режим дня

Сидеть на веранде какой-то парижской улочки в ночи — ритуал чисто для вида, для иллюзии режима. Обвязаться платком enfants riches déprimés — тоже ритуал для вида, погода ни туда, ни сюда, можно многослойно одеваться, но раздеваться потом неудобно. Усталое «да бля, сколько еще?» в процессе рушит всю романтику. Такая цена за моду. А вообще выбираться так, с какими-то закусками на столе, с рислингом, как будто это легкий завтрак — неплохо. И есть какая-то иллюзия режима. Когда уже ничего не хочется, а в плане творчества ничего не можется, то такая иллюзия просто необходима. Можно сойти с ума, бесконечно пялясь в вверх, цепляясь взглядом за вентилятор на потолке. Мысли как еще одна тряпка (галстук? платок?) на нем бесконечно и тошнотно крутятся в голове. Унылая каруселька, которая слишком долго останавливается, сойти бы. Навряд ли все так катастрофично, но Сережа настоял, что нужно выбраться куда-нибудь. Костюм еще такой, достаточно деловой, чтобы было ощущение, что ему очень хочется всю эту идею с режимом продать Диме по лучшей цене, но недостаточно официальный, чтобы доверять такому сервису на все сто. Где-то есть в этом собственная выгода, текст мелким шрифтом с условиями. Сережа, сидя напротив, поблескивает улыбкой, подбивает на покупку. И место еще такое — если бы загадочно-мистический образ позволял выкладывать в инстаграм все подряд, в том числе фото блюд с высокомерным «gm» и «gn», то Дима бы уже сидел перелистывал собственные сторис, изучая кто и в каких количествах посмотрел его походы по ресторанам. Но для вида и собственного фото без вспышки хватит. Пока позирует, задевает коленями Сережу, сползая со стула якобы для ракурса, а на деле проверяя, насколько далеко можно зайти. Играясь, цену себе набивает. Больше играясь, конечно. Математика не его конек, торги там всякие. Да и идея с режимом дурацкая. Цоканье каблуков официантки нарастает деревянным скрипом, приходится выпрямиться на стуле, быстрее нажать на кнопку снимка. Но и так тесновато тоже, они вечно сидят за какими-то мелкими столиками друг напротив друга. А веранда пустая, в рабочий день ночью она никому не нужна. Ну, кроме них. Тут и одному человеку неуютно будет в тесноте, а вдвоем так совсем. Лишь бы ни на миг не терять, в буквальном смысле, точку соприкосновения. Непонятно, кому это нужно больше, нет в памяти точки начала отсчета. Просто приятно держать контакт. Физический. А за руки сидеть держаться — слишком публично, слишком на виду. Сережа красиво говорит на французском, но знает всего пару фраз: «спасибо, «пожалуйста», «рассчитайте; картой». Даже «bonjour» произносит криво, никакой романтики парижской. А Дима бы слушал и слушал этот магический птичий язык в исполнении друга. После оплаты чека куда-то пошли, куда-то поехали. Тоже для режима, гулять ведь полезно. Без разницы. Зато на заднем можно снова соприкоснуться, сесть поближе, приластиться в полумраке тонированных окон. Как будто током бьет немножко, как на хоррор квестах с невысоким уровнем вовлеченности и боли, чисто для азарта. Длину поездки можно было измерить только уменьшающимся ощущением этого тока, к середине уже ничего не мешало дремать на чужом плече под молчание пустой и ночной дороги. Сережа разбудил без слов, жестом, аккуратным таким, точно самому грустно, что нельзя просто бесконечно круги наматывать, пока Дима не отоспится. Получше планы были. В номере отеля платок enfants riches déprimés тряпкой полетел прямо к вентилятору на потолке. Часть одежды еще куда-то дурашливо была выкинута, формируя дорогу до постели. Другую часть одежды с усталым «бля, оставь уже» решили не снимать. Плата за моду. Сережа, проверяя насколько далеко можно зайти, удобнее устраивался коленями между чужих ног, гладил руками, располагая к себе. Дима, играясь, делал вид, что не впечатлен, дулся. Через секунду засмеялись оба от такого. И так сразу легко стало, хорошо. Дима сам потянулся в ответ на все касания, подставил шею под аккуратные губы. У подбородка даже щекотно, а около ключиц вздохи более тяжелыми становятся, хочется большего. А ждать долго и не приходится, под молчаливое согласие руки у Сережи заходят все ниже, дальше. Сами находят нужные места на татуированной коже, сами что-то из остатков одежды расстегивают, тянут ниже. Дима только в ответ цепляется за плечи, к себе поближе, будто сказать что-то хочет по секрету на ухо. Получается только выдыхать шумно, а Сережа бы слушал и слушал этот язык без слов. Целует аккуратно, внизу только набирая темп, по-хозяйски. Знает же, как Диме нравится, как лучше двигаться. Дима любит срывать голос на концертах, а перед Сережей такая громкость кажется слишком показушной, это все какие-то приемы из дешевого порно. Сереже нравится, как Дима замутненными глазами смотрит, рукой прикрывая рот, будто не хочет разболтать что-то засекреченное. Но слышать стоны Димы под собой нравится еще больше. Идея завести его руки над головой, подальше к изголовью кровати, была встречена отсутствием сопротивления и, кажется, каким-то особым вздохом. Сережа захихикал в ответ, явно играясь со всеми жестами, скоростью, напором. Сидеть на балконе после всего с одной сигаретой, тонкой, на двоих – ритуал чисто для вида, но все же какой приятный, интимный. Интимнее близости в постели. Диме хочется снова под молчание парижской ночи дремать на чужом плече. Но Сережа настоит, что холодно уже, даже оставлять щелочку ни в коем случае нельзя, застудиться ведь никто не хочет. Диме всегда лучше спится в холоде, но с чужой закинутой ногой тоже хорошо. И в потолок не приходится пялиться, когда сбоку Сережа. Еще хмурится так во сне иногда, снится что-то важное, наверное, планы, режимы всякие. А Дима на такое хоть каждый день согласен и даже дуться не будет.