afterparty

Уговорить сесть рядом не из желания — по старинной привычке находить оптимальное. Лишь потому, что так спокойнее, привычнее, лучше. Чонгук без слов уступает место у окна, и Тэхен устало выдает, что они поменяются на обратном пути. Ведь они равнозначны, одинаковы, два макне, два вокалиста — ведущие и ведомые не в почете. Он тут же надевает наушники, Чонгук умещает ручную кладь под креслом и еще о чем-то треплется с Чимином через проход, но Тэхена это уже не касается — он глядит в окно, привычно представляясь самому себе героем фильма, и тихая меланхолия путешествий накатывает званной гостью, старым другом. Нет, все в порядке. У них все хорошо, как никогда прежде, просто усталость дошла до максимума, не лечится ни сном, ни здоровым питанием. График и физические нагрузки дают о себе знать — когда он глядит на свои запястья, кожа кажется прозрачной. Место назначения всегда задает настроение — знакомое обоим настроение свободы и вседозволенности. Наблюдая, как далекий Сеул растворяется в пелене облаков, Тэхен раздумывает о планах и перспективах. Время мчится стремительно, ему уже не восемнадцать, и мимолетные симпатии — уже не увлечения на ночь, а многолетние отношения, над которыми надо работать. Он думает о последней поездке, о шутках про жизнь на Гавайях, о шепоте ночей, вдавленных в белые подушки — о притворстве и нерешительности, которые все уже принимают как данность. Как черту характера. Но также он думает и о том, что однажды мог бы изменить порочный круг, вырваться из среды, что-то поменять. Тэхен улыбается, думая, что когда-нибудь мог бы собрать волю в кулак и поцеловать Чонгука у всех на виду — на улице, на пляже, на парапете набережной. Если бы они переехали на Гавайи, это было бы возможно. Но сейчас, по дороге в Штаты, он чувствует знакомый наплыв свободы. Он опускает ладонь на бедро Чонгука, ловит озадаченный взгляд и робкую улыбку, а потом тянется к нему и целует — нежно и осторожно, как бывает у давних любовников. Наверное, все дело в ощущении тайны — люди строят догадки, но никто не знает наверняка. От этого и становится так невыносимо тяжело сдерживаться. Вечной игрой Тэхен опускает ладони на плечи Чонгука на очередном интервью, забавляется воротом рубашки, давит-мнет упрямыми пальцами. Он знает, что Чонгуку все сложнее даются слова Намджуна, что журналист уже за пределами понимания. Он знает, что Чимин глаз с них не сводит, шокированный, ждет, когда Тэхен повернется, чтобы осадить взглядом. Так что Тэхен не поворачивается — делает вид, что слишком увлечен интервью, вопросами, крепкими плечами Чонгука. Последними в особенности: старые увлечения — самые надежные. Все дело в присутствии чужих. Не группы, не стаффа, — тех, кто узнает впервые, кто задает вопросы. Когда они рядом, становится невтерпеж, слои адекватного нелепо находят друг на друга, искажают. Чонгук все губы искусал, и касаться их в полутьме опустевшей гримерки — как целоваться с наждачкой. Чонгук, сам того не замечая, липнет к Тэхену, как и в прошлый раз в Штатах — не отходит, висит, обнимает. Глядя на него краем глаза, Тэхен обнаруживает давно забытого Чонгука лет шестнадцати, смотрящего на своего хена с нескрываемым обожанием: он его боготворил, и Чимин то и дело шутил, что на парнишку смотреть невозможно. Чонгук переплетает их пальцы перед выходом на сцену, и Тэхен не поднимает глаза, дальше спускается по лестнице, но то, как он сжимает его ладонь в своей, достаточно. И когда они танцуют яркую песню своей любви перед кумирами детства, Тэхену снова не нужно смотреть, чтобы