. – Наши долгие прогулки по садам, когда стемнеет. Я чувствовал себя влюблённым юнцом, тайно сбегающим от наставников. Звёзды были такими яркими. Ты делал их ещё ярче. – Один. Больше Хвэю говорить не позволили. Лезвие клика медленно скользнуло вдоль его нежной кожи и осторожно очертило ровную линию от одной стороны шеи до другой. Лёгкое покалывание вскоре переросло в жгучую боль, яростную и вопящую. Хвэй сдержал стон боли. Он словно и не покидал храм. И, в каком-то смысле, пожалуй, так и было. Смерть наступила не мгновенно. – Тебе удобно? – поинтересовался Джин снова. Последнее своё слово Хвэй выдавил едва ли громче вздоха: – Да. – Хорошо. Солнце упрямо стремилось в небесную высь, взрыв красок постепенно растворялся в бледной синеве. Хвэй этого не знал, но иссохший барвинок сейчас идеально сочетался с цветом его глаз. Он чувствовал, что начинает бредить: голова кружилась, вдохи становились всё короче. По тонким ключицам стекали капли алой крови, что тут же скапливались у воротника и выцветали на бирюзовой ткани. Рука Джина нащупала его собственную и сжала. – Тише, дорогой мой. Всё хорошо. Ты в безопасности. Теперь ты можешь расслабиться. Всё закончилось, всё позади. Тебе больше не нужно страдать. «Я не страдал, – подумал Хвэй. – Не этим летом. Не с тобой». Хвэй закрыл глаза. Джин принялся напевать. Глубокий голос вибрировал в груди бархатным полотном. Сначала Хвэй не узнал мелодию – да и после ему понадобилось немало времени, – но потом Джин достиг припева. Это была колыбельная – традиционный ионийский напев, который Хвэй в последний раз слышал ещё в глубоком детстве. Мягкий текст обволакивал его разум и согревал, приближая к манящей тьме на пути. «Опусти же головку, любимый, и мечтай о весенних садах. Опусти ты тяжёлые мысли, позабудься во красочных снах. И забудься в цветочных полянах, под весеннего солнца лучом. И запомни: коль вспомнишь меня ты, тосковать суждено нам вдвоём». В какой-то момент Джин сомкнул губы и лишь лёгкий мотив колыбельной остался напоминанием о прекрасном моменте. Его пальцы расчёсывали растрёпанные волосы Хвэя в плавном, успокаивающем ритме. Вдруг он на мгновение остановился: одна непокорная прядка выбилась из причёски и закрыла умиротворённое лицо. Голова Хвэя бессильно поникла у его груди. – Спи сладко, – прошептал Джин. Их омыл мягкий утренний ветерок с ароматом солёной воды. Нового дня. Хвэй мягко улыбался. Койен исчез.