От заката...

Шаг вперед. Поворот. Плавный взмах руки, словно расправленное крыло, вытянутая назад нога и вот он — почти идеальный арабеск. Клив запоминал каждое движение на сцене, мыслями возвращаясь к тем дням, когда он часами отчеканивал батман и жете. Когда преподаватели до болезненного крика выворачивали ступни и били палкой по коленям. Но именно ему пророчили великое будущее в балете: «Следи за весом, Кливленд, и учись контролировать свое тело, тогда ты станешь нашим октавианским Нуреевым» — твердила ему самая требовательная преподавательница их школы, которая не считала нужным запоминать имена учеников, если те казались ей «проходными любителями», а такими для нее являлись почти все, кроме двух выдающихся мальчишек. Они были еще совсем детьми, но, как говорил мистер Моэм, великие танцоры — это те, кто готов соткать себя из боли и разменять детство на большую сцену. Из них двоих только Леон Кагер, премьер сегодняшнего выступления, оказался достойным великого будущего и бурных аплодисментов. Кливу же была отведена роль наблюдателя, у которого из «великого» была лишь ненависть. «Ненавижу балет» И поэтому он сидит здесь, в первых рядах, подавляет в себе ностальгический порыв, но воспоминания протекают сквозь сознание и сжимают сердце каждый раз, когда Маккинзи вылавливает взгляд бывшего друга. Его первого друга и первой любви. «Ты уже знаешь, что мои родители погибли во время переворота? Я долгое время не мог справиться с этим, пока не встретил тебя. Ты стал моей плотиной, сдерживающей поток злости от этой несправедливости.» Тогда Клив внимал каждому слову и верил в Леона даже больше, чем в самого себя. А как иначе? Кагер говорил о важности Клива в его жизни, обхватив лицо друга ладонями и притянув того нос к носу, чтобы никто из них не мог отвести взгляд. Как можно было не поверить в Леона, который только с Кливом не боялся проявлять себя за пределами роли образцового прокурорского племянника: злился и спорил; забывал о правилах приличия и позволял себе быть неудобным, капризным и своевольным ребенком. Леон был настоящим, и это Кливу нравилось намного больше заученных фраз для поддержания беседы или отрепетированной улыбки, за которой Клив никогда не мог понять, что о нем думали на самом деле.    Оркестр стих, оставив премьера в тишине, при которой зрители даже затаили дыхание и, словно очарованные, они наблюдали за отточенными движениями Леона, опустившегося на колени перед ними. По телу прошла дрожь. Взгляд Кагера цеплялся лишь за одного человека в зале, будто кроме него больше никого не существовало в этом месте. Так он смотрел на Клива, когда на репетиции столкнул его со сцены перед заключительной репетицией, после которой комиссия должна была определиться с выбором ребенка для главной роли в «Щелкунчике». И потом, когда этот придурок, Готье, вывернул ему руку. Сожаление — вот, что это было. Оркестр подхватил настроение Клива тяжелым ритмом, нарастающим по мере действий на сцене. — Я тебе завидую, — Леон смущенно опускает взгляд на свои сцепленные в замок руки, — ты летаешь по сцене, как птица, вырвавшаяся из своей золотой клетки. Тогда Маккинзи думал, насколько странным казался пацаненок со своей манерной речью. «Дети так не разговаривают. Выскочка.» — Клив хотел послать надоеду, как учил старший брат, но тут Леон встрепенулся и одним шажком оказался прямо перед его лицом. Не ожидавший этого, Клив дернулся назад с вытаращенными глазами. — Я хочу летать вместе с тобой, — решимость во взгляде была неподдельной, из-за чего Маккинзи не мог сказать даже простое «отвали», — и я правда…  хочу быть твоим другом! Тогда не пришлось бы разочаровываться в единственном человеке, которому Клив доверил всего себя без остатка на тайны. Чей дом стал для него безопасным местом, в котором Клив получал ласку и внимание, чего не мог добиться от своих отца и матери. Не было бы долгих разговоров ни о чем до самого утра, сжатых ладоней и прозвища, которым можно было окликать только одному человеку. Не пришлось бы задерживаться на репетициях ради упрямого мальчишки, для которого было важно довести до идеала свою технику, чтобы стать кандидатом на главную роль в детском выступлении. Клива взяли в первый состав без комиссионного обсуждения. Несмотря на расцветающую дружбу, преподаватели не могли пропустить мимо себя их соперничество на занятиях, а потому рассчитывали, что такой отрыв друг от друга замотивирует усерднее работать над собой и Леона, и Клива. Но после оглашения списка составов они оба поняли, что начали меняться в иную сторону. Сначала Леон перестал звать его к себе домой. Появилось больше отмазок от встреч и лжи, которой до этого никогда не было между ними. Он все больше времени проводил с другими мальчишками, избегая общения с ничего не понимающим Маккинзи. — Послушай, Лео, — первый раз, когда он смог застать друга одного. В глазах Клива — мольба и растерянность, пальцы цепляются за рукав чужого свитера, но тот сразу же выдергивают, — я что-то сделал не так? Я тебя обидел? — Под ледяным взглядом Клив затихает, а голос дрожит от ощущения кома в горле, ­— ты только скажи, я хоть буду знать, в чем моя вина. — Я устал от тебя. Ни разъяснений, ни гневной тирады — ничего, что помогло бы Кливу справиться со своей копившейся злостью. И эта злость, в первую очередь, была на самого себя. Ближе Леона у него никого не было, а потому он с головой погрузился в балет, надеясь задавить обиду своим самым высоким из всей группы прыжком. Балет стал для него отдушиной, свободой от чувств и ненужных друзей. Но чем сильнее эмоции Клива выражались в гибкости его движений, пытаясь вывернуть духовную боль в физическую, и чем шире становилась одобрительная улыбка миссис Лэй, тем больнее проявляла себя скрытая сторона Леона. Теперь ребенка, некогда горящего любовью к балету, родители Кливленда находили в комнате, свернувшимся на полу. Синяки расцветали желто-фиолетовыми бутонами по всему телу, но на все вопросы младший сын с трудом вымучивал из себя успокаивающую улыбку. Калеб Маккинзи не был заботливым братом, да и в целом их отношения вряд ли можно было назвать братскими, когда оба предпочитали сидеть по разным друг от друга углам, но даже от него не скрылись редкие разговоры о балете, которые раньше невозможно было прервать. Это стало проблемой для Клива, поскольку брат теперь отводил и забирал его из школы. Так уменьшались шансы на то, чтобы выцепить Леона и поговорить вдали от его новых дружков. Только не после того, как Леон прибежал к дому Клива весь в слезах, и они вместе искали его любимого сбежавшего кота. Эклер прятался на дереве, не мог спуститься, и Кливу пришлось лезть к нему под обеспокоенные крики друга. Клив тогда оступился и больно свалился прямо на муравейник. Крик и ругань разнеслись по всей улице, но это стоило благодарной улыбки и времени, проведенного в доме под опекой мистера Кагера и самого Леона. Заботливый взгляд, который тот задерживал на Кливе, невозможно было подделать. Точно не в тот момент, когда они, прижимаясь к друг другу во время грозы, говорили о боли, зародившейся после потери родителей или безучастности в жизни одного из них. Клив и Леон были связаны эмоциями, болью и чувством одиночества, которое они смогли заполнить друг другом. Они были в том возрасте, когда казалось, что такая связь вечна. А потом назначили предпоследнюю репетицию, от которой зависело их будущее в балете. — Лео, пожалуйста… — фраза оборвалась вскриком, когда мир резко перевернулся с последующим хрустом. Из того дня Клив запомнил только ужасающее осознание теперь уже в ненавистных глазах. Леон Кагер — ведущий танцор в «Щелкунчике». А Кливленд Маккинзи больше не приходил в балетную школу. Не было характерной истерики или слез из-за несбывшихся мечтаний, как и не было стыда перед разочарованной матерью: «Я ведь всем своим подругам рассказывала, какой ты у меня молодец. Как ты можешь бросить все из-за одного нелепого случая, произошедшего по твоей же ошибке?». Зато отец наконец-то мог выдохнуть, ведь сын найдет занятие, достойное «настоящего мужчины». Только Калеб встревоженно смотрел на уже спящего брата, осторожно оглаживая посиневшую щеку, на утро он ни о чем не спрашивал, но позже начал обучать Клива самообороне, якобы от расплодившейся «черни» — полукровок и низших. Что же касается самого Клива? У него больше ничего не осталось. Ни жизни, посвященной балету, ни чувств, ни теплых воспоминаний. Ни желания и дальше удерживать связь с ублюдком, забравшим у него все это. Только со временем приходит понимание, что и сам стал не лучше этого «ублюдка». Такие же синяки на чужом теле не вызывают ничего, кроме раздражения и желания скрыть их под пластырем или толстым слоем одежды. Не было удовлетворения от «мести», как и желанного разговора, от которого Кагер бежал, как крыса с тонущего корабля. Мысли теряются в потоке оглушительных аплодисментов, а это значит, что скоро артисты выйдут на поклон. Клив подрывается с места, как мальчишка, пойманный за чтением запрещенных журналов, и под неразборчивый гам почти выбегает из зала, сжимая в руке бумажный сверток. Приходя на каждое выступление, Маккинзи уверен, что больше ни на что не рассчитывает, и каждый раз ловит себя на желании стать центром внимания премьера. «Ненавижу тебя» Организаторы не спрашивают имени или удостоверения, позволяющего находиться за кулисами. Словно они уже знают, кто он и с какой целью здесь находится, а потому без лишних расспросов расступаются перед дверью пустой гримерки. Клив не станет еще больше унижаться в ожидании звезды, оправдавшей все надежды и преподавателей, и семьи. Мысль сдавливает шею, но Клив, игнорируя собственное сожаление, оставляет на столе сверток из далекого прошлого. Он все еще ни на что не рассчитывал, но хотел, чтобы они наконец отпустили друг друга с мыслями о тех днях, когда засыпали на одной кровати, держась за руки, когда казалось, что ни один кошмар до них не доберется, если они будут держаться вместе. Они могли быть кем угодно, но не врагами. Клив ненавидел Леона, но был готов ухватиться за любую доступную нить для разговора. Он хотел вернуть ему вдвое больше боли, чем в свое время получил сам, но сразу влезал в драку, когда слышал свои же слова от сплетников и других завистников Кагера. На столе ровной стопкой лежат подписанные для поклонниц фотокарточки с премьером. Было трудно удержаться от еще одного прощального подарка, особенно когда рядом, будто для него подготовленный, лежит открытый маркер. «Если захочешь мне предъявить за своих обделенных фанаток, то ты знаешь, куда мне написать» — выведено широким почерком на обратной стороне одной из разрисованных карточек, хаотично разбросанных под бумажным свертком. Клив определенно ненавидит все связанное с Леоном Кагером и поэтому невзначай роняет на пол ключ от своей комнаты в общежитии. И уж точно Клив не хочет, чтобы его нашли и вернули владельцу при личной встрече.