my silver lining

Тэхену тепло, даже жарко немного. Тэхену неуютно и очень неловко. А еще Тэхену одиннадцать, и представление о том, что вообще считается ловким, у него довольно поверхностное. Но Чонгук рядом с ним улыбается так, что того и гляди придется тащить из гаража изоленту и заклеивать довольное лицо — так и сверкает весь, как начищенная кастрюля. От этого Тэхену лучше не становится. Ну, разве что чуть-чуть, от осознания, что лучший друг так счастлив из-за него. А если точнее, из-за того, что Тэхен проспорил — проперся, как последний дурак и совсем не старший. Тэхен и сам улыбался бы и даже злорадствовал, если бы выиграл что-то такое. Он натянуто улыбается бабушке Чонгука и с робкой благодарностью подвигает к себе горячую кружку какао со взбитыми сливками и маршмеллоу. Такие бывают только в мультиках и волшебных сказках, так что в моменты, когда бабушка делает их, Тэхен уверен, что она волшебница на пенсии — кто еще станет вот так посыпать всю эту сладкую красоту шоколадной крошкой? Вместе с Чонгуком они набрасываются на аппетитное лакомство — каждый на свою кружку, забывая на некоторое время обо всех спорах и играх — а потом долго облизываются, смеясь над следами сливок на щеках друг друга. Чонгук младше Тэхена на восемь месяцев, в силу чего в их отношениях царит строгая иерархия. Точнее, Тэхен хочет, чтобы она царила, а Чонгук и не против. Правда, хеном все равно звать отказывается — какие-то личные счеты у него с этим обращением. И вот он сидит рядом, весь из себя «мне одиннадцать через два месяца», и назойливо пинает ногу Тэхена под столом, намекая, что им уже пора. Совершенно, в общем, страх потерял, мелочь пузатая, заключает Тэхен и только медленнее ест какао, теперь уже с помощью ложки и слишком очевидного нежелания выходить из-за стола. Да, на бабушку Чонгука он тоже не смотрит, но это уже от другой неловкости, совсем не той игривой и даже забавной, которую он чувствует, когда представляет, что будет там, на чердаке, куда они с Чонгуком договорились вернуться сразу же после полдника. Перед бабушкой Чонгука тут такая неловкость, что лучше и не задумываться лишний раз о ее природе — такую может чувствовать только старший друг, уверенный, что оказывает на младшего «плохое влияние». Но вот кто тут на кого плохо влияет — это вообще отдельный повод для размышлений. Тэхен не перестает себе напоминать, что это с самого начала не его идея была. Он бы с радостью остался и выпил бы еще этого теплого и вкусного молока с привкусом шоколада и сливок, но Чонгук почти сталкивает его с высокого стула в нетерпении, и в итоге Тэхен сдается, как делает каждый мудрый правитель, поставленный перед выбором между полным поражением и дипломатией. Так, по крайней мере, пишут в детских адаптациях биографий, которые Тэхен обожает зачитывать Чонгуку перед сном, когда они лежат на соседних матрасах в своих мягких пижамах. Тэхен сдается, но все-таки уговаривает Чонгука стащить немного клубники с кухни для их небольшого пикника — после визита на чердак они планируют прогуляться по ближайшим полям, и лучше, чем заесть это клубникой, Тэхен ничего не может придумать. Тэхен обещает себе никогда больше не спорить. Особенно о том, в чем не уверен, особенно с тем, кто вечно выигрывает, особенно с тем, кто мелкий такой и назойливый, но порой ведет себя так, будто и не существует никакой иерархии и Тэхен тут не хен вовсе. До того, что Тэхен и сам порой сомневается. Чонгук набирает несколько горстей клубники из большой тарелки в задранный край своей черной футболки с длинным рукавом и, прошептав тихонько: «Не задерживайся», отправляется наверх. Бабушка убирается на кухне, стоя спиной, и Тэхену кажется, будто он остается один на один с недопитой кружкой. Он разом осушает ее и ставит обратно на стол, чуть отодвигая от себя. Теперь ничто не отделяет его от проигрыша, от чердака, от Чонгука. — Спасибо, — поспешно бросает он и, не дождавшись ответа, убегает к лестнице. Первая половина дается легко, на каком-то внезапном подъемчике, но чем меньше остается ступенек, тем тяжелее передвигать ноги. Это страшно. И еще волнительно — где-то под ребрами, будто пузырь из воздуха, теснится чувство нерешительности и предвкушения. Он поднимается все медленнее, как на плаху, к палачу и зрителю в едином лице. И еще поднимаясь, он думает, что может отказаться, но, заходя в комнату, понимает, что отказаться — не вариант. Чонгук сидит по-турецки на большой подушке в углу, увлеченно жует клубнику и нагло улыбается, когда видит Тэхена. Тот подходит к нему, опускается рядом и хочет взять пару ягод, как: — Нет-нет, хен, сначала покажи, — маленькая вредина скрывает клубнику под слоем ткани. — Да ладно тебе, не жадничай, — хмурится Тэхен и снова тянется, но Чонгук перехватывает его ладонь. — Не-а, — железно. В подтверждение шкет отрицательно мотает головой, как бы показывая, что все давно решено. — Но ты тогда съешь все без меня! — Тэхен не хочет, чтобы звучало так обиженно, но оно звучит и ничего с этим уже не поделаешь. — Окей, — соглашается Чонгук великодушно, как настоящий король, которого просят о милости. — Без тебя не буду. — Честно? — уточняет Тэхен с сомнением, глядя исподлобья. — Честно. Давай уже, — а Чонгук, наверное, не хотел бы выглядеть таким нетерпеливым, но выглядит же, и от этого что-то внутри Тэхена замирает. Но замирает приятно, не от волнения или страха. По-хорошему замирает. Благодаря этому Тэхен меньше переживает, поднимаясь и пересекая чердак. В мансардные окна проникает солнечный свет, и это лучшее освещение по его скромному мнению. Тэхен подходит к большому сундуку для вещей, в котором они вдвоем копались последние два дня, и решительно поднимает тяжелую крышку. Поверх цветных лент и выцветших открыток, старых писем и сушеных растений, поверх всего хлама, старого, как сам мир, лежит белое кружевное платье, принадлежавшее когда-то тёте Чонгука — то самое, побывавшее в Жироне и в Неаполе, в Тулоне и в Марселе. Так, по крайней мере, сообщают фотографии с подписями. Тэхен глядит на него несколько секунд, а потом, собрав волю в кулак, вытаскивает из сундука и закрывает крышку. С самим платьем нет никаких проблем, оно даже могло бы понравиться ему на какой-нибудь симпатичной девочке. Проблема с тем, что платье девчачье. Неочевидно, но да, именно так. Девчачье. Тэхен с уверенностью может заявить это, проведя анализ по некоторым признакам: здесь и юбка-солнышко, и кружева, и пояс. Словом, девчачье платье, никак по-другому. То самое, которое ему нужно надеть, потому что, оказывается, Пекин — столица не Сингапура, а Китая. Чонгук откуда-то знает это, а Тэхен вечно проигрывает в спорах. Вот так. — Только не смотри, — говорит он, поворачиваясь и прижимая платье к груди. Совсем не девичьей груди, к слову. Обычно они не стесняются друг перед другом, но тут совсем другой случай — до него Тэхен и не думал, что они вообще могут стесняться. — Хорошо, — Чонгук с готовностью закрывает глаза ладонями, светло-красными от клубничного сока. Еще раз проверив, что Чонгук не смотрит, Тэхен стягивает свою рубашку-поло и приступает к пуговице на светлых джинсовых шортах. После этого он поднимает платье и, затаив дыхание, надевает его через голову. — Эй, не подсматривай! — ругается он, замечая, что Чонгук подглядывает, чуть разведя пальцы в стороны, как в приветствии Спока. Тот сразу же покорно смыкает пальцы, но Тэхен добавляет: — Нет, я тебе не верю, отвернись совсем! Чонгук запрокидывает голову, чтобы не помять ягоды, всем своим видом показывая, что не смотрит больше, и Тэхен поспешно расправляет платье и завязывает пояс. У него на ногах короткие носки, но их Тэхен тоже снимает — если они все-таки отправятся гулять, то носки испачкаются и это расстроит взрослых. Лучше босиком. — Все? — спрашивает Чонгук, и Тэхен кивает, но, вспоминая, что друг не видит, отвечает: — Да-да, все. Он не видит себя в полный рост, но вид платья, ниспадающего вниз, вплоть до края подола, что касается колен, интригует и завораживает. Так, будто обыкновенная киношная съемка вдруг становится съемкой от первого лица. Ткань платья мягкая, нигде не жмет и не давит, и это удобно и довольно приятно. Понятно, почему девочкам так нравится — не нужно париться, надел и пошел. То есть, надела и пошла, да, конечно. Тэхен медленно поднимает глаза на Чонгука, боясь увидеть в них отвращение или отторжение, однако когда он ловит взгляд младшего, разгадать его оказывается не так просто — тот сосредоточенно разглядывает каждую деталь платья, с придирчивостью модельера, и Тэхен боится едкого комментария, который вот-вот слетит с его губ. Однако комментария не следует, и вместо этого вердиктом звучит: — Тебе очень… Идет. Тэхен подходит к нему, опускается рядом на пол и берет клубнику, смотрит снизу вверх. Чонгук от чего-то смущается и смотрит куда угодно, только не на него. — Можем еще взять по дороге, — он имеет в виду клубнику. — С кухни или из сада, там еще вроде бы есть, — изучая кружева на рукавах. — Или еще молока… Хочешь молоко? — Нет, Чонгук-а, не хочу, — Тэхен еле сдерживается от смеха — посмотрите-ка, кто тут теперь смелый и ко всему готовый. Чонгук больше не выглядит таким уж уверенным, но Тэхену хочется думать, что ему все равно нравится. — Но за клубникой можно… Однако они не идут за клубникой ни на кухню, ни в сад. Вместо этого Чонгук наконец открывает одно из мансардных окон, вылезает на крышу и помогает Тэхену подтянуться следом, когда взятая снизу клубника съедена и дома делать больше нечего. Перекидываясь редкими фразами, они проходят совсем немного по опасной кровле и достигают стремянки, прислоненной к краю. В первый раз Тэхену было страшно слезать по ней, но после двух месяцев в гостях у Чонгука он может сделать это с закрытыми глазами. Он и сейчас делает на мгновение, уже у самого низа, чтобы удостовериться. Чужие ладони опускаются на талию и придерживают аккуратно, как истинную леди, и Тэхен закипает очень быстро, как на индукционной плите, и почти орет: — Эй, ты, не надо мне помогать, — и тише, чтобы не привлекать внимание: — Чонгук, отпусти… — Мне показалось, ты вот-вот оступишься, — объясняет Чонгук, но руки не убирает. Их отделяют какие-то две ступеньки, но Тэхен с трудом опускает ногу. — Все хорошо, — говорит он коротко. — Отпусти, сам справлюсь. Чонгук медлит, но руки все-таки покидают талию. Когда Тэхен оказывается на твердой земле, он опять демонстративно не смотрит в его сторону, и Тэхен думает, что тот обиделся. Вся эта идея с проигравшим, надевающим платье, сперва казалась Тэхену совершенно дурацкой, но теперь он вроде и не против — они уходят за пределы деревни, и хотя день медленно клонится к вечеру, бабушка не запрещает гулять. И в сумерках, и ранним вечером. На звезды они, правда, всегда смотрят из дома, через окна мансарды, но это даже свободолюбивый Тэхен может понять: ночью дети сидят по домам, и это правильно. Они уходят по зеленой траве и цветам, и по дороге Чонгук срывает несколько ромашек и зачем-то посыпает ими волосы. Глядя, как они держатся на волосах Чонгука, Тэхен надеется, что на его голове все это смотрится не менее красиво. Он давно знает, что цветы — тоже девчачья тема, однако впервые задается вопросом, так ли плохо все девчачье. Ответ, конечно, находится сразу же, и он отрицательный. Потому что нет ни плохого, ни хорошего, и все так, как есть. Вот и все. Вот так просто. Так учила его мама. А Чонгук рядом так кстати молчит, так что у Тэхена есть время подумать. Он думает, что и Чонгук такой, какой есть, и его самоуверенность, его желание быть лучшим, его желание помогать и заботиться просто такие, какие есть, а вовсе не такие плохие, какими Тэхен хочет видеть их из вредности. Чонгук младше, но хочет казаться старшим, и это вызывает улыбку — Тэхен улыбается сам себе, ленно передвигая ноги. Он думает, что с легкостью может позволить ему казаться старшим и поэтому делает первый шаг, но так, чтобы Чонгук ничего не заподозрил. И если у них сегодня игры с переодеваниями, то почему бы не переодеться полностью? Мама всегда берет папу за руку, когда они мирятся. Случается редко, потому что и ссорятся редко, но Тэхен не раз замечал. Это странно и страшно немного, поэтому Тэхен, избегая смотреть на Чонгука, касается на ощупь, не глядя. Находит чужую ладонь и берет ее в свою, ни слова не говоря. — Хен? — удивляется Чонгук, поворачивая к нему голову. Но Тэхен на это не отвечает. — Что ты делаешь? — А ты сам не видишь? — вопросом на вопрос выходит резче, чем хотелось и планировалось. — Вижу… — бурчит Чонгук, но руку не убирает. — А почему тогда спрашиваешь? — спрашивает Тэхен, стараясь сделать голос мягче. Чонгук не отвечает, и Тэхен вдруг спотыкается, и чуть не летит вниз, но чужая рука напрягается и удерживает от падения. — Просто хотел уточнить, — говорит Чонгук с улыбкой и переплетает их пальцы, сжимая ладонь. Тэхен краснеет и отворачивается, напоминая себе, что самое главное — внимательно смотреть под ноги, потому что теперь у него болит палец. Они бредут вместе среди высокой травы навстречу заходящему солнцу — Чонгук чуть впереди, будто таща за собой на буксире. И Тэхен снова чувствует что-то внутри, такое близкое к пустоте, что так и норовит поднять его в воздух, как пушинку, и унести — эту июльскую блажь, что стелется над ними, под ними и вокруг них так же, как внутри. Блажь, что близка к пустоте и одновременно ей противоположна. Но Чонгук держит крепко, и почему-то Тэхен уверен, что он не отпустит — в крайнем случае сам улетит вместе с ним, но не отпустит, нет-нет-нет, никогда. Он хихикает от этой мысли, нагоняя Чонгука, и тот смотрит удивленно и осторожно, но, замечая улыбку Тэхена, сам улыбается сперва нерешительно, а потом по-настоящему, так, как улыбается только настоящий Чонгук, его, тэхенов Чонгук. И надо бы что-то сказать, но отчего-то Тэхену кажется, что они и без этого друг друга прекрасно понимают. А если и не понимают, то… Тэхен думает, что поймет за двоих. Они только поудобнее соединяют руки и продолжают свой путь без цели туда, где, Тэхен уверен, будет так же хорошо и совсем плевать, что среди травы иногда попадаются колючки. Совсем не его белое платье легонько развевается, касаясь побитых за лето коленок, и кажется, что споры и странные эксперименты вовсе не плохи. Чонгук улыбается. И от его улыбки Тэхену тепло и уютно, и любая неловкость пропадает сама собой.