Эвтаназия для счастливого

Иногда жизнь похожа на плохой анекдот. Ты стоишь на краю пропасти, с разбегу готовишься взлететь, а тебя с силой толкают под лопатки, и ты падаешь вниз, срываясь на хриплый, беззвучный крик. Феликс стоял на том самом краю в свои двадцать лет. Его пропастью была белая, до стерильности чистая палата хосписа, пахнущая антисептиком и тлением. Диагноз — неоперабельный плоскоклеточный рак гортани — висел на нем тяжелым грузом. «Операция невозможна» — разводили руками хирурги, показывая на затемнённый снимок КТ. — «Опухоль вросла в стенку сонной артерии. Любая попытка её отделить — риск фатального кровотечения». Химиотерапия превратила его тело в хрупкий сосуд с ядом, а голос, когда-то низкий и бархатный, теперь был похож на скрип ржавой пилы: сиплый, срывающийся на шепот, каждый звук в котором стоил боли. А капельница с морфином стала единственным, что хоть как-то отодвигало ее. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как угасает. Каждый вдох — это усилие. Каждое слово — пытка. Он был тенью того парня, который когда-то мечтал раздавать счастье по всему миру. Теперь его миром были четыре стены, капельница и тихий ужас в глазах родных, которые приходили, плакали и извинялись, словно в его болезни была и их вина. Феликс научился мириться с этим. Он научился дышать мелкими, короткими вдохами, чтобы не спровоцировать новый приступ кашля. Научился говорить обрывками фраз, экономя каждый звук. Его мир сузился до размеров палаты: белые стены, постоянные капельницы, тихие голоса за дверью. Иногда приходили родственники. Их визиты были похожи на ритуал: принесенные фрукты, которые он не мог есть, попытки бодрых разговоров, за которыми следовали слезы и извинения. Феликс кивал, стараясь улыбаться. Он видел их боль, их чувство вины, и это ранило его сильнее, чем собственная болезнь. В один из таких серых, ничем не примечательных дней дверь приоткрылась. Феликс не сразу обратил внимание. Думал, медсестра. Но шаги были другими. Он медленно повернул голову на подушке. В дверях стоял парень. Лет его, двадцати, с темными вьющимися волосами и самым милым лицом, которое Феликс видел за последние месяцы. На его спине висела старая, потрепанная акустическая гитара. — Привет, — сказал парень, и его голос прозвучал как аккорд в тишине. — Я, кажется, немного заблудился. Ищу палату 314. Феликс попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь сиплый, свистящий звук. Он сглотнул поморщившись, и просто показал рукой в сторону коридора. Парень не ушел. Он сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по капельнице, по осунувшемуся лицу Феликса. В его глазах не было ни ужаса, ни той приторной жалости, к которой все привыкли. Был лишь спокойный, ненаигранный интерес. —Ой, прости, тебе, наверно больно говорить. —сказал взволнованно он. Феликс кивнул, чувствуя, как странное облегчение смешивается со стыдом. — Меня зовут Крис. — представился парень. — А ты… Еще одно усилие. Феликс. — прохрипел он, чувствуя, как горло режет изнутри, будто лезвием. — Феликс, — повторил Крис, и имя в его устах прозвучало как нечто цельное и красивое. Он улыбнулся, и на его щеках прорезались глубокие, почти детские ямочки. — «Счастливый» с латинского. Прекрасное имя для светлого человека. — Я с приятелем заскочил к его дедушке, — пояснил Крис, словно продолжая давний разговор. Он снял гитару со спины и приземлился на стул. — У него тут, в общем, свои дела. А я... я просто люблю музыку. Пишу ее. Иногда играю тут, в холле, если никто не против. Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде было что-то такое, что заставило Феликса забыть о боли на долю секунды. — Я... мог бы... послушать? — выдохнул Феликс. Ямочки на щеках Криса стали еще глубже. — Конечно. Только тихую. А то не хочется никого тревожить. В ответ из груди Феликса вырвался хриплый, сдавленный смешок. «Тревожить?» — пронеслось в его голове. — «Да это место — воплощённая тревога, ходячее напоминание о смерти, а он боится кого-то потревожить музыкой». Этот смех обернулся новым приступом кашля, но он того стоил. Крис достал гитару из чехла с привычным движением. Его пальцы коснулись струн, и по комнате разлились первые, тихие, переливчатые звуки. Это не была знакомая мелодия, это была импровизация — грустная, но полная странной надежды. В мелодии была и нежность, и лёгкость, которых так не хватало Феликсу. Он закрыл глаза и слушал музыку. Она проникала внутрь, туда, где была только боль и страх, и на время вытесняла их. Это был первый день за долгие месяцы, когда он чувствовал не приближение конца, а просто... момент. Тихое, мирное мгновение, подаренное незнакомцем с ямочками на щеках и гитарой в руках. Крис стал приходить каждый день. Он появлялся всегда в разное время, словно у него не было других дел, кроме как сидеть в палате у Феликса. На следующий день после их встречи Крис пришел с тремя книгами. Две он оставил на тумбочке, а третью, в потрепанном кожаном переплете, держал в руках. — Это сборник поэм и стихов— сказал он, мягко проводя пальцем по обложке. — Мой любимый. Тексты там... такие искренние. Полные любви и преданности. — Он открыл книгу на случайной странице. — Прочитать? Феликс кивнул. И Крис начал читать. Негромко, но выразительно, и в его голосе сквозила какая-то особенная, личная нежность. Феликс закрыл глаза, позволяя словам о вечной любви и рыцарской верности окутать его, как тёплое одеяло. В тот вечер Крис не играл на гитаре — он подарил ему музыку стихов. Через два дня Крис принес маленькую, изящную коробочку. — Этот молочный шоколад очень нежный — пояснил он. — Его можно медленно рассасывать, когда горло не так сильно болит. Попробуешь? Феликс кивнул, глаза его блеснули. Он развернул одну дольку и бережно положил её на язык. Сладкий, тающий вкус взорвался во рту, и Феликс зажмурился от почти забытого наслаждения. Он не мог говорить, но его взгляд сказал всё: «Спасибо». Однажды ночью Феликс проснулся от знакомого приступа боли, но на этот раз к физическому страданию добавилось ещё и гнетущее чувство тревоги. На душе было отвратительно, будто над ним сгущалась какая-то невидимая туча, предвещающая нечто плохое. В отчаянии он потянулся к телефону. Ещё во время второго визита Крис оставил свой номер на клочке бумаги, сказав: «Если что — пиши. В любое время». Дрожащими пальцами Феликс набрал сообщение: «Мне плохо. Хочу услышать твой голос». Он не ждал ответа глубокой ночью, но уже через минуту экран телефона вспыхнул. «Сейчас перезвоню». Через минуту телефон зазвонил. Феликс с трудом поднёс его к уху. — Ничего не говори, — послышался тихий голос Криса. — Просто слушай. И он начал напевать. Тихую, убаюкивающую мелодию. Ту самую, что играла в первый день. Феликс откинулся на подушки, сжимая телефон в руке. Боль не ушла, но отступила, уступив место этому голосу. Он слушал голос Криса до самого рассвета, пока не уснул истощённым, но спокойным сном. После этого случая, когда Крис молча сидел у кровати, Феликс набрался сил и заговорил. Слова давались мучительно, но потребность высказаться была сильнее боли. — Ты всегда... появляешься... когда больно, — прошептал он. — Ты знаешь... Он сделал паузу, чтобы перевести дух, глотая воздух со свистом. — Я прочитал... что имя Кристофер... обозначает «несущий Христа». — Феликс смотрел на Криса с благоговейным любопытством, смешанным с надеждой. — Так звали... святого. Может быть... ты и есть святой... который хочет облегчить... мои страдания? Крис медленно обернулся. — Никакой я не святой, Солнышко, — его голос прозвучал как-то по-особенному мягко, почти с нежностью. Он взял руку Феликса в свою. — Я просто человек, который не может пройти мимо, когда видит такую яркую звезду. Даже если она... стала угасать. Феликс почувствовал, как по его щеке скатывается слеза.

***

Он лежал, истощенный после химии, не в силах пошевелить даже пальцем, а Крис сидел рядом, держа его руку в своей. И этого было достаточно. Феликс мог просто смотреть на него, и Крис понимал: «Мне больно». И в ответ его пальцы слегка сжимались, говоря: «Я знаю. Я здесь». — Со... мной... так... труд... но... — Не трудно, — тихо прервал его Крис. Он не смотрел на него с жалостью, а смотрел куда-то в пространство, словно подбирая самые точные слова. — С тобой... спокойно. Как будто нашел тихую гавань после долгого плавания. Все остальное — просто шум. Феликс не поверил. С ним, с этим высохшим, кашляющим комком боли — спокойно? — По... чему ты? — с трудом выдавил он. — Зачем... тратишь время... на меня? Крис медленно открыл глаза. Его взгляд был серьезным, без тени улыбки. —Наверное я восхищаюсь тобой. Я вижу того, кто, даже сгорая, продолжает светиться. — Он помолчал. — И потому что я, наверное, влюбляюсь в тебя. И тратить время на того, кого любишь — это не трата. Это единственное, что имеет смысл. Феликс замер. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и весь мир замолк. Боль, страх, усталость — все отступило перед этими словами. Он не смог ничего сказать. Он просто протянул свою дрожащую, холодную руку. И Крис взял ее, согрел в своих ладонях и больше не отпускал до самого конца их прогулки. — Знаешь, о чем я сегодня думал? — Крис разглядывал потолок палаты. — О том, как мы с тобой поедем на Бонди-Бич. Или в залив Вайтхевен. После того, как ты выздоровеешь. Мы будем слушать шум прибоя по ночам. Я научу тебя плавать, если не умеешь. Феликс горько хмыкнул, но в глазах у него мелькнула искорка. Он сделал паузу, собираясь с силами для ответа. — Ты... фантазёр... — он сглотнул, и слабая улыбка появилась на его губах. — Конечно... я умею плавать... Я же австралиец. Крис рассмеялся, и его смех звучал как всплеск воды в летнюю жару. — Ладно, поймал, — рассмеялся Крис. — Тогда я буду твоим персональным спасателем. Высший разряд. — Он подмигнул. — У меня там, в спасательном клубе на Бонди, все свои. Отец инструктором работает. Устроим тебе VIP-обслуживание: никто не посмеет наступить на твой тёплый австралийский песок. Он взял гитару и начал наигрывать что-то легкое, с ритмом океанского прибоя. — Слышишь? Это волны у самого берега. А вот это — крик чаек над Сиднейской бухтой. Феликс закрыл глаза, позволяя знакомому шуму воображаемого прибоя затопить боль. Он почувствовал солёный ветер на коже, услышал знакомый гул океана. Это была их первая совместная прогулка к самому Тасманову морю, без единого шага за пределы палаты. — Спа... сибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его благодарность за этот побег из больничных стен, за напоминание о том, кем он был — австралийским парнем, выросшим у океана. Крис улыбнулся, его ямочки стали глубже. — Это только начало. Как-нибудь свожу тебя в Голубые горы. Без гитары — там тишина сама по себе музыка. А воздух пахнет эвкалиптом и свободой. Но сказка кончилась быстро. Последний курс паллиативной химиотерапии не принёс облегчения, лишь добил то, что оставалось от его иммунитета. Тело, некогда сильное и податливое, теперь было хрупким сосудом, наполненным до краёв ядом усталости. Развилась тяжёлая кахексия: мышцы таяли на глазах, кожа натягивалась на скулах и ключицах, словно пергамент на каркасе, обнажая неприлично худое тело. Болезнь возвращалась, каждый раз все яростнее. Говорить стало практически невозможно. Даже шепот резал горло, как битое стекло. Кашель разрывал его на части, и в платке оставались алые пятна. Хуже всего были ночи. Именно тогда, в глубокой фазе сна, когда мышцы гортани полностью расслаблялись, и без того узкий просвет схлопывался окончательно. Это случилось, когда мать тихо вошла в палату проведать его ночью. Сначала она услышала тихий, свистящий звук, похожий на ветер в узкой щели. Потом увидела, как грудь сына судорожно вздымается, а его спящее лицо исказила гримаса нарастающей паники. Мозг Феликса, отравленный углекислым газом, послал мощнейший аварийный сигнал. Он проснулся мгновенно, от невыносимого чувства, что тонет в собственной постели. Его глаза широко распахнулись, полные животного, инстинктивного ужаса. Он инстинктивно рванулся, пытаясь сесть, опереться на руки, задействовать все мышцы, чтобы вдохнуть, но мог лишь издавать этот громкий, высокий свист — звук тонущего на суше. Его пальцы впились в простыни, а взгляд метнулся по комнате, невидящий от паники. Она замерла на пороге, и её лицо исказилось не просто жалостью, а тем же первобытным страхом. Словно выдох «сынок» застрял у неё в горле. Она, ошеломленная, сделала шаг назад, к кнопке вызова, и резко нажала на неё. Её собственные руки дрожали. Пока медсестра помогала Феликсу сесть, поправляла подушку, проверяла капельницу и что-то бормотала успокаивающе, мать стояла у стены, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища — её сын, бледно-синий от нехватки воздуха, судорожно ловил ртом кислород. И только когда приступ немного отступил, и дверь за медсестрой закрылась, она медленно подошла к кровати. Её пальцы сжали поручень так, что костяшки побелели. — Сынок... — её голос дрожал, срываясь на шепот. — Я не могу больше этого видеть. Я не могу смотреть, как ты мучаешься. Она подошла к кровати, рыдая, и взяла его руку. — Есть... выход. Хорошие люди, в Швейцарии... Мы можем отправить документы... Ты просто подпишешь... И все это закончится. Ты не будешь больше чувствовать боли. Она положила на тумбочку белую папку. Рядом с книгой баллад, подаренной Крисом. — Подумай, — она поцеловала его в лоб, ее слезы упали ему на лицо. — Пожалуйста, подумай. Дверь закрылась за матерью с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Она ушла. Феликс лежал, уставившись в белую папку на тумбочке. Она лежала рядом с книгой баллад от Криса, и этот контраст был кощунственным. Жизнь и смерть, подаренные с разницей в несколько недель. Сначала он просто не мог поверить. Потом пришло понимание. Глубокое, леденящее, как удар ножом в живот. Она... его мама... предложила. Не бороться, не искать выход, не сидеть с ним до конца, держа за руку. А... подписать бумагу. Поставить крест. Он смотрел в потолок, и в голове у него был только один вопрос, безумный и простой: «Это что, любовь? Предложить своему ребенку смерть?» Он не знал, сколько прошло времени, когда дверь снова открылась. Вошел Крис. На его лице была обычная, спокойная улыбка, но она мгновенно исчезла, едва он увидел Феликса. Он не заметил, как вошел Крис. Услышал его голос, как сквозь толстое стекло: — Феликс? Что случилось? И это стало последней каплей. Внутри него что-то надорвалось. Не в горле, не в легких — глубже. В самой душе. Слезы хлынули ручьем, слезы ярости, обиды и дикой, животной боли. Каждая слеза обжигала, как кислота, а рыдания разрывали его больное горло, вызывая новые приступы кашля. Но он не мог остановиться. — Я... — его голос был ужасен, хриплый, рвущийся. Он начал сдавленным, рвущимся шепотом, и каждый слог давался мучительно. Дыхание свистело в поврежденных путях, резкое и прерывистое. — Я знаю... кхк... что выгляжу плохо! Последнее слово сорвалось внезапным хриплым ревом, который тут же превратился в надрывный кашель. Он схватился за грудь, но продолжал, почти крича, выплевывая слова сквозь хрип и боль: — Мне тяжело... я так устал... устал изображать, будто все хорошо! Будто все... кхк... нормально! Он схватился за грудь, давясь кашлем, но продолжал, почти крича, вернее, выплёвывая слова сквозь хрип и боль: — НЕТ! НЕ ВСЕ НОРМАЛЬНО! Я УМИРАЮ! Я ЗНАЮ ЭТО, ПРЕКРАСНО ЧУВСТВУЮ ЭТО СВОИМ... СВОИМ ТЕЛОМ! Я, ЧТО, САМ ВЫБРАЛ ЭТУ СУДЬБУ?! Голос снова треснул, разорвавшись между высоким визгом и низким ворчанием. Он сделал свистящий вдох, его горло издало звук, похожий на стридор, но теперь это было низкое, яростное рычание. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь со слюной и кровью на губах. Он был жалок и прекрасен в своём отчаянном гневе. — Почему все думают... что мне нужны их извинения? Их жалость? Да сдалось мне... сдалось всё это к чертовой матери! Он замолк, тяжело дыша, его плечи тряслись. И затем, уже почти шепотом, но от этого еще более пронзительным, проговорил, глядя на Криса полными ужаса и мольбы глазами: — Она пришла ко мне... Пришла и... предложила сделать... эвтаназию. Он произнес это слово с леденящей, медленной четкостью, будто вбивая гвоздь. ЭВТАНАЗИЮ! — это был утробный, раздирающий горло рев, полный такого отчаяния и предательства, что от него стыла кровь. — Предложила собственному ребёнку... выбрать смерть. Его голос окончательно сорвался, превратившись в надрывный кашель. Он уже не мог говорить, лишь беззвучно шептал, его губы шевелились, образуя одни и те же слова: — Не хочу умирать... не хочу... не хочу... не хочу... Силы окончательно покинули его. Он безвольно откинулся на подушки, всхлипывая и закашливаясь, кровь проступала на его губах. Он был разбит. Окончательно и бесповоротно. Именно в этот момент, когда он был на самом дне, Крис положил руку ему на спину. Прикосновение было не мягким, а твердым, властным, заставляющим замереть. Палец Криса дотронулся до подбородка Феликса и повернул его лицо к себе. — Ты хочешь жить? — его голос прозвучал непривычно глухо, будто эхо из глубокого колодца. В нем не было сочувствия — лишь холодная точность. Крис поднес дрожащие пальцы Феликса к своим губам и мягко поцеловал запястье. Феликс, не в силах вымолвить и звука, лишь слабо кивнул. — Ты готов отдать всё? Всего себя. Твою душу, твою волю, твою вечность? — в глазах Криса вспыхнул странный, горячий огонек, и в них уже не было простой человеческой эмпатии. В них горела древняя, бездонная мощь. Что ему было терять? Свою угасающую жизнь? Свою агонию? Феликс, не в силах вымолвить и звука, лишь слабо, но без тени сомнения кивнул. Да. О, Боги, да. — Тогда заключи со мной договор. — Голос Криса стал низким, обволакивающим, словно черный бархат. — Отдай себя мне. Полностью. Без остатка. И я дарую тебе жизнь. Не ту жалкую пародию, что ты влачил здесь, а настоящую. Силу. Вечность. — Я люблю тебя, — сказал Крис, и его лицо озарилось той самой, ангельской улыбкой, от которой у Феликса всегда сжималось сердце. Но теперь она была прекрасной и пугающей в своей искренности. В ней не было утешения. В ней был восторг охотника, нашедшего самую редкую добычу. — И я не позволю тебе умереть. Твоя душа... теперь моя. И тогда что-то изменилось в самой ткани реальности. Воздух в палате заколебался, стал густым и тяжёлым. Глаза Криса, такие тёплые и карие, вдруг наполнились алым, горящим светом, как расплавленное железо в горне. А за его спиной, разрывая пространство с едва слышным, леденящим душу шелестом чёрного шёлка, расправились два огромных, мощных крыла. Крыла цвета самой абсолютной, беспросветной тьмы, впитывавшие в себя весь свет комнаты. Он всё так же нежно держал руку Феликса, но теперь его фигура внушала благоговейный ужас. — Любовь моя, — его голос обрел новые, звенящие обертоны, в которых слышался шепот тысячелетий и треск погибающих миров. — Готов ли ты отдать всего себя мне, Дьяволу, на веки вечные? Феликс смотрел на него. На этого прекрасного, ужасного ангела тьмы, который был его единственным спасением. Он видел восторг обладания в его глазах. И все же... — Го... тов, — прохрипел он. — Я... люб... лю... тебя... Крис... Ледяной восторг побежал по его венам, выжигая болезнь, боль, саму человеческую хрупкость. Феликс сделал первый по-настоящему полный вдох за долгие месяцы, и в его легкие ворвалась не просто воздушная смесь, а сама сила. Он чувствовал, как мышцы наполняются податливой сталью, как зрение становится ясным до боли, различая каждую пылинку в лунном свете. Он был жив. Он поднял руку, свою руку, которая еще несколько минут назад была костлявой и дрожащей, а теперь могла, он знал, разорвать сталь. Его взгляд упал на Криса. — Нравится? — мягко спросил Крис, и в его голосе снова зазвучали знакомые бархатные нотки. Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он повернул ладонь, разглядывая кожу, с которой сошла желтизна и синева, уступив место матовой, почти фарфоровой бледности. Он был новым. И он принадлежал ему. Крис шагнул вперед, его палец провел по линии челюсти Феликса. Жест был полон обладания. — Ты мой, — произнес он тихо. Заключительный аккорд их договора. Крис стоял перед ним, его крылья растворились в тенях, но аура нечеловеческой мощи витала вокруг него плотным кольцом. В его карих глазах, таких знакомых и родных, теперь плескалась бездна, холодная и прекрасная, как ночное небо над безжизненной планетой. — Готов идти? — спросил Крис, протягивая руку. Его ладонь была идеальной, но на ощупь — как отполированный мрамор, лишенный живого тепла. Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вложил свою руку в его. В последний раз он окинул взглядом палату: белую папку на тумбочке, книгу баллад, пятно от его крови на простыне. Это была комната, где умер Феликс-человек. Он не чувствовал ни гнева, ни обиды — лишь странную, леденящую пустоту там, где раньше клокотала боль. Они вышли в коридор, но он был пуст и беззвучен, будто вымер. Стены дрогнули, поплыли, и вместо больничного света их окутала бархатная, густая ночь. Они стояли на краю бескрайнего сада, где цвели черные розы, отливавшие серебром в свете невидимой луны, и пели невидимые птицы голосами, похожими на тихий плач скрипки. — Где мы? — прошептал Феликс, и его собственный голос, ровный и сильный, прозвучал здесь чужеродно. — Дома, — ответил Крис, и его улыбка была самой прекрасной и одинокой вещью, которую Феликс когда-либо видел. В ней не было ни капли прежнего, солнечного веселья. — Это наша вечность. Ты будешь смотреть на эти звёзды, и они будут твоими. Ты будешь пить из этого источника, и он будет давать тебе силу. Крис подвел его к мраморному бассейну, в котором вода была черной и густой, как жидкий обсидиан. Она мерцала, словно полная звезд. — Пей, — мягко приказал Крис. Феликс зачерпнул ладонью и сделал глоток. Вода была сладкой и холодной, она разливалась по жилам животворящим холодом, но не утоляла жажды. Она лишь усиливала ощущение вечности, бесконечности этого места. — Но помни, — Крис повернулся к Феликсу, и в его глазах плясали отражения далеких, угасающих галактик, — ты никогда не сможешь покинуть этот сад. Ты часть меня теперь. Твоя душа... это мой самый прекрасный сад, и я буду охранять его от любого вторжения. Даже от твоего собственного прошлого. Феликс посмотрел на сияющий, прекрасный, бесконечный пейзаж. Это был рай, сотканный из самой тьмы. Он спасся от смерти. Он был силен, бессмертен и любим могущественным существом. Но в его новом, бессмертном сердце что-то едва слышно заныло, словно призрак утраты. Он обрёл вечность, но вместе с болью и страхом из него ушло и что-то человеческое, теплое, неуловимое. Он обернулся, но двери назад уже не было. Только бесконечная, прекрасная, безмолвная ночь. — Я твой, — тихо сказал Феликс, и эти слова прозвучали не как клятва, а как констатация окончательного, необратимого приговора.