знать: Чонгук смотрит на него, не сдерживает прикосновения, думает совсем не о том. А бурю толпы не скрыть шумоподавлением, и когда начинается их часть, девочки-фанатки, наверное, падают в обмороки. И после выступления никакой афтепати, только фотки с американскими звездами да трансляция с Арми — соблюдение обязательных формальностей. То, насколько их здесь теперь любят, все еще с трудом укладывается в голове. Не получается даже представить, что будет дальше, после этого контракта с лейблом так тем более… А потому Тэхен не представляет, но посвящается моменту. Они не умеют пить, на шестой бутылке шампанского Тэхен перестает считать. Алкоголь — пошло и не в его вкусе, но такой повод требует. Новый этап для группы, новая эра для жанра, новое видение, бла-бла-бла… Они не пьяны настолько, чтобы ноги не слушались, но достаточно, чтобы Чонгук, попрощавшись за двоих, недвусмысленно вывел его за дверь и прижал к стене гостиничного коридора. Улыбаясь, Тэхен обнимает его, с силой отвечает на поцелуй и меняет их местами. До комнаты считанные метры, но и это сейчас сложно — они путаются в руках и ногах, находя и теряя губы, сбивая углы. Открыть дверь, не отрываясь — целый квест. Непонятно, от чего их так разнесло, от алкоголя или выступления, но адреналин шкалит, и Тэхен вжимает макне в дверь, закрывая ее. Остальные привыкли и не дуются, принимают фактом — вечно у этих двоих свое на уме, ни с кем не считаются. Чонгук кусается, жмет плечи, и Тэхен напирает коленом меж проработанных бедер, давит на пах. Чонгук стонет в голос, тянет за волосы. — Эй, больно же, — шипит Тэхен, резко отдергивает руку. — Прости, прости, — младший теряется, но тут же находится в легких поцелуях, что Тэхен оставляет на шее, ниже уха, осторожно прикусывая тонкую кожу. — Случайно. Больше он не порывается, только отвечает на размеренные ласки стоном вознаграждения, запрокидывает голову, опускает веки. Тэхен полноправно истязает ключицы и поднимается выше, к уху, оттягивает зубами металлическое колечко, прикусывает кожу. Старается для обоих. Руки Чонгука гуляют по спине, по мягкой ткани, но уже не слишком настойчиво — он выпил больше, чем казалось, и Тэхен соглашается с активной ролью. — П…Пойдем, скорее, — сбивчиво шепчет макне, заключая лицо хена в свои ладони. Не хотелось торопиться в такой вечер, но Тэхен и сам не выдерживает — он принимает глубокий поцелуй, но разрывает его первым, увлекает, тянет младшего за собой в комнату. Чонгуку с каким-то остервенением не терпится стянуть с себя одежду, но пальцы не слушаются, и Тэхен придерживает его руки: — Успокойся, мы никуда не спешим, — уверяет он с нежной улыбкой. — Впереди еще целая ночь. Чонгук улыбается пьяно, и на миг Тэхен сомневается, есть ли ему уже восемнадцать. Макне размеренно стягивает с себя одежду, глядя на него. В глазах безмолвным вопросом: «Так нормально?», а улыбка на губах уже совершенно бесстыдная, так и провоцирует. Он подходит ближе, целует, выцепляя старшего из транса, но не увлекая за собой. Медлит. Отстраняется. Опускается на спину и вытягивается прямой на плоскости постели, влажно глядит на своего мужчину из-под прикрытых ресниц. И больше не тянет на воспоминания о самом начале, потому что, Тэхену надо признать, — мальчик вырос, многому научился и теперь на практике доводит до совершенства. Тэхен доходит до своих пуговиц и молний, тугого ремня, слоев бесполезной ткани. — Ты был очень хорош сегодня, — говорит вдруг Чонгук, наблюдая. — Да? — Тэхен с улыбкой ложится рядом на бок, наконец освободившись от вещей. Он опускает ладонь на впадинку над прессом, поглаживает медленно и как бы невзначай. — Я всегда хорош, о чем ты? — Ох… — тяжело вздыхает Чонгук, прикрывая глаза ладонью. — Точно, совсем забыл. — Могу напомнить, — ухмыляется Тэхен и тихонько касается губами плеча. Всем своим видом Чонгук говорит, как достало его это остроумие, но все равно продолжает: — Я о твоем английском. Серьезно, выглядело хорошо. — Да? Спасибо, — Тэхен поднимает на него глаза и ехидничает: — А ты засмущался. — Вау. Я думал… Ты меня подбодришь? — Чонгук скрывает обиду за смехом. — Скажешь, что я тоже молодец, например? — Я еще не сказал обратного, — Тэхен целует его в основание ключицы, а затем ближе к ямке и посередине, медленно подвигаясь ближе и выше — для того, чтобы добраться до второй ключицы, ему нужно опереться на руку по другую сторону. — Ты молодец. — Не надо теперь это говорить, если не имеешь в виду, — Чонгук отталкивает его, но не слишком успешно — Тэхен перехватывает запястья, уже сидя на бедрах. — Я имею это в виду и ты молодец, — настаивает он и внезапно смеется: — Только засмущался ужасно. — Не надо это повторять, — отмахивается Чонгук, но Тэхен держит крепко и повторяет: — Засмущался, — он с силой прижимает запястья к матрасу и когда на щеках Чонгука появляется стыдливый румянец, шепчет в губы, прежде чем поцеловать: — И сейчас смущаешься. Это неотъемлемая черта Чонгука и от возраста не зависит. Он не сводит с Тэхена глаз, когда тот опускается ниже и устраивается меж его ног, когда неловко касается там, внизу, когда полноценно опускается сверху, имитируя медленный, почти меланхоличный секс. И Тэхен сознательно, не разрывая зрительного контакта, доводит его до настоящего помешательства, даже не приступив к самому интересному: все так же ограничивает движения и неторопливо подается вперед и назад, от чего в памяти отзвуками прошлые опыты, былые вечера и быстрое слайд-шоу гостиничных номеров. И Чонгук бы освободился, перевернул бы на лопатки и показал бы, наверное, как надо, но собственное тело не слушается. Потому что Чонгук не хочет ни освобождаться, ни доминировать, ни доказывать. Тэхен тянется к прикроватному столику за всем необходимым, но Чонгук его опережает и сам вылавливает небольшой дорожный тюбик, протягивает хену. — Только смазка? — удивляется Тэхен. — Ты же ни с кем больше не спал? — Чонгук поднимает брови, ложась обратно. Тэхен в замешательстве, и макне сглаживает: — Ну да, кто с тобой таким спать будет? — Несколько миллионов человек? — усмехается Тэхен. — Только потому, что ты на нашем фоне, — отвечает Чонгук колкостью, но старший не теряется: — Выделяюсь, имеешь в виду? Чонгук вместо ответа лишь пихает пяткой в поясницу, вынуждая склониться. — Нет, ни с кем я не спал, — отвечает Тэхен, смотря сверху вниз. — Тебя мне достаточно. От этого на щеках Чонгука снова вспыхивает румянец. Парень может пошло шутить и обсуждать детали интимной жизни, но как дело касается его самого, так сразу заливается краской. Умиляет. — Подожди, я… Хочу перевернуться, — шепчет Чонгук и тут же переворачивается на живот, путая их ноги, утыкается лицом в подушку. Привычно сбегает от действительности. — Снова смущаешься? — смеется Тэхен и звучно шлепает по ягодице. Чонгук, вздрагивая, пропускает воздух сквозь сжатые зубы, и мышцы спины напрягаются. — Это нормально, — и не только для его возраста. Это вообще очень по-человечески — смущаться. Чонгук не отвечает, лишь тяжело дышит в подушку. Он выпил больше и хуже умеет с этим справляться. Не хуже всех в группе — лидирует Чимин, но достаточно. И даже это -не повод сваливать всю работу на Тэхена. Вид натренированных плеч и узкой талии, миндаль кожи — от зрелища пересыхает в горле, и выходит хрипло: — Поднимись, а то заснешь еще, — будет совсем нелепо. Чонгук послушно поднимается, встает на колени. Тэхен, прижавшись, опускает его ладони на спинку кровати. И от этой близости слова покидают голову, и больше не хочется болтать — он смазывает себя и Чонгука, а затем медленно входит, придерживая его за бедро и опуская другую руку на спинку. Чонгук выдыхает протяжно и молчаливым одобрением опускает затылок на плечо, Тэхен медлит, касается губами вытянутой шеи, целует выше, ближе к скулам и наконец двигается. Чонгук прогибается и поворачивает голову, чтобы встретить его губы, тянет назад левую, чтобы зарыться ладонью в русые волосы. И, черт, они делают это в Штатах, снова, в очередной раз показав всему миру, чего стоят. Они двигаются слаженно, в многолетней гармонии, где взлеты и падения сливаются в бесценное целое, и Чонгук загнанно шепчет: «Интервью завтра, Тэ…», и хен опускается от шеи к плечу, чтобы на следующий день не было заметно. Мелочно оставлять на нем следы принадлежности, прижимая к спинке кровати, не замедляясь, хотя очень хочется, — лучшая награда за годы усилий. И Тэхен был честен — ему хватает Чонгука так же, как Чонгуку хватает его. Мысль о том, чтобы изменять ему, кажется глупой. И пусть они давно не дети, Тэхену до сих пор приятно видеть эти жаркие пятна на плечах и спине, иногда на шее. Ему до сих пор хочется показывать, что они принадлежат друг другу. Чонгук постанывает, срываясь на короткие вскрики, его тонкий голос наверняка слышен в комнате напротив. Можно ждать от коллег утреннюю порцию колкостей, но и это — далеко не впервые, а значит, плевать. Тэхен ударяется о него еще несколько раз и кончает, не выходя. Грязно, развязно и грубовато — как Чонгук и хотел. Тот опускается, провисая на руках, и Тэхен опускается следом. Искренне жаль горничных, которым придется разбираться с этим завтра, но сейчас уже не хватает никаких сил. Тэхен накрывает их обоих одеялом, и Чонгук обнимает его, засыпая. Тэхен еще пару минут разрывается между ним и душем, но в итоге останавливается на тепле любимого тела и крепче обнимает Чонгука. Потому что никакой силы воли не хватит, чтобы после такого вечера подниматься и чистить зубы. — Может, пройдемся до моря? — вдруг тихо спрашивает Чонгук, отвлекая Тэхена от организационных моментов. — Не сейчас, конечно. Завтра. — А как же… — их график не позволит, это ведь рабочая поездка. — Утром, до завтрака, — объясняет Чонгук. Если он продолжит так горячо дышать в шею, Тэхен за себя не отвечает. — Другая такая возможность не скоро появится… — Тогда спать нужно уже сейчас, — шепчет хен и коротко целует в лоб. — Чтобы рано встать. — Да, ты прав, — соглашается Чонгук и замирает. Только Тэхен закрывает глаза, как тихий голос снова начинает: — Но тогда поцелуешь меня на набережной. — Мне не нужна набережная, чтобы целовать тебя, Чонгук-а, — смеется Тэхен. — Значит, это будет легко, — уже совсем сонно бормочет младший. Минут пять, не больше, и он спит, как ребенок — успокаивается дыхание, ослабляется захват поперек груди. Тэхен бережно снимает с себя чужие конечности и поднимается, в темноте находит штаны и телефон. Возвращается в постель и вслепую — подсветка бьет по глазам — находит будильник. Ведь без него они не встанут рано… И пусть не Гавайи, всего лишь какой-то Лос-Анджелес, но разве это мешает? Тэхен улыбается, думая об утре, обнимает Чонгука, и тот отвечает тем же, мирно посапывая во сне.