caladan

Чувство такое, что «снова» — «снова» что? Снова сухо в воздухе, жарко, чувствуется нависшая тревога. Снова здесь, но как будто раньше не был. И это не то, чтобы дежавю — нет, ему не кажется. Он был здесь раньше. Но это «раньше» — тоже не очень понятно. Когда? И с какой целью? Тэхен осматривается, оглядывает окружающие скалы: он находится во впадине между ними, скорее всего, в участке выдувания — как-то так оно называется: он об этом читал или слушал, когда изучал это место. «Место» — пустыня, которая виднеется даже отсюда. Названия не вспомнить. Там, в доброй сотне метров, где кончаются скалы, начинается бескрайний океан песка. Враждебный, далекий, непонятный — совсем не похожий на воды родного Каладана. Практически им противоположный, таящий опасность. Над ним медленно начинает подниматься солнце — белая смерть. Нужно торопиться. Да и Тэхен здесь вовсе не из геологических соображений. Он оборачивается, ощущая необходимость. И, конечно, конечно, конечно… Сразу видит эту привычную пару ярко синих глаз прежде, чем видит самого человека. Человек стоит на возвышении в метрах пяти от него, вытянутый, прямой, иссушенный — человек пустыни. Застывший, словно хищник. Он далеко, но Тэхен знает: он может оказаться здесь в два счета, если проявить враждебность. Тэхен помнит его, он его уже видел. Тогда они бродили вместе в скалах, и парень был без конденскостюма — в одних только легких белых одеждах, которые, на первый взгляд, пустыне больше подходят. Они глядят друг на друга, и фремен снимает с лица маску-фильтр, защищающую от песка, и тогда Тэхен видит лицо. Красивое и молодое, но серьезное и изможденное от жизни в пустыне. Тонкая трубка пересекает его скулу и разветвляется, входя в обе ноздри. Тэхен хочет подойти, но опасается: непонятно, чего от него ждать. И тогда молодой фремен кивком указывает в сторону, приглашая за собой, и поспешно скрывается в соседней расселине. Тэхен срывается с места, спеша за ним, и замечает, что он и сам в конденскостюме. Но это неважно. Он быстро нагоняет фремена и чуть не врезается в него — тот идет медленнее, чем Тэхен ожидал. Он оборачивается, вскользь оглядывает Тэхена, и снова продолжает движение по сумрачному коридору, который образуют над головой скалы. Тэхен понятия не имеет, куда они идут — только следует безоговорочно, не ставя все это под сомнение. Они идут нога в ногу — под подошвами прочный камень и можно не опасаться, можно идти ритмично. Тэхен хочет что-то спросить, но никак не собирается с мыслями. Будто он и без того должен знать, что происходит, что движется по предопределенной прямой, которую наметили ему звезды и ход истории. Но он не знает и от этого чувствует себя неуверенно. Не знает, нескоро еще поймет, какую судьбу приготовила ему одна из Бене Гессерит — его мать. Наконец, коридор заканчивается, и они выходят на пустынный развал — скалы отходят друг от друга, и становится больше места: сюда даже проникает солнце. Фремен останавливается и оборачивается, и Тэхен наконец может поближе разглядеть его лицо. Он видел его уже много раз, но снова и снова хочет разглядывать. Предустановленная программа, точно. Ощущение, что времени мало — солнце все выше, а им еще нужно куда-то и зачем-то, что-то успеть, где-то оказаться. Такое смутное предчувствие. Но они не торопятся — они стоят, схоронившись в тени скал, и смотрят друг на друга. Они не говорят. Никогда не говорят. И Тэхен понимает, что не знает, как звучат их голоса. Но это сейчас и не важно. Это придет с темпом заявленной игры. И Тэхен чувствует, что для того, чтобы услышать голос незнакомца, он должен еще через многое пройти. Незнакомец подается вперед, и Тэхен непроизвольно отшатывается и упирается спиной в камень. Даже через конденскостюм он чувствует острую породу. Сухие губы фремена трогает легкая улыбка, и он уверенно, доверчиво сокращает расстояние между ними. И прежнее ощущение опасности привычно отступает — возникает опасность другого толка. Манящая, влекущая, но такая естественная, что не возразить. Тэхен сам тянется к фремену и, когда их лица совсем близко, целует его первый — почему-то кажется, что Тэхену, невзирая на всю его неопытность, сделать это проще. Так надо. Они оба это знают. Фремен не отстраняется, напротив, с интересом поддается, позволяет себя увлечь, опускает веки, наслаждается. И Тэхен закрывает глаза, посвящаясь этой странной близости — чему-то давно понятному, испробованному, но все равно новому. И кажется, что они делали это так много раз, но почему-то ни один не удается вспомнить. И в тени скал вдруг становится жарко, и вовсе не из-за поднимающегося солнца. — Тэхен? Эй, Тэхен? — слова бесстыдно врываются в происходящее, и образ ускользает — пропадает и молодой фремен, и скалы, и пустыня. И Тэхен возвращается к себе и к реальности — к той, которая его реальностью является большую часть времени. Потому что в том, что и происходящее было реальностью, Тэхен не сомневается. Он возвращается к своей кровати, покоям, замку на Каладане — туда, где воздух влажный и не приходится выживать. Мать стоит в дверном проеме, смотря на него, и Тэхен понимает, что она тревожится. Как бы искусно она ни скрывала, это Тэхен видит насквозь. — Да? — спрашивает он, садясь и и подмечая, как голос хрипит после сна. — Тебе снова снился сон? — спрашивает она, и Тэхен знает не смотря на нее, что в этот момент ее голова склоняется в сторону. — Нет, — отвечает он, поднимая глаза. Он не уверен, но направляет все свое намерение на то, чтобы она не расслышала фальшь в голосе: — Нет, сегодня никаких снов. Мать оглядывает его с головы до ног. Кивает с пониманием и разворачивается, чтобы уйти. Тэхен глядит ей вслед, а потом откидывается на кровать и смотрит в потолок. Знает. Все она знает. И это не сулит ничего хорошего. Она волнуется, когда ему снятся сны, и ему почему-то не хочется ее волновать. Не по этому поводу. И сейчас как-то совсем не до этого — хочется думать. Думать о другом. И, закрывая глаза, он сосредотачивается на одном — попытке запомнить этот сон.