Услышана

      На самом деле, она поделилась с новыми друзьями не всеми обрывками прошлого, которые ещё теплились глубоко в душе. Среди тех немногих воспоминаний, что у неё остались, было одно особенное. Когда большая часть её памяти померкла, именно это продолжало жить — ясно, будто частичной амнезии и не было. Стереть его оказалось невозможно даже Цирку. Она не боялась или стыдилась этого, просто это казалось чем-то ненужным. Ну, было и было. Не стоило лишнего внимания.       На самом деле, в ней ещё со времён, когда она сидела на полу перед телевизором с мультиками, поселилась мечта — стать певицей. Простая детская мечта, которая вспышкой озарила её жизнь и плотно засела в голове. Она помнила тот вечер. Шла какая-то музыкальная программа, которую смотрела мама, а она сама, маленькая девочка с неаккуратными хвостиками, пришла в гостиную ради своего детского канала. Пристроившись в ожидании на ковре поодаль от маминого кресла, она со скукой наблюдала за сменяющимися артистами. Всё было однообразно и неинтересно для детского ума, пока её уши не пронзил голос — чистый, высокий, словно колокольчик... Ангельский. Ей тогда показалось, что та певица — не обычная женщина, а небесное создание, каким-то образом попавшее на скучное людское шоу. Как она пела... Скуку как рукой сняло. Девочка вытянулась по струнке, не в силах оторвать глаз от экрана. Кажется, платье певицы было тёмным, усыпанном стразами, что переливались холодным блеском при каждом движении. Даже макияж был подобен ночному небу — тёмные тени с сияющими вкраплениями, а в уложенных волосах искрились миллионы блёсток. Когда песня закончилась, девочка вскочила с ковра, желая присоединиться к аплодисментам из зрительского зала, но мама уже переключила на любимый канал дочери, ведь песенная часть закончилась, и настало время интервью. Её возмущению не было предела. Прежде, чем мама опомнилась, пульт был уже в руках у девочки, и экран вновь показывал её нового кумира. Она подползла вплотную к телевизору, впитывая каждое слово, каждый жест певицы. Мама в тот момент даже не стала её ругать за опасную близость к экрану. С широко раскрытыми глазами наблюдала, как её дочь впервые в жизни по-настоящему чем-то загорелась.       На самом деле, её мечта даже начала обретать очертания. Родители, заметив её интерес, записали её на занятия по вокалу. А ещё (это её страшная тайна) она начала писать собственные тексты. Робкие попытки сочинить первые строчки родились, когда ей было лет двенадцать, и об их существовании не догадывался никто (у неё были некоторые проблемы с общением, часто не получалось найти слов поддержки, но для песен слова находились всегда). Но тайное всё же стало явным, когда в её комнату зашёл мальчик. Она помнит его силуэт, и даже цвет волос. Или то был отсвет, и на самом деле волосы куда темнее? Старший брат заглянул позвать сестру, которая не вышла к ужину, и застал её спящей за письменным столом. Щека девочки, испачканная синими чернилами, прилипла к листку, испещрённому неровными, где-то зачёркнутыми, строчками. Позже он шутил, что её пушистые волосы, которые она любила и просто не представляла подколов в их сторону, разметались по столу, словно шапка одуванчика. Но он не смеялся над её стихами. Девочка ждала насмешек, готовилась к ним, а вместо этого получила нечто гораздо большее. С того вечера брат начал погружаться в музыку. Он начал практиковаться владеть своим голосом, предлагал свои поправки в её текстах — заменял неуклюжие слова на более точные и поэтичные. И он начал это ради неё. Так родился их дуэт, новая мечта и напевы, заполняющие комнату каждый день.       На самом деле, с годами её мечта начала казаться недостижимой. Разве не все в конце концов отказываются от детских грёз? Так что она просто последовала общему правилу. Погрешность этого следования была лишь в том, что забывать насовсем о мечте она не собиралась. Но будучи студенткой она полностью погрузилась в учёбу, похоронив всё отвлекающее. Она выбрала практичную специальность, а не ту, которую хотела. Реальность диктовала свои условия: нужна была надёжная профессия со стабильным доходом. А что голос? Кто мог гарантировать, что он прокормит её? В её семье никогда не жили бедно, но и не купались в роскоши, так что рисковать было себе дороже. В загруженные вечера звонил брат. В те минуты они могли по привычке напеть пару тактов, смеясь над старыми шутками. Но почти сразу она вспоминала о недописанных рефератах и несданных зачётах. Песни обрывались, и она возвращалась к конспектам. Кажется, именно эти короткие, украденные у серьёзной жизни, минуты становились для неё глотком воздуха. Они напоминали, что где-то внутри ещё живёт та девочка с перепачканной чернилами щекой — и это помогало держаться на плаву в море из обязательств и взрослых решений.       На самом деле, после окончания учёбы она без лишних раздумий оделась в строгий пиджак и юбку-карандаш. Единственной неидеальной деталью в её внешности был постоянно небрежный пучок, в который были собраны окрашенные некоторых местах в блонд пряди. М-да, далеко не блестящий сценический наряд. А ведь когда-то она грезила о том, как в синеве её глаз, сравнимой с океаном, отражались бы лучи прожекторов, мерцая, как настоящие звёзды. Практически белая чёлка длинными волнами обрамляла бы сияющее от восторга лицо. Её тёмные от природы волосы доминировали бы над светлыми прядками в пышной косе, ниспадающей на грудь, облачённую в изящный корсет платья — не стесняющий, а подчёркивающий изгибы. Пусть даже она предпочитала штаны, в своих фантазиях она, как и многие девочки, примеряла образ принцессы. А какая на деле реальность? Раздражающий гул люминесцентных ламп, серые стены офиса, бесконечные бумаги. Она решила, что сначала нужно создать для себя финансовую подушку, а уж потом... Потом можно было бы вспомнить о том, что её голос заслуживал того, чтобы его услышали. Но чем дольше длился этот рабочий период, тем дальше погружалась в забвение та часть её души, которая хотела быть услышанной и признанной.        На самом деле, один раз судьба подарила ей неожиданную передышку. Тот день, когда брат, не выдержав, буквально выкрал её из офиса, чтобы умчать в шумное караоке, стал лучом солнца в вечной темноте стен. В полумраке уютного зала, с микрофоном в руке, она наконец-то ощутила давно забытое тепло. Каждая нота отзывалась приятным напряжением в связках, которые так долго знали лишь раздражённые окрики в адрес нерасторопных коллег. Её голос, послушный и гибкий, перетекал от одной мелодии к другой. А подпевал ей тот самый мальчишка, когда-то нашедший её спящей над первыми стихотворениями. Тот, кто ради её увлечения когда-то сам погрузился в мир музыки. И в его глазах она видела не просто одобрение, а гордость — ту самую, что согревала душу куда сильнее, чем любая офисная похвала. То тепло, ради которого стоило дышать...       — Хэй, Помни, ты уже несколько минут... м... смотришь в стену. С тобой всё хорошо? — обеспокоенный голос заставил вздрогнуть, а двухцветные глаза — метнуться к тряпичной кукле, когда шут наконец моргнула.       — А? Да... Всё нормально. Ничего такого, честно, не переживай. Просто... задумалась, — её улыбка, неуверенная и почти виноватая, стала точкой в их неловком диалоге. Рагата в ответ также улыбнулась, и в этом действии была видна искренняя забота.       — Хорошо, тогда... увидимся, — прощальные слова прозвучали мягко, но немного грустно. Медленно развернувшись, кукла направилась к остальным, оставив подругу наедине с мыслями. Она смотрела вслед Рагате и после того, как та скрылась из виду.       На самом деле, ей казалось, что она стала другим человеком, новой личностью. Наверное, это чувство знакомо всем здешним заключённым, запертых в клетках чужих личин. Одна лишь деталь, которая никогда не треснет и не сломается, припекала в области сердца и не давала отделиться от того человека, которым она была когда-то. Напоминала, что она не всегда была анимационным персонажем. Приключения в Цирке не помогали забыться — наоборот, заставляли копаться в себе глубже.       «Кто ты? Кем когда-то мечтал стать? Нравился ли тебе кто-нибудь в школьные годы? Как ты думаешь, с какой буквы начинается твоё настоящее имя? А если ты будешь услышан — будешь ли осуждён?»       Вся её прежняя жизнь с её офисной работой не шла ни в какое сравнение с этим хаосом. Работа заставляла забыть о себе напрочь, раствориться в рутине, что было полнейшей противоположностью нынешним "развлечениям", которые выворачивали душу наизнанку. Возможно, примерно по такой причине она оказалась здесь — чтобы найти себя.

***

      На самом деле, она солгала. Страсть к пению начала жечь напоминаем о себе только в тот миг, когда приключение потребовало её воскрешения.       — Итак, мои варёные виноградинки, — разнёсся по залу громкий голос Кейна, — ваша задача — разделиться на пары! Один будет отвечать за движения, а второй — за слова! Импровизировать придётся на ходу. Если партнёр, отвечающий за хореографию, ошибётся — вылетает только он. Но если кто-то из певцов запнётся на слове и не сумеет продолжить песню — прощаемся со всей командой!       — Сам-то слышишь, какой бред несёшь?! — Зубл развела конечности в стороны, один из её усиков нервно дёрнулся. — Это нечестно!       — В таком случае ваши противники одержат победу, чего допустить никак нельзя, ибо это приведёт к уничтожению города вместе с невинными горожанами путём подрыва!       — Ещё раз, зачем нам что-то делать? — Джекс с демонстративной скукой скрестил руки на груди.       — Тем не менее, — продолжал игнорировать всех Кейн, — среди вас также проходит состязание! Та пара, что продержится дольше всех, будет объявлена победителем!       — А как мы будем делиться? Ну... то есть... — начала бормотать Гэнгл, чья маска комедии уже давно валялась где-то осколками.       — Ах, точно, чуть не забыл главное!       В воздухе возникло вращающееся разноцветное колесо. На каждом секторе красовались их изображения. Чёрная стрелка, находящаяся сверху, придавала всей конструкции зловещий оттенок.       — Сейчас мы определим, кому петь, а кому — танцевать, и кто с кем составит пару.       Будь у неё в груди сердце, оно бы вырвалось наружу от бешеной дроби. Она и сама не понимала, хочет ли оказаться среди певцов. Что, если... Хотя чего она боялась? Наоборот — это шанс вновь обрести голос, превратить Цирк в место, где у неё будет что-то, что правда принадлежало бы именно ей.       — Желаю вам удачи!       Итак... Жребий пал. Она поёт в паре с Гэнгл.       — Ну, ты, эм, умеешь петь? — под конец предложения голос Гэнгл совсем стих. Но её напарница её услышала. Слух всегда был ей верным союзником. Но ответила она не сразу. Сначала медленно перевела взгляд на чёрные пятна-глаза на маске, задумавшись, как лучше ответить. Хотя, что тут вообще думать.       — Как-то практиковалась. А ты умеешь танцевать?

***

      Она рухнула лицом прямо в жёлтый кубик с выгравированной единицей.       — Кто бы мог подумать! Наша Помни оказалась настоящим соловьём! — Кейн проплыл по воздуху и взмахнул тростью. — Поздравляю победительницу! Ты обошла всех примерно на... восемьдесят девять процентов! Никто не продержался дольше двадцати секунд, а ты смогла допеть песню до конца! Браво, моя сахарная кнопочка!       Мир кружился в цветных пятнах после того, как её вырвало из приключения и швырнуло обратно в Цирк. Ладонь, прижатая к макушке, плохо помогала восстановить фокус. С трудом удалось приподняться и принять сидячее положение.            Зрение наконец прояснилось, и она увидела, что все смотрят на неё, стоя напротив высокого кубика. Посмотрев назад через плечо, она увидела огромный тв-подобный прямоугольник, парящий в воздухе. О-о... Так проигравшие всё это время наблюдали за происходящим в приключении. Довольно смешанные чувства.       На самом деле, когда перед ней возник зловещий снежный снеговик, и со всех сторон оглушительно полилась музыка, её сознание отступило, давая проход чему-то глубокому и выверенному годами репетиций. Прослушав всего пару тактов, она уловила мелодию. А когда её губы разомкнулись, слова сами начали складываться в стройную песню. Никакие попытки противника прервать её не смогли заставить голос смолкнуть. Лишь когда Гэнгл, споткнувшись о собственную ленту, рухнула, она замолчала. Но всего лишь на пару секунд, ровно столько, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями перед отрезком, который её брат всегда любил называть «взрывным». Той самой частью, где на короткий промежуток от всей песни музыка обретает запоминающийся шарм, а певец вкладывает в свой голос особенный оттенок. Моментом, который хочется переслушивать снова и снова. Куплетом, которому подпевает каждый. Этот момент никогда не был для неё проблемным, ведь он ассоциировался с энергией и поддержкой брата. Пусть она лишилась напарницы, и никто больше не увидит танца, её голос не умолкнет, она дойдёт до конца, даже если малость пожертвует рифмой или смыслом в некоторых местах.       ...и вот теперь, когда выяснилось, что все наблюдали друг за другом, стало неловко. А от осознания того, что в тот момент все взгляды были прикованы именно к ней — потому что никто другой не обладал опытом импровизационного сочинения — становилось до покраснения не по себе.       Ну, вот об этом и узнали. Кто-то другой, кто не являлся её братом. Посторонние узнали. Услышали. Что делать? Ей бы очень не хотелось быть засмеянной из-за её любимого, но не доведённого до идеала... хобби. Так ещё и из-за проржавевшего умения. Блин, если бы она раньше уделяла этому больше времени...       На самом деле, её обычно мало волновало чужое мнение. Какое дело другим до неё, а ей — до них? Никакого. Но всё менялось, когда дело касалось именно этого... Она терялась. Привыкла, что об этой её части знал только один человек.       Мысленное самобичевание прервал резкий звук. Она вздрогнула и посмотрела на Зубл, которая первая начала хлопать, смотря на неё. Потом её подхватили все остальные.       — Это было здорово! А ты не говорила, что умеешь так, — Рагата широко улыбалась.       Она перестала различать слова. Просто смотрела, как конечности её друзей создавали тот самый шум, что она впервые услышала много лет назад по телевизору. Тогда, когда выступала женщина с ангельским голосом в ослепительном платье. Когда она сама впервые захотела стать причиной таких аплодисментов. Пусть эти хлопки звучали не так масштабно и пафосно, как в телевизионном зале, а скромно, но они были. И они были для неё.        — А в этом, правда, что-то было. Накосячила, конечно, но терпимо, — снисходительно улыбнулся Джекс.       Она готова была расплакаться. Или она так и сделала? Она не уверена, но ком в горле точно был.       — А мне, пожалуйста, панакоту, — громко заявил Королёр, заставив всех застыть, и продолжил хлопать.

***

      Яркий свет в одно мгновение уступил место густому мраку, и лишь в коридоре у спален загорелись приглушённые ночники. Все уже были в своих комнатах, но к ней сон не шёл. Волна адреналина накрыла с головой только теперь, в абсолютной тишине одиночества. Она прижимала ладони ко рту, ворочались с боку на бок, с трудом сдерживая радостный смех, похожий на детский визг. Вцепившись в цветастую подушку, она с силой прижимала её к себе. Она столько лет хранила молчание, но сегодня её голос прозвучал сильно и уверенно, и она даже почти не напортачила! Оказалось, в ней довольно многое накопилось за долгое время. Наверное, стоило выйти из шатра, подальше от спящих ребят, чтобы дать волю бурлящему восторгу. Чтобы никто не услышал, как взрослая девушка ведёт себя, как ребенок...       Дверь бесшумно отворилась, и она осторожно высунула голову, прислушиваясь — не потревожила ли кого-то своим ребячеством. Её встретила тишина, и улыбка вновь расползлась по лицу, становясь всё шире и беззаботнее. Она без задней мысли принялась напевать себе под нос, спокойно притворив за собой дверь, и направилась созерцать любимые звёзды.       Выбравшись, она буквально выбежала на ядовито-зелёную траву и сделала глубокий вдох, хотя и не чувствовала наполнения лёгких. Но какое это имело значение, когда на душе было так легко? Обычно местный Млечный Путь напоминал об окружающей искусственности, являясь симуляцией, но в эту ночь он дарил лишь чистую красоту, освещая всё вокруг своим сиянием. Она перестала сдерживаться и наконец рассыпалась счастливым хихиканьем. Сделав пару шагов вглубь поляны, плюхнулась на спину среди редких деревьев.       — Что, соловей, овациями крышу снесло?       — Б×××ь! — она вздрогнула так сильно, что подпрыгнула и села на месте. Инстинктивно прижав руку к груди, она повернулась на голос.       — Упс, — небрежно улыбнулся Джекс, приближаясь.       — Какого чёрта?! — её голос сорвался скорее от возмущения, чем от испуга. Она закрыла глаза, сделав глубокий вдох и выдох. — Что ты тут делаешь? Следишь за мной?       — Люблю сталкерить по ночам, — фыркнул кролик, останавливаясь в полуметре от неё. Ни за что не расскажет, что он, словно диснеевская зверушка, повёлся на пение и пошёл вслед за ним. Чёрт бы побрал эту Помни с её ночными распевами в коридорах и её дверь, которая располагалась аккурат напротив его собственной. Закопал бы своё любопытство куда поглубже.       — Прозвище — отстой, но сейчас у меня слишком хорошее настроение для препирательств.       Джекс несколько секунд молча изучал её, прежде чем задать вопрос:       — Так это... потому, что тебе в самом деле нравится петь?       — А что не так?       — Ничего, просто... необычно.       Она внимательно посмотрела на Джекса, который сложил руки на груди и с нарочито скучающим видом отвёл взгляд в сторону. Уж точно он не признается и в том, что ему стало ну очень любопытно ещё во время её исполнения песни.       — Это потому, что я не похожа на певицу? — она прищурилась, чуть улыбнувшись. Вопрос был скорее шутливым, но если подумать... В этом пёстром шутовском наряде, без своего настоящего лица, она и правда мало чем походила на ту, о ком мечтала. Ни платья, ни глаз, которые должны были покорять зрителей. «Помни» и правда не была похожа на певицу.       — Э-эй, я такого не говорил. Но складывается довольно занятная картинка, скажи? Бухгалтер, который гуляет по заброшкам, а в душе — певица. Звучит. Как сценарий низкосортного фильма, — он задрал голову, усаживаясь рядом, подогнул одну ногу под себя и положил локоть на поднятое колено.       — Эй!       — Брось, из-за тебя я даже своих мыслей не слышу — только твоя песня и крутится в голове. А раскаиваться в этом ты, погляжу, не собираешься.       Она хмыкнула, принимая слабо замаскированный под оскорбление комплимент. Так они провели некоторое время в тишине, любуясь звёздами.       — Скажи, это очень странно, что сейчас я чувствую себя так, будто я... счастливее, что-ли? Чем там, в реальности, — взгляд Джекса переключился на неё, пока она продолжала смотреть на небо.       — «Странно»? А что вообще здесь адекватно? Ты вот, например, шут ряженый, задаёшь сейчас вопросы двухметровому кролику фиолетового цвета. А твои песенки... самое нормальное, что здесь было, — Джекс лениво вернул взгляд к звёздам. — Цирк — как дурь, которая бьёт в голову. До него ты, должно быть, жертвовала собой ради чего-то реального. А здесь ничего реального нет. Ты осталась один на один с собой и своими соловьями, так что наслаждайся.       — Ого...       — Да, а я разве не упоминал, что являлся профессором философии? — Джекс улыбнулся шире, закрывая глаза. — Так-то.       Она тихо рассмеялась. Было приятно от того, что она заканчивает этот день вместе с другом.

***

      Сначала пришёл жутко раздражающий зуд — назойливый, ползучий, будто под кожей шевелились тысячи невидимых муравьёв. Он разливался волнами, заставляя тело мелко подрагивать. Затем — странная тяжесть на лице пропала, будто с век сняли маску. Пришла такая лёгкость, от которой кружилась голова. Будто этого не хватало её существованию. Ядовито-яркие краски исчезли вместе с тяжестью, и наступила темнота. Исчезли гнетущие чувства отсутствия и нереальности. Она попыталась приоткрыть глаза, но веки оказались невыносимо тяжёлыми, словно их намертво склеили. И снова на лицо легла маска. Но теперь — тонкая и шелковистая, как повязка для сна. Но зачем, если она не хотела спать? Просто не могла. Или... Откуда эта дикая усталость? Под веками ощущались болезненные слёзы, будто при высокой температуре. Почему она слышала несвойственные Цирку звуки? Не оглушительная какофония, а приглушённые, бытовые, пугающие своей реальностью. Едва слышный писк лампы где-то на потолке. Шум ветра, отдалённый шум машин, чьи-то неразборчивые голоса. Монотонный сигнал какого-то аппарата, подозрительно чётко совпадающий с ритмом её сердца. Сердца?.. А когда она в последний раз чувствовала его стук? А тепло в руке? Которая лежала в чьей-то ладони... Кто-то нежно сжимал её пальцы. И она слышала голос. Шёпотом он напевал мелодию, подозрительно похожую на ту, что они с братом когда-то сочинили. И от этого знакомого, родного напева, что-то щёлкнуло в груди.

***

      Прошёл месяц. На так уж давно она смогла самостоятельно встать на ноги. Возвращение из состояния истощения — физического и душевного — давалось не так-то просто. Каждый день был борьбой: мышцы, забывшие движения, дрожали от напряжения, а мир за окном резал глаза и уши своим разнообразием. Её игра в Цирк закончилась в тот момент, когда перед её глазами поплыли чёрные помехи, среди которых крутились смотрящие во все стороны глаза. «Game over», как говорится, но проигравшей себя она не считала. Она не помнила причины, по которой это произошло, но точно знала, что рассеиваться начали все одновременно. Значит, и другие очнулись, как она. Но где они? У неё не было ни тени сомнения — она будет искать их. И у неё даже не возникало вопроса, как это сделать.       — Вау, Кей, тебе там промыли мозги? Мне нравится, — присвистнул её брат, наблюдающий за тем, как его младшая с неожиданным упорством отправляет заявку на певческий конкурс.       Её цель была не в славе или признании, она была более конкретной и важной. Раньше она и подумать не могла, что сотворила бы нечто подобное не ради мечты. Она собиралась привлечь их внимание.

***

      Парень неторопливо потягивал горячий кофе, развалившись в кресле на своей просторной кухне. В одной руке — керамическая кружка, а в другой — телефон, где он лениво листал ленты новостей. Оверсайз худи, домашние штаны и чёрные взлохмаченные волосы, частично собранные в небольшой хвостик, чтобы чёлка не лезла в глаза. Он с усмешкой представлял, какие лица скорчили бы его его бывшие "сокамерники" из Цирка, узнай они цену его окружения. Да и вся его квартира, с её дизайнерским ремонтом, никак не вязалась с образом бедняка, скитающегося от подработки к подработке, который наверняка когда-то всплыл в их головах. Сюрприз-сюрприз. Джекс оказался чуть весомее, чем парень из подворотни. Но лиц своих спутников по тому безумию он не видел. Всё, что хоть как-то связывало его с Цирком сейчас — музыкальное-что-то-там по телевизору, работающему на фоне. Он ловил обрывки голосов и вслушивался, надеясь уловить что-то знакомое. И каждое отдалённое напоминание заставляло его отрываться от телефона. И в один из таких дней телевизор выдал нечто, от чего он чуть не выронил излюбленную кружку.       — ...и следующая участница нашего конкурса! Готовьтесь — её голос будет звучать в ваших мыслях днями напролёт, а псевдоним точно выделится среди всех однотонных на его фоне имён. Встречайте — Помни!       Несколько капель горячего кофе расплескались на его пальцы, но он даже не почувствовал ожога. Всё его внимание теперь было приковано к экрану, на котором ненадолго высветилась полоска с повышением уровня громкости звука.