отель Pacific

Чуя оставляет машину не у главного входа: он давно перестал пользоваться услугами валета. Вместо показного перебрасывания ключами он выбирает быть незаметным, выруливает между немногочисленными мерседесами и ауди, останавливается в глубине парковки, но прямо напротив выезда. Потом, если придется выбегать из отеля чертовски злым, на всех парах можно будет без проблем вжать педаль газа в пол. Проходя сквозь вращающиеся двери, Чуя практически уверен, что так и случится: пустой холл встречает его мраморным полом, свежими цветами в вазах и мягкими бра, разгоняющими тени от садящегося солнца. Чуя зло фыркает: у Дазая нет денег на то, чтобы оплатить все это. Он крутит головой, оглядывается в поисках ресепшена. Девушка-администратор приветствует его широкой дежурной улыбкой, но тот лишь кивает в ответ — на большее у него просто нет сил. — Могу ли я Вам помочь? — спрашивает она. — В каком номере остановился Дазай Осаму? — Секундочку, — просит девушка. Чуя глубоко тянет воздух, пока она проверяет список зарегистрированных клиентов, и надеется, что Дазай не использовал свое имя, когда снимал комнату. Надеется, что никого даже с отдаленно похожей фамилией она не найдет. Судя по тому, как бойко девушка бьет по клавиатуре, у него есть хороший шанс, что поисковый запрос в ее компьютере выплюнет нулевой результат. В теории, тогда можно будет просто уехать домой: заниматься поисками по всей местности Чуя точно не собирается. Девушка, кажется, перебирает возможные иероглифы имени, так что Чуя, чтобы убить время, бросает взгляд на множество квадратных полок за стойкой. Вместо привычных магнитных карт они заполнены старомодными резными ключами, и всего несколько полок пустуют. «Не сезон», думает Чуя. «Какая из них могла бы принадлежать Дазаю?» — Комната 911, — отвечает его мыслям администратор. Чуя разочарованно вздыхает. Пахнет свежестью и цветами. Злиться не получается — он слишком устал. Чего бы ради Осаму не попросил приехать этой ночью, оставшиеся силы стоит сберечь. Он повторно кивает девушке и ныряет в тени лобби, за которыми скрывается лифт. Поначалу Чуя теряется в коридорах. Отели старой застройки с лабиринтом темных коридоров без окон заставляют его нервничать, но каким-то образом, Чуя быстро выходит в нужный, и искомый номер появляется перед глазами как бы сам собой. Укутанный в плед, Дазай встречает его только спустя пару минут ожидания и стука в дверь. На самом деле в отеле совсем не холодно, да и погода на улице вполне комфортна, но Осаму закутан с головой, и взгляд обледеневших глаз выражает примерно ничего. Они так и стоят какое-то время на пороге номера: Чуя — разглядывая помятое лицо и сбившиеся кудри, Дазай — кажется, пытаясь осознать, что тот все-таки приехал. — Так что, впустишь? — интересуется Чуя. Спустя пару секунд Дазай молча поворачивается и уходит в глубину комнаты. Как только за ними закрывается дверь, он срубленным деревом валится на развороченную постель, безучастно зарывается лицом в подушку. И все же, когда рядом проседает матрац, из-под челки выглядывает один черный глаз. Чуя шляпой сбивает пластиковый пузырек, стоящий на прикроватной тумбе из темного дерева, ложится рядом, не снимая обуви. Чернеющий глаз внимательно осматривает, ощупывает, как будто пытается подцепить его взглядом, разобрать на части и посмотреть, что у Чуи внутри. Чуе не страшно: под глазом у Дазая такая же чернота, как и по углам его плотно зашторенного номера. Он давно не спал, и вряд ли ему интересно сейчас хоть что-то. Чуя поворачивается на бок, внимательно оглядывает лицо напротив и понимает, что никакого прощания с хлопками двери и вождения в состоянии бешенства не будет. По одному движению век Чуя читает просьбу остаться. — Где деньги взял? — только и спрашивает он прежде, чем проваливается в сон. — Там же, где и всегда, — шепчет Дазай. Он натягивает плед еще выше на голову, совсем прячется в импровизированном коконе. Больше ни о чем Чуя не расспрашивает. Через несколько минут после Дазая он и сам проваливается в сон. Всего через пару часов его будит настойчивая вибрация звонка. Пока голос Мори в трубке требует явиться как можно быстрее, Чуя пытается выбраться из запутавшегося у него в ногах покрывала. Не сразу, но ему удается. Он бесшумно оставляет свое место на кровати, поднимает с пола какой-то томик, который не заметил вечером, закрывает за собой дверь в номер с едва слышным щелчком. На ресепшене девушка сообщает ему, что Дазай действительно заплатил всего за одну ночь. Он вносит оплату еще за три: он знает, что следующие несколько дней из комнаты Дазай не выйдет. Вращающиеся двери кружатся. Раннее утро встречает Чую прохладой. Прежде, чем сесть в машину, он закуривает и оглядывается. Вывеска отеля светится еле-еле, но даже так прочитать огромные латинские буквы не составляет никакого труда. Чуя зачем-то читает их вслух. Вывеска гласит:

Отель Pacific

***

В следующий раз Чуя приезжает так же поздно. Вокруг по территории уже давно горят огни. Вывеска отеля, застывшая во времени, мерно, призрачно светится. Чуя замирает на несколько секунд: ему кажется, в тишине ночи он слышит слабое потрескивание электричества за ее пластиковыми панелями. Ничего подобного, конечно, не происходит — Чуя просто медлит войти и цепляется за каждую мелочь, чтобы остановить момент. Он так и стоит, наблюдая, как из панорамных окон вестибюля в темноту ночи тихо просачивается желтый свет ламп, пока телефон не оповещает его стандартным рингтоном о новых сообщениях. Чуя проверяет входящие. Там, одна за другой, возникают три фразы: «911» «Поднимайся» «Будет весело» «Весело» не случается. Поднявшись в номер, Чуя обнаруживает дверь открытой. Зияющая белизной все так же развороченной постели, комната привлекает его внимание еще в самом начале темного коридора. Про себя Чуя материт все, на чем стоит мир. Он готов к чему угодно: к полицейской облаве, к покушению на убийство, к горничной, которой приспичило убрать комнату именно сейчас. Он бы не удивился, даже если бы обнаружил Дазая, болтающим ногами под потолком, но ни один из сценариев не срабатывает. Комната оказывается пуста. К его удивлению, все вещи стоят на своих местах и никаких следов внезапного похищения не обнаруживается. Чуя сразу проверяет смежную ванную, но, ничего не найдя, возвращается в комнату, набирает выученный наизусть номер. Вибрация доносится из-под утяжеленного одеяла. Пока Чуя роется в постели, быстро понимает: нагретое телом постельное белье еще не успело остыть. Дазай был тут считанные минуты назад. Растерянный и злой, Чуя выходит из номера, чтобы расспросить хоть кого-нибудь о произошедшем. Как назло, никто из персонала не попадается на глаза, да и он вспоминает, что соседние комнаты абсолютно пустуют. Чуя решает пройтись дальше по коридору, но в итоге замечает, что начинает блуждать. Коридоры тянутся, разветвляются и бесконечно закольцовываются. Абсолютно одинаковые, они будто отзеркаливают друг друга, хотя, если напрячься, в некоторых из них можно уловить тихое гудение воздуховода и что-то еще. Какой-то гул. Чуя идет на это низкое урчание. Где-то в самом сердце этажа, у машины со льдом, в его поле зрения попадается инородное темным стенам бежевое пятно, но тут же скрывается за поворотом. Чуя ускоряет шаг. Заворачивая в очередной коридор, он успевает ухватить взглядом завернутую в плед высокую фигуру и коричневые кудри. Дазай снова втягивает его в очередную идиотскую игру, и Чуя чувствует, как злость в нем начинает натурально бурлить. — Твою мать, Дазай, мы что, в «Сиянии»?! Он инстинктивно следует за Дазаем, как Алиса за Белым Кроликом. Несколько следующих коридоров оказываются пусты. Когда Чуя, пробежав пол-этажа, выходит к главному холлу, терпение его кончается. — Я не собираюсь бегать за тобой! Выходи, или я уезжаю! — кричит он. Проходит минута. Ничего не происходит. Чуя решает, что с него хватит и вызывает лифт. Едва он успевает войти, кто-то высокий наваливается ему на спину, обнимает, перехватывает тянущуюся к кнопке первого этажа руку. — Не та, — Осаму светит самодовольной улыбкой и трясет наполненным ведерком для льда, — Мы едем наверх, Чуя. Пока лифт поднимается, Чуя понимает, что в растрепанную голову Дазая взбрела очередная тупая идея, и еще, что ему придется стать полноценным участником ограбления. Чуя, конечно, ругается, но чисто для виду. Без единой мысли или сомнения, они вваливаются в кладовую отеля, пока никто не видит, и выгребают из холодильника виноград, сыр, финики и две бутылки дорогого вина, потому что виски для Дазая они не находят. Дазай шарит по полкам с продовольствием и вместо виски с тем же удовольствием берет для себя пачку сырных крекеров. Все это они поднимают на крышу, дверь на которую приходится взломать. На крыше Дазай чрезмерно воодушевленно бежит к краю, стелет на бетон дорогое постельное покрывало, что все это время таскал на себе, как мантию, кружится волчком, пока Чуя пытается хоть как-то разложить сваленные им в кучу закуски. В этом есть что-то ностальгическое. Всю ночь они рассматривают звездную пыль на небе, передают бутылку из рук в руки и говорят ни о чем. Дазай жестикулирует, шутит, цитирует классику. Чуя пьян и не сильно образован в сфере литературы. Он почти не слушает — в основном смотрит. Чуе кажется, Дазай необычно, горячечно возбужден. Здравый смысл списывает это на вино и свежий воздух, но в голове продолжает биться тревожная мысль: от вина Осаму всегда засыпал.

***

Вскоре Чуя уезжает в командировку. Дазай перестает отвечать в мессенджере уже через несколько дней и игнорирует звонки. Чуя терпеливо ждет. Проходит неделя. Через Акутагаву Чуя добывает номер парнишки, над которым Дазай вроде как взял шефство в агентстве, и вызванивает его весь день. Накаджима поднимает только к вечеру, отвечает, плохо скрывая раздражение. Он явно думал, что много часов подряд его беспокоили рекламщики, но стушевывается сразу же, едва услышав незнакомый властный голос. От него Чуя узнает ровно ничего нового. Парень нервно тараторит в трубку о том, что Дазай не появлялся на работе уже неделю, что в общежитии его тоже давно не видели, и что никто из агентства не может до него достучаться. Чуя сбрасывает звонок прежде, чем паника Накаджимы пролезет по трубке и червем заберется ему в ухо.

***

Несколько суток Чуя пропадает на задании в горах без какой-либо связи, а когда возвращается, обнаруживает среди прочих три пропущенных от Дазая. Дазай звонит редко. И никогда не звонит дважды. Чуя бросает все. Несколько часов он гонит машину по горным дорогам прямо в отель, по пути бросает Мори смс о непредвиденных обстоятельствах и пытается дозвониться Дазаю. Длинные гудки ожидания въедаются в мозг, по ощущениям активируют в нем участки, отвечающие за все негативные эмоции сразу. Чем дольше он едет, тем сильнее его кидает от ненависти к абсолютному, животному страху. Стараясь держать себя в руках, Чуя надиктовывает аудио в пустой чат, автоматически удаляющий сообщения после прочтения. Голос дрожит. Чуя думает, это от злости. К концу поездки в чате набирается уже сообщений тридцать. Количество пропущенных Чуя считать не берется. В отель он прибывает уже ночью, бросает машину в неположенном месте, пролетает ресепшн, ни на секунду не задумываясь о том, что же кричит ему вслед администратор. В этот раз дверь номера плотно закрыта. Табличка «не беспокоить» успевает намозолить Чуе глаза еще пока он бежит по коридору, прожигая взглядом проклятый номер, и вызывает натуральную ярость, когда Чуя оказывается рядом. Ему нужно только протянуть руку, нажать на ручку и дернуть на себя — три простых действия, которые он в этой ситуации точно способен сделать, на которые у него уж точно хватит сил. Но все оказывается сложнее. Чуя стоит перед закрытой дверью, не зная, что найдет за ней, и почему-то не может вдохнуть. Паника стальной хваткой впивается в его горло. Сердце глухо, заполошно стучит. Чуя борется. Борется, как боролся всю жизнь, напрягает каждую мышцу руки, чтобы положить ее на ручку двери и уже войти. Секунды длятся часами. Чуя никак не может решится, но ладонь знает лучше своего хозяина. Рука сама нажимает, тянет и придерживает. Ноги вводят Чую в комнату. Глаза показывают: его здесь нет. Дазая в комнате нет, но мозг обрабатывает каждую деталь и обращает внимание Чуи на незаправленную кровать, бутылку с остатками виски на полу, пустой пузырек из-под таблеток рядом. Чуя почти что всхлипывает. Тело тянет его в ванную и, наконец, показывает то, что он никогда не хотел видеть: холодная плитка, Дазай, распростертые руки. Чуя плохо запоминает, что происходит дальше. Он вроде бы пытается дотащить рослую тушу Дазая до унитаза. Вроде бы срывает с рук перчатки и пытается дрожащими пальцами раскрыть ему рот, пытается надавить на корень языка. Он пытается сделать хоть что-то, но не понимает, получается ли, равно как и не понимает, может ли он сделать что-то еще. Какая-то мутная пелена застилает ему глаза. Блять, он хотел целовать этот рот, а не вызывать из него рвоту. Ему кажется, Дазай давится и, возможно, из желудка даже что-то выходит, потому что Чуя старается так сильно, и все же, он не уверен, что действительно запомнил это. Чуя останавливается только когда его попытки совсем перестают приносить хоть какой-то результат. Он поднимается с колен, в совершенном забытьи моет руки и омывает лицо Дазая. Тот выглядит бледно. Чуя выходит в комнату, нахаживает пару успокоительных кругов по ней, твердя себе под нос, что все будет хорошо, прибирает постель, подчищает номер. Пузырек из-под таблеток на всякий случай опускает себе в карман. Несколько раз он порывается все же вызвать скорую или хотя бы парамедика из мафии, но из раза в раз отметает оба варианта: в обоих Дазаю светила бы только доживающая свое лампочка в холодных подвалах, просто разнесенных по разным концам Йокогамы. В итоге решения лучше, чем оставить Дазая в отеле и позволить его живучему организму сделать свое, не находится. Чуя переносит Дазая из ванной и укладывает в постель. Сначала кажется правильным снять с него грязную потную рубашку, но Чуя вспоминает, что никакой другой одежды тот с собой в отель не привез, и бросает эту идею: оставлять Осаму без символической брони после срыва не хочется. Когда все, что можно было сделать, оказывается сделано, на негнущихся ногах Чуя спускается в холл. Окружающая реальность расплывается, вращающаяся дверь возникает перед глазами в конце смазанного коричнево-бежевого туннеля и вызывает у Чуи тошноту. Сквозь гул в ушах ему слышится, что его кто-то зовет, но дверь продолжает вращаться и затягивает в свое кружение всю комнату. Чуя теряет чувство пространства. Все вокруг выглядит так, будто он падает в шахту, но потом, словно ток, его пробирает чье-то касание. — Накахара-сан? Все в порядке? Примелькавшаяся Чуе девушка смотрит обеспокоенно, как будто готова уже сейчас вызвать скорую. Чуя смаргивает с глаз пелену. На самом деле ничего не в порядке, но выразить это словами никак не получается. Опухший, прилипший к небу язык не поворачивается. Чуя тупо смотрит на девушку, пока та что-то лепечет, приправляя речь трехэтажными извинениями, но не может разобрать ни слова. Та, вроде бы, жестами приглашает его подойти к стойке регистрации. Он плетется следом за ней болванчиком, вглядывается в экран повернутого к нему монитора, видит какие-то цифры, иероглифы, галочки. Ничего из этого не складывается в адекватную перевариваемую информацию. — Мне очень жаль, но если так продолжится, мы вынуждены будем освободить номер, — Чуя, наконец, разбирает хоть-что в ее речи. Он поднимает глаза. Девушка смотрит на него ожидающе. В мозгу щелкает. Он опускает руку во внутренний карман пальто, достает оттуда бумажник и бросает на стойку все, что у него есть. — Я выкупаю номер 911, — хрипит он. — Здесь должно хватить как минимум на месяц. Уже в машине Чуя колотит руль и кричит изо всех сил, но из-за тонированных стекол этого никто не видит.

***

Утром его будит трель телефона. Чуя мучительно продирает глаза и пытается понять, что вообще происходит. Из-за незатянутых ночью штор его слепит утреннее солнце, искать в сброшенной в кучу у постели одежде блядский кусок пластика и металла приходится вслепую. К сожалению, прохладный кейс телефона быстро попадается под руки. Кнопка ответа нажимается на автомате. Приятный женский голос начинает щебетать Чуе в ухо, пока он пытается отыскать в закоулках еще не проснувшегося мозга ответ на вопрос, откуда же у администратора отеля его номер. Девушка извиняется, просит приехать для заполнения каких-то бумаг, извиняется снова. Чуя совершенно точно не собирался еще раз ступать на порог этого проклятого отеля, но на автомате соглашается. Да, буду, да, вечером. Спасибо Вам за вашу работу. Девушка сбрасывает. В ухо из трубки бьют долгие гудки. В голову приходит мысль, что этот номер просто был оставлен Дазаем при заселении в графе «экстренный контакт». Скорее всего, это был единственный номер, который Дазай вообще мог оставить. Чуя выключает и отбрасывает телефон прежде, чем увидит сообщения от Мори. Сейчас ему нужно поднять себя с постели, умыть, одеть, накормить и напоить крепчайшим кофе. План выглядит продуманным и надежным, но Чуя почти проваливается на первом же пункте. Голова раскалывается и тело ломит так, будто его всю ночь били камнями, а потом, привязанное к лошади, еще пару часов таскали по бездорожью. С постели приходится буквально сползать, но кофе бодрит. Солнце постепенно перестает казаться таким навязчиво ярким. Чуя проверяет холодильник на наличие еды и неудовлетворенно подтягивает к себе ноутбук, недели назад забытый на краю барной стойки. Пустой вторые сутки желудок решает все за него. Сначала завтрак, потом — все остальное.

***

К концу дня он все же возвращается в отель, чтобы выглядеть законопослушным, не доставляющим проблем гостем и соблюсти все формальности регистрации. Много времени на это не уходит, а в качестве извинения за беспокойство администратор приглашает его в бар отеля. Выдержанный коньяк оказывается отличным средством от сжимающей тисками головной боли. Темные цвета, приглушенные лампы и джаз на фоне расслабляют. Бармен профессионален настолько, что Чуя не запоминает его лицо, только аккуратные руки, белую рубашку и черный жилет в дополнение к ним. Ничего из этого так до конца и не изгоняет из него противную липкую тревожность. Чуя старается просто не думать, мысленно закрывает комнату с невнятными воплями сознания на засов, сосредотачивается на настоящем и, пытаясь заземлиться, всеми органами чувств считает от пяти до одного. Пять. Перед ним начищенный до блеска бокал и полки с дорогим алкоголем. По бокам — ряд барных стульев. Сзади — пустующие столики, бросающаяся в глаза огромная хрустальная люстра. Четыре. Чуя снимает перчатки, ведет ладонью по дереву барной стойки, потом — по хлопку собственной рубашки. Под пальцы попадается перламутр пуговиц. Чуя треплет маленькую пуговицу, пока другой рукой сжимает кожу перчаток. Три. В уши ему льется только джаз. Как не напрягается, больше никаких звуков Чуя не слышит, поэтому разбирает его на саксофон, ударные и фортепиано. Два. Из бокала тянет насыщенным деревом и ванилью. Один. Он делает глоток. Помогает мало. Картинки прошедшей ночи стоят перед глазами и, стоит Чуе моргнуть, под пальцами оказывается то больше походящая на бумагу кожа Дазая, то холодная керамика и гладкость контейнера для таблеток. Чуя брезгливо натягивает перчатки назад. Запоздало приходит мысль о том, он больше никогда не сможет их снять: абсолютно все теперь ощущается пластиковым. — Коньяк? На тебя не похоже, — рядом шуршит ткань. Свет ближайшего настенного торшера перекрывается, и все в пределах зрения становится темнее. — Мне виски. Дазай опускается на соседний стул, ладонью подает знак бармену, будто ничего не случилось. Чуя оборачивается почти всем телом — хочет убедиться, что слух его не подводит. Вдруг все эти упражнения от тревожности что-то начудили с его восприятием? Но нет, это действительно Дазай: этот испытывающий и вместе с тем усталый прищур нельзя повторить. Чуя весь натягивается, как струна: ну куда ему после произошедшего виски? Чуя поставил бы свое состояние на то, что в желудок Осаму с прошедшей ночи ничего, кроме, может быть, воды, так и не попало, но тратить энергию на спор, чтение нотаций и учение жизни захмелевший мозг отказывается. Все равно не поможет. Дазай все еще кажется бледным и слегка осунувшимся, но в целом, выглядит он не хуже, чем в последний депрессивный эпизод. Они сверлят друг друга взглядом, пока один из них не сдается. — Все нормально? — … Повисает тишина. Бармен ставит перед ними виски и совершенно невозмутимо повторяет Чуе третий раз за вечер. Все кажется обычным. Чуя даже удивляется опустившейся обыденности. Они сидят, будто ничего не случилось, наблюдают за парой, занявшей столик в глубине бара, изредка обмениваются короткими усталыми фразами. Дазай пытается шутить, чтобы разрядить обстановку, но все больше зевает и кутается в плащ, хотя в баре тепло. Постепенно все его шутки скатываются в жалобы: на дождливые дни, головную боль, на Чую и на матрас. На это ворчание Чуя никак не реагирует, а за что прилетает матрасу, так и вообще не понимает. Дазай вдруг сетует на его жесткость и немеющие во время и после сна мышцы, даже расстегивает рукав рубашки и приспускает бинты, чтобы что-то показать, водит пальцами по белой коже, рассказывает про лиловые пятна на плечах и спине. Чуя ему позволяет. Позволяет нести всякий бред, и пока Дазай распинается, он вспоминает, как мягко и упруго тот самый матрац прогибался под ними в последний раз. Было очень удобно. Чуя тогда даже сделал мысленную заметку, чтобы заказать себе такой же. Его отстраненность Дазай замечает, хотя и интерпретирует ее по своему. Промолчав какое-то время, загробным голосом он, наконец, рассказывает о случившемся: ничего такого, просто почти не спал последние пять дней, гонял в голове сотню и одну мысль, снотворное показалось единственным возможным вариантом. Слова его очень складно ложатся в одно простое сообщение: «Это просто несчастный случай, Чуя. Ничего не произошло, Чуя. Расслабься». Прозвучи его «расслабься» в реальности, Чуя бы собрал последние крохи сил и точно бы взорвался. Ему, на самом деле, очень хочется взорваться. Вскочить с места, обозвать Дазая всеми самыми оскорбительными ругательствами, что он только знает или может придумать, приложить его тупую голову о что-нибудь твердое — а вдруг поможет вправить мозги. Чуе нестерпимо хочется — нет, он обязан дать, наконец, Дазаю понять, что его уход для Чуи станет последней каплей, но для начала в этом нужно признаться самому себе. В принципе допустить возможность такого развития событий. Чуя не может. Даже мысль об этом почти что физически невыносима. Чуя пробует представить себе жизнь, где ему больше не придется вытаскивать Дазая из постели и заставлять его поесть, где Дазай не флиртует с ним через насмешки и унижения, и просто не может. Слова и картинки сами собой вылетают из головы. Мозг перестает функционировать. Чуя смотрит прямо перед собой, но ничего не видит. Кокон мыслей сворачивается вокруг, душит до тех пор, пока сторонний шум не выдергивает его из омута, и Чуя не поднимает глаза, осматривается. Все вокруг остается застывшей картинкой. Время не движется. Чуя в течение вечера еще пытается отслеживать его по количеству выпитого, но в голове уже стоит легкий туман. Пить больше нельзя, да в общем-то, и не хочется, а Дазай… К виски тот ни разу так и не притрагивается. Чуя выжидает, пока не станет достаточно поздно для дорожного патруля — «просто на всякий случай», объясняет он себе — и уезжает, когда часы переваливают за два ночи. Дома он долго пытается заснуть, но сон не идет, и пару часов Чуя просто ворочается в постели. Что-то не дает ему покоя. Он проигрывает в голове прошедший вечер снова и снова, стараясь понять, что же было не так, но мозг блокирует всякую активность, вместо дельных мыслей выдавая только белый шум. Тогда рука тянется к телефону на тумбочке, набирает номер по памяти и нажимает вызов. Из трубки доносятся только гудки. Вечером Дазай выглядел сонным и усталым, что, пожалуй, не удивительно. Должно быть, он спит. Чуя отбрасывает телефон и продолжает наблюдать потолок. Проходит еще час. Выдержка лопается, как тонко натянутая резинка, и хлещет по щекам. Чуя сдергивает с себя одеяло, спрыгивает с постели, хватает ключи и срывается в гараж. Какое-то смутное чувство тянет его в отель.

***

Просто открыть дверь номера оказывается непосильной задачей. Чуя ловит себя на дежавю. По телу проходит нервная дрожь. Приходится убедить себя, что это не он сам — это тело, напуганное, накачанное кортизолом тело подводит его в такой момент. Момент? На самом деле, это просто ночь, отель, номер Дазая. Ничего необычного. Чуя бывал в подобных ситуациях десятки раз. В таких условиях по шкале от «неебически замечательно» до «гребаный ад» лежала ли ситуация хоть когда-нибудь за отметкой «хуево»? По его воспоминаниям, ниже они опустились только после смерти Оды, когда мир для Дазая будто схлопнулся и, пожалуй, впервые показал ему свою уродливую сторону по-настоящему, полностью инициировал его во взрослый мир. И хотя тогда казалось, что выхода из этого состояния нет, Дазай, сжимая зубы до хруста, на брюхе выполз из трясины своего сознания, наградив впечатлениями по самое горло и даже больше. Разве в этот раз было хуже? Разве в этот раз он боролся с монстрами в своей голове, с которыми не смог бы справиться? Чуя мотает головой, будто надеясь что от этого назойливые мысли уйдут из нее сами собой. Чтобы развеять сомнения, нужно просто войти, убедиться что все в порядке. Чуя поворачивает в замке дубликат ключа, полученный еще при переоформлении комнаты, кладет ладонь на ручку, наваливается плечом, ругается про себя снова и снова: нет, ну честно, если так продолжится дальше, Дазай разовьет в нем фобию к открыванию дверей. В комнате темно. Шторы задернуты, кровать покрыта точно так же аккуратно, как Чуя ее оставил, уходя из номера два дня назад, и Дазай спит, почему-то так и не поменяв позы. Чуя хмурится. Это непривычно. Аккуратность Дазаю даже не к лицу, что ли. Обычно он заворачивает себя в одеяло, как гусеница в кокон, но кто Чуя такой, чтобы судить. Не включая свет, чтобы не будить, он присаживается на край, осматривает, на сколько позволяет стоящая в номере полутьма, но глаз не цепляется ни за что подозрительное. Чуя дотрагивается до лба — он холодный, ровно как и щеки, шея и лежащие на покрывале ладони. Чуя наклоняется ближе, но уловить дыхание мешает тихо работающий в комнате кондиционер, гоняя по коже и волосам холодок. Наверное, Дазай забыл его выключить, а сам он не обратил внимания, и вот кондиционер так и продолжает работать все это время. Вот только Чуе он не помогает. С каждым моментом дышится все труднее, будто воздух сжался до состояния жидкости. Вот он — тот момент, когда они достигли критической точки. Какова там ее температура? Перед глазами плывут строки учебника: минус сто сорок семь по Цельсию, но еще требуется контроль давления. Чуя повторяет про себя «минус сто сорок семь, контроль давления», потому что это значит, что его мозг все еще здесь, все еще с ним и все еще подчиняется. Минус сто сорок семь — это почти что температура кожи Дазая, охлаждающей воздух. Чтобы добрать последние градусы, Чуя находит в прикроватной тумбочке пульт управления кондиционером, и ставит температуру на минимальную. За давление в их паре, очевидно, отвечает перенапряженная нервная система Чуи. Процесс идет, занимая секунды, и вот они оказываются погребены под несколькими тоннами воды. Чуя заставляет себя сделать вдох и впустить эту жидкость в легкие, потому что с этого момента дышать водой ему придется постоянно.

***

Коридоры отеля поглощают все звуки. Шаги тонут в ковролине, щелчок дверного замка — в уплотнении глушителя. Чуя вешает на дверь табличку «не беспокоить», от себя мысленно добавляет: «Вообще». «Никогда». Был бы у него маркер, он бы дописал поверх лакированного пластика, но маркера нет, поэтому Чуя спускается вниз и очень убедительно просит сонно выглядящую девушку на ресепшене не беспокоить комнату 911. Девушка понимающе кивает, делает себе заметку, а потом рассказывает Чуе, где взять дополнительное ведерко для льда. Зачем ему второе, если в номере одно уже есть, она тактично не спрашивает. В пять утра машина для льда на его этаже оказывается почти пуста. Чуя осознает, что вчера была пятница, сегодня — утро субботы, и другое положение дел было бы странно. Воду явно заправят не раньше, чем в обед. Он выгребает весь оставшийся лед, прикидывает приблизительные размеры ванны в номере, и в приложении круглосуточной доставки делает заказ на еще пять мешков по двадцать литров. На первое время этого должно хватить. Ему, как постоянному клиенту, предоставляют скидку. Всего через час телефон пиликает. Чуя просит доставщика подъехать к черному входу и притворяется работником отеля, чтобы не вызвать подозрений. Вместо этого на лице водителя появляется непомерное удивление, когда он отказывается от помощи и закидывает все сто килограмм себе на плечо. В номере приходится набросить пальто. Пока Чуя разгружает мешки, пальцы немеют от холода даже в перчатках, а изо рта клубит пар. Когда чуть более сотни килограмм льда наполняют ванну, Чую колотит, и думать он может только о том, что стоило бы снять с Дазая бинты.

***

— Ты зачастил. Они сталкиваются через пару дней в коридоре отеля. Точнее, Дазай нависающей плечистой глыбой возникает из-за угла и своей тушей преграждает Чуе проход. Чтобы понять, что это Дазай, не требуется даже смотреть ему в лицо. Длинная, обернутая в рубашку и плащ фигура, задранные рукава, идиотские бинты. Отсутствие вздрагивания при столкновении, как будто все было предвидено, и бесящие интонации в голосе. Такой набор ни с чем не спутать. Он всегда просто есть. Он всегда одинаков. Мозг Чуи плывет по накатанной, пока не спотыкается о небольшое изменение. Дазай ничем не пахнет. Это странно: обычно к нему сильно цепляется запах мыла. — Эй, Земля вызывает спящую принцессу, — Дазай щелкает пальцами прямо под носом, даже наклоняется, чтобы заглянуть в лицо. — Что же привело Вас сюда в такой поздний час, миледи? Чуя отвечает на его взгляд. Ну да, Дазай. Больше быть некому. Пока идет процесс узнавания, на комментарий Чуя внимания не обращает, но едкость в голосе он улавливает хорошо. От чего-то сразу бросает в жар. К чему бы она ни была, Дазай не может винить его за промедление, просто не может. Чуя был рядом всегда, когда это было возможно. Внутренний диалог подчеркивает двойным жирным: всегда. Когда было возможно. Так к чему эта едкость сейчас? Дазаю не может быть известно, что Чуя и правда частит. К его сожалению, лед имеет свойство таять, и даже выкрученный на минимум кондиционер не особо помогает. Приходится возвращаться в номер каждый день, делать заказ, досыпать новую порцию, слушая, как талая вода еле слышно уходит в сток. Туда же сливаются остатки самоуважения, потому что ничего лучше этой хреновой системы Чуя придумать не смог. — Ты все еще здесь? — срывается с языка непродуманный вопрос. Чуя слышит, что его голос звучит удивленно, но, возможно, это происходит из-за проползающей под локоть чужой руки. Дазай проскальзывает, как гадюка, между ним и его планами на остаток вечера, и утягивает его в направлении бара. — Ну да, а где мы еще быть? — Осаму жмет плечами, как будто Чуя спрашивает про самые очевидные вещи на свете. — Скажи еще, что не ради меня сюда приезжаешь. Голос его отдает детской обидой. Чуя не ведется. В ответ только закатывает глаза. — В любом случае, ты оплатил комнату до конца месяца. Пользуюсь твоей добротой и твоим кошельком. Они садятся на уже привычные места. Официант ставит перед ними коньяк и двойной виски, даже не дожидаясь заказа. Дазай ведет бровью, когда Чуя отказывается, но жест этот не тянет даже на мелкую детскую манипуляцию. Чуя уверен, что Дазай снова не будет пить, а вот в собственной трезвости возникают смутные сомнения. Чуя просто пытается сделать все, чтобы не оставаться в этом отеле на ночь. Больше никогда. — И что ты все это время здесь делал? — Как что? Шлялся по отелю, сидел в баре, наблюдал за людьми. Узнал вот, что одну из комнат на четвертом этаже периодически снимает начальник крупной токийской компании. Водит любовницу. Не понимаю, зачем ездить для этого из Токио в Йокогаму, все равно одним сообщением в прессу вся эта конспирация может полететь к чертям. Он хитро улыбается, как делал всегда, рассказывая про очередную гадость, подстроенную ради забавы. Уголки его глаз сужаются и образуют небольшие морщинки. Как странно. С его образом жизни, они, наверное, должны быть глубже. Чуя пропускает абсолютно все, что льется из его рта, и только понимает, что тот замолчал, когда повисшая в воздухе тишина пропускает фоновые звуки. Дазай сидит рядом, терзает подтаявший в стакане лед и ничего, кажется, от него не требует. Чуя почему-то чувствует уют. — Что за книга валялась у тебя около кровати? — спрашивает он, чтобы заполнить пробел. Дазай замирает на мгновение, как будто не понимает, о чем Чуя говорит, и тот почти видит, как в глазах напротив происходит мыслительный процесс. Потом Дазай моргает, отвечает быстро, в своей манере. — О, маленький Чуя по своей натуре замечает маленькие вещи. Это символично. — он жмурится, довольный удачной шуткой, и напоминает кота. — Если я скажу, что это величайшая история про предательство и месть, Чуя поймет? О ками, ну зачем он спросил? — Шекспир какой-нибудь? Лицо Дазая расплывается в комичном удивлении, брови ползут вверх, а глаза расширяются. — Поражаешь меня своей эрудированностью, Чуя. Что конкретно он читал, узнать так и не удается. Чуя отвлекается на дежурный вопрос бармена, а когда поворачивает голову, понимает, что Дазай в очередной раз сбежал от ответа.

***

Все это неправильно. Все это до тошноты ненормально и неправильно. Терпя очередную насмешку жизни, он находит себя в этом проклятом месте снова и снова. Не важно, чем он занят, не важно, где он, дорога всегда ведет его по холмам к поставленному на склоне отелю. Из раза в раз Чуя сжимает обтянутый кожей руль и терзает себя вопросом: зачем? Зачем он туда едет? Из раза в раз эта загадка тяжело остается висеть в его голове без намека на решение, и спустя какое-то время, прошедшее с той ночи, Чуя приходит к выводу, что жизнью его вообще предусмотрено не было. Возможно, ему давно стоило привыкнуть, что все вопросы, касающиеся четко очерченного места Дазая в его жизни, обречены остаться без ответа. Возможно, он в какой-то степени согласен, что так проще. Возможно, он даже уже привык к этому. Но правда в том, где-то в глубине его сознания, заточенная в каменную коробку с пометкой «не открывать», периодически неприятно и больно скребется робкая, забитая мысль, нашептывающая ему такие слова, как «когда-нибудь», «честно», «сказать». Говорить. Наверное, именно это он и должен делать. Но как же это, блять, сложно. Чуя пытается. Из раза в раз открывает рот, из него вылетают какие-то слова и даже достигают чужих ушей, но все не то. Чуе кажется, он не справляется. В их паре заваливать пространство словами всегда горазд был Дазай. Чуя слушал. Пытается слушать всегда. Так, он слышит, как в одну из ночей Дазай пробалтывается. Точнее, ничего серьезного и важного он, конечно, не говорит, но в речи снова всплывает его давнее чтение. Чуе сперва хочется ехидно напомнить о его прошлом побеге, но он решает воздержаться. Дазай лежит туловищем на барной стойке, водит пальцами круги по стакану, слишком увлеченно болтает себе под нос. Чтобы услышать хоть что-то, приходится напрягать слух. Чуя, конечно, винит приглушенный фоновый шум, хотя на самом деле в этот раз он просто пьян. Внимание постепенно рассеивается, мысли текут в свое собственное русло. Телу становится жарко. Пока Дазай бормочет свое, Чуя снимает пиджак, расстегивает верхние пуговицы рубашки и опрокидывает в себя еще порцию. Он действительно напрягается, действительно пытается услышать. — Знаешь, — неприлично трезво для того, что уже пару часов как глушил на двоих бутылку виски, говорит Дазай. — Он был прав, когда приравнивал смерть ко сну, а сон к избавлению. Кто такой «он», Чуя не имеет ни малейшего понятия, но раз Дазай с «ним» соглашается, «он» должен быть либо самым здравомыслящим человеком на земле, либо совершенно наглухо отбитым. Чуя не знает, на что из предложенного в этот раз повелся Осаму. — Уверен, что древние греки придумали это первыми, как и все остальное на этом свете, но хрен с ними. Все вспоминают трагиков, когда приходится говорить о фундаментальных вещах, но никто не процитирует. Зато все знают эти пару строк. Чуя искренне не понимает, про что он говорит, но уточнить значит прервать. Чуя видит, как взгляд Дазая затуманивается, и не может выдавить из себя ни слова. — Лечь и просто уснуть. Никаких прощаний, никакой боли. Закрыть глаза и провалиться во тьму. Разве не чудесно? И к черту сны, к черту загробную жизнь — здесь я не согласен. Портить небытие картинками — какая глупость. Да и мне никогда ничего не снилось… Дазай вдруг запинается, будто спотыкается о камень на дорожке мыслей, а потом глухая усмешка растягивается на губах. Он продолжает. — … ничего не тревожащего. Просто уснуть, спокойно уснуть. Это все, чего я бы желал. Он смотрит куда-то сквозь Чую, пока Чуя смотрит прямо на него, и никто их них не может пошевелиться, пока в кармане у Чуи не звонит оповещение о входящем сообщении. Он бы и не заметил, если бы оповещение не звенело снова и снова. «Кто-то очевидно не умеет вмещать все в одну целостную мысль», — раздраженно думает Чуя, пока достает телефон. На экране высвечивается целый ряд пузырей сообщений от неожиданного отправителя. Чуя быстро пробегает глазами. Ацуши спрашивает, есть ли новости, выражает крайнюю степень волнения кучей смайлов и буквально молит отписать в случае, если от Дазая будет что-то слышно. Чуя поднимает взгляд на виновника торжества, но от него в данный момент не слышно ничего. Наверное, у его внутренней пластинки с записанным бредом кончился завод. Дазай молчит, кутается поглубже в плащ и взглядом спрашивает, что стряслось. Должен ли Чуя рассказать? Стоило бы. Ему действительно стоило бы в конце концов разлепить рот и прервать молчание. Ему стоило бы сделать все правильно. Ему нужно все обдумать. Чуя блокирует телефон, прячет его и делает глубокий вдох. И дальше ничего не происходит. Они добивают бутылку до конца, вроде бы начинают другую. В конце, перед тем, как уйти, Чуя спрашивает: — Ты не думаешь, что задержался здесь? Твои коллеги будут волноваться. Ацуши волнуется. Дазай неаккуратно сползает со своего стула, напряженно вглядывается в его лицо и переспрашивает: — Кто? Впервые в жизни Чуя понимает, что хочет быть эгоистом.

***

Дазай забывает вещи. Не в смысле «оставляет». Было бы забавно, конечно, посмотреть, как он раскидывал бы по отелю свои бинты и носки, и как его гоняли бы за это уборщицы, но все куда сложнее. Все это касается его памяти. Дазай забывает имена, даты, факты. Чуя замечает это не сразу, просто со временем странных ситуаций, когда ему приходится напоминать о его же жизни, становится все больше. Это тяжело воспринимать объективно. Сперва Чуя думает, что это очередной прикол. Игра уставшего от скуки мозга, смешанная с нуждой во внимании и незнанием адекватных способов его получения. Потом, спустя время, администратор вылавливает его в холле и интересуется, все ли в порядке, и все ли хорошо с комнатой. На поднятую в немом вопросе бровь девушка реагирует пространным рассказом, из которого Чуя выносит для себя две вещи. Первое: Дазай практически все время проводит в баре или в бильярдной. Второе: в комнате он не бывает. Ряд скомканных мыслей проносится в голове, но все, что Чуя действительно способен разобрать — это беспокойство и, неожиданно, удовлетворение. Новость даже радует. Он догадывается, что Дазай ни в коем случае не должен туда входить.

***

«Здесь так холодно.» Момент настает, но Чуя оказывается к нему не готов, и когда ему приходит смс с неопределившегося номера, старательно выстроенное им понимание нормальности происходящего обрушивается прямо в кабинете у Босса. Под прищуренный взгляд Чуя смазано отвечает что-то на плохо услышанный вопрос, просит прощения и выбегает, не обратив внимания на летящий в спину комментарий. Простит или нет, Мори знает, что что-то происходит, и Чуя определенно должен быть аккуратнее в своем поведении, но воздух из легких уходит так, будто на груди — пару десятков кило, и недостаток кислорода, получаемый урывками, гасит сознание. Чуя борется с этим, пока спускается на подземную парковку, заводит машину и даже по дороге в отель. Оторопь не отпускает. Руки потряхивает, пока он выезжает из Йокогамы, где-то в горах уже накатывает волна паники, и приходится остановиться на обочине, чтобы хотя бы успокоить дрожь. Вина накрывает его с головой. Чуя считал, что с годами, сопровождаемый скорбью, он научился плавать в ее глубоких водах, но что он может сделать против десятибального шторма? Вцепившись в волосы, Чуя глубоко дышит, потому что сейчас это единственное, что он знает, как контролировать. Потому что, на самом деле он прекрасно осознает, что дыхание — это единственное, что он имеет право контролировать. На самом деле, он прекрасно понимал это и тогда, в номере отеля, стоя на коленях на холодной плитке. Он все прекрасно понимал, пусть и боялся себе в этом признаться. И когда на следующие сутки Дазай подсел на соседний стул в баре, Чуя прекрасно понимал, что это было невозможно. Но это случилось, и Чуя не смог устоять. Те слова Дазая, сказанные в пьяном бреду посреди ночи. Чуя должен был бы к ним прислушаться. Обязан был к ним прислушаться еще тогда. Он должен был сделать так, как хотел Дазай, но почему-то посчитал, что в этом решении у него есть право голоса, почему-то подумал, что может пойти на эту кражу и выиграть бой с совестью. Он посчитал, что имеет право на жизнь Дазая, посчитал, что настолько не нужная Дазаю жизнь принадлежала не только ему одному. И как же Чуя проебался. Время идет. Чуя давит в себе бурлящую панику, заводит машину и трогается больше на автомате, почти не замечая того, что делает. В отель он прибывает с тяжелым комом в груди и долго не может покинуть салон. Он даже перепроверяет, реально ли то пришедшее сообщение, но блядская умная программа удаляет все сразу по прочтению. Чуя смотрит в абсолютно чистый чат так, будто там от сильного напряжения могут появится давно стертые буквы, но ничего, кроме оповещений о рабочих имейлах, конечно, не появляется. Он судорожно отправляет их сразу в корзину, а телефон бросает на заднее сиденье. От приложенной силы тот отскакивает от кожи сиденья и падает куда-то на пол. Чуя вздыхает, решая ничего не предпринимать, вылазит из машины и хлопает дверью. Чертова вывеска коробит до зубовного скрежета. Pacific. Как же. Когда Чуя входит внутрь, в холле никого не оказывается. Он поднимается в пустом лифте на нужный этаж и, петляя по коридорам, находит комнату 911. У дверей нет никаких подносов с едой, на ручке, повернутая особым способом, все так же висит табличка «не беспокоить». Чуя прислоняется ухом, но не слышит никаких признаков жизни. Все кажется ровно таким же, каким он оставил в свой последний приезд. В отеле очень пусто. Возможно, Чуя так воспринимает отсутствие людей вокруг только потому, что сейчас ему кто-то нужен. Он ищет Дазая сначала внизу, в баре и бильярдной, но оба помещения поражают количеством свободных мест, как и лаундж-зона и, как позже выясняется, ресторан. В последнюю очередь Чуя заходит в бассейн, чтобы исключить даже невероятные варианты, но Дазая нигде нет. Чуя уставше присаживается прямо на стол инструктора, смотрит на тихую гладь воды и достает сигареты. Все равно никто ему ничего не скажет. Дым поднимается к высоким потолкам. Сквозь панорамные окна виднеется тонущий в тумане лес на холмах. Чуя застывает в моменте, пока дотлевшая сигарета не опаляет ему пальцы, вырывая его из затягивающего марева, и не выпадает из рук прямо в воду. От почерневшего бычка по воде идут еле заметные круги. Чуя трет глаза так сильно, как только может, и выходит из павильона бассейна, решив вернуться в отель и поискать Дазая на других этажах. Это выматывает. Приходится пройти этаж за этажом, но в одном из коридоров Чуя действительно впервые за все время поиска натыкается на человека. — Дазай? — он останавливается в начале коридора, потому что фигура, которую он увидел вдали, неуверенно опирается о дверь какого-то номера, как будто пытаясь открыть и забраться внутрь. Фигура вздрагивает от неожиданности чужого голоса, оборачивается и смотрит на Чую большими карими глазами, как испуганная лань в огнях фар. — Давно не виделись, — говорит Дазай, распознав Чую, и улыбается, будто извиняясь. — Что ты делаешь? — задает прямой вопрос Чуя. — Мне кажется, я что-то потерял, понимаешь? — Дазай отвечает на вопрос не сразу, помедлив, и как-то неуверенно, будто сам не понимает, что делает. Это настораживает. — Что ты потерял, Дазай? — уточняет Чуя, делая несколько шагов вперед и наблюдая, как Дазай краем глаза наблюдает за ним. — Что? А, я… Я не уверен. Он хмурится, оглядывает Чую с ног до головы, оглядывает коридор с обоих концов. — Оно должно быть где-то здесь, — он отходит от двери, подходит к другой. Внимательно ее осматривает, что-то бормочет себе под нос и пробует ручку. Та снова не поддается. — Закрыта, — комментирует он, дергает снова, но ничего не происходит. — Может, следующая? Чуя наблюдает за тем, как Дазай пытается открыть еще несколько номеров, но все они один за другим оказываются заперты. С каждой дверью Дазай выглядит все более обеспокоенным. С каждым разом, методично пробуя каждый номер, он толкает запертые двери все сильнее. — Комната. Я должен найти комнату, оно там, — среди бормотания разбирает Чуя, и тогда его пронзает понимание. Он смотрит на то, как Дазай ходит от двери к двери, и на девятки на каждой из них, и думает о том, как мало нужно было для того, чтобы надругаться над чужой жизнью. Всего лишь страх и нежелание смириться. Но страх душит, и когда тебе не хватает воздуха, ты готов пойти на все, ради одного вдоха, даже если он будет смердеть гнилью. Чуя молит высшие силы том, чтобы этот вдох, этот смрад стоил того. — Дазай? — говорит он. — Ты ищешь не там.