лелея ненавистного

Какаши стал носителем Алого Знамени — титула охотников, передающегося из поколение в поколение — в пятнадцать. Отец учил его всему, что умел сам: расставлять капканы так, чтобы они были незаметны для оборотней; делать круг из рябинового пепла под ковром у себя дома; смазывать стрелы аконитом и держать два серебряных клинка — один прятать во внутреннем дополнительном кармашке ботинка, другой за пазухой. У Какаши в семье все когда-то носили красный плащ, поэтому неудивительно, что он так рано остался круглой сиротой. Охотники долго не живут, потому что когти оборотней острые, зубы — смертельные, и обычно они не ошибаются в том, куда бить. Сакумо, хоть и уничтожил сотню оборотней, все равно попался на крючок своей совестливости: не смог пересилить себя и выпустить кровь попавшему в ловушку детенышу. Ребенку совсем, с мягким пушком вместо грубой шерсти. Он аккуратно развязал его, обработал ссадины и отпустил домой, а по дороге в деревню двое взрослых оборотней перебили ему хребет. Какаши поклялся на могиле отца, что не предаст Знамя и обагрит его проклятой волчьей кровью столько раз, сколько сможет до последнего своего вздоха. Пока сердце будет биться, он будет разрубать их жилистые мохнатые тела. Когда клинок станет продолжением руки, а пары аконита — новым воздухом. Оборотни подлые и лживые твари. Охотники учили Хатаке не верить, не слушать и даже не пытаться завести диалог, потому что те ради своей шкуры могут сказать что угодно. Молодых оруженосцев купали в этой ненависти, взращивали крепких бойцов — собственных гончих, выслеживавших волка по одному лишь отпечатку лап. Первого оборотня он убил в восемнадцать. Перерезал горло серебряным клинком, смазанным волчьим корнем — чтобы наверняка. Охотники свистели, хлопали его по спине и поздравляли с удачным обрядом посвящения. Под удаляющиеся улюлюканья уже подвыпивших собратьев он собрал кучку хвороста и бросил на мертвую тушу. Пока языки пламени только разгорались и не успели поглотить труп целиком, глаза Какаши зацепились за сбитые до костей запястья, туго замотанные серебряной цепью, за ошейник с шипами, вогнутыми внутрь и больно впивающимися в тонкую шею. У оборотня были удивительно хрупкие белоснежные лодыжки, выступающие дуги ребер под бархатистой кожей и молодой, нежный профиль. Его ровесник. Огонь вспыхнул на чужих смоляных волосах, пузырил бледную кожу уродливыми волдырями. Если бы он не был оборотнем, то Какаши, возможно, даже почувствовал бы себя убийцей.

***

Единственным другом Какаши был Учиха Обито, с которым они познакомились еще до смерти Сакумо во время учений о защите деревни. Он не был охотником, не интересовался деятельностью Знамени и неохотно высказывался в ответ на яркие заявления Хатаке о гнилостной природе оборотней. У Обито были густые темные волосы, отпущенные ниже плеч. Пострижены были кривовато, грубой мужской рукой, с выбивающейся лохматой челкой. Черная, практически неотличимая от зрачка, дуга радужки. Он был выше Какаши, шире в плечах, черты лица его были четче и грубее. Но несмотря на всю свою внешнюю непоколебимость и мрачность, Обито был очень добрым и отзывчивым человеком. Хатаке любил в нем честность, пусