Speculum amantis

      Эграссель нежный, разгорячённый до одури и пахнет спелыми яблоками. Выдох в его ухо, откровенная шалость Лололошки, проходится мурашками по всему телу, комком собирая негу и пульсируя в тазу. Мягкость губ проходится дорожкой по нежности кожи, сначала ниже под косточку, затем к отбивающей ускоряющийся ритм артерии. Влажный укус впивается в шею эльфа раз за разом и рыком раскатывается на затворках сознания, подкашивая ноги и выталкивая напряжённый вздох.       Лололошка преданно тычется, вжимается, как в единственную твердь посреди неизбежного падения, и он отдавался этому головокружению целиком, где пол уходил из-под ног, а единственной истиной были жадные, требовательные руки Эграсселя на спине. Духота затягивала, как паутина, сладкая и непроглядная. Лололошка выжигал право собственности на самой границе души и плоти и подписывал его своей же кровью, что звенела и струилась по жилам, устремляясь в те точки, где приникал к нему эльф.       Собственное дыхание стало чужим, сдавленным, вырывающимся сквозь стиснутые зубы короткими, напряженными вздохами. Эграссель, нежный мученик и мучитель, опьяняющий яд, пил эти звуки, как вино. Его пальцы, гибкие и проворные, разыскивали под тонкой тканью плаща застежки, пряжки, всякие ничтожные преграды, возведенные цивилизацией между ними. И каждая отступившая застежка была падением очередной крепостной стены, сданной без боя, с одним лишь облегчённым стоном.       Лололошка упёрся лбом в прохладную стену, пытаясь найти точку опоры в этом уплывающем мире. Но опоры не было. Был только Эграссель. Его тело, жаркое и податливое. Его бедра, прижатые и напряжённые, в которых бился тот же бешеный ритм, что и в висках Лололошки. Он позволял всему этому происходить. Позволял разоружить себя до нитки, дойти до той самой сути, до голого, трепещущего ядра. И в этом был не страх, а ликующий, пьянящий восторг.       Их движение к ложу было немым, спонтанным танцем, в котором они не размыкали объятий. Эграссель, не отпуская его губ, отступал, увлекая за собой, ведомый памятью тела и знанием комнаты. Лололошка, ослепленный близостью, покорно следовал, спотыкаясь о собственные ноги и разбросанную одежду, пока подколенные ямки не наткнулись на упругость матраса. Они рухнули на прохладный шелк, заполнив собой все пустоты, став и ложем, и покрывалом. Пространство спуталось в простынях, и нежно оградило их от чужих.       Последний слой ткани с шуршащим шёпотом сполз с плеч, уступив место ладоням Эграсселя, и тогда не осталось ничего, что могло бы уберечь их наготу. Пальцы эльфа выводили по обнажённой спине Лололошки руны давно забытого языка, слегка щекотя. Каждое прикосновение зажигало под кожей крошечные звёзды, и они гасли, разливаясь по жилам сладким, томным пламенем. Лололошка издал звук, что-то среднее между стоном и мольбой, когда теперь губы Эграсселя нашли его шею с безмерной, всепрощающей нежностью. Полукровка откинул голову, подставляя горло, в немом согласии на всё, что угодно, на любую милость и любую кару.       Эграссель, словно улавливая этот беззвучный порыв, притянул Лололошку к себе. Его глаза в полумраке комнаты светились, как отполированная луной зелень, сочась обожанием, смешанным с голодом. —Мой, — прошептал эльф. —Твой, — выдохнул Лололошка в ответ самым лёгким признанием в жизни.       Он позволил рукам скользнуть вниз по спине Эграсселя, ощущая под ладонями игру напряжённых мускулов. И когда их тела, наконец, соединились, всё стало невероятно правильным и родным.       Мир сузился до точки соприкосновения, до учащённого дыхания, смешавшегося в одно, до жаркого трепета, который исходил из самого центра бытия и разливался волнами, с каждой секундой становясь всё нестерпимее и сладостнее. Лололошка впился пальцами в плечи эльфа, его сознание уплывало, превращаясь в белое марево, где не было ни имени, ни прошлого, ни будущего. Только сейчас, только этот медленный, глубокий танец, уводящий в самую сердцевину истомы.       И когда волна, наконец, накрыла с головой, она не была стремительной и сокрушительной. Она пришла тихо, как прилив, заполняя каждую клеточку тёплым, тягучим золотом блаженства. Лололошка безвольно обмяк в объятиях эльфа, его тело, ещё секунду назад напряжённое в экстазе, теперь стало лёгким и податливым, наполненным до краёв сладкой, ленивой тяжестью.       Эграссель не отпускал его, а лишь притянул ближе, их вспотевшие тела слиплись, дыхание утихомиривалось. Он прикоснулся губами к влажному виску Лололошки и ласково тыкнул пальцем в нос.       Истина, которую они обрели друг в друге, казалась сложнее и одновременно смешнее всех слов на свете — полное, безраздельное слияние, где обожание было плотью, а сладкое растление — душой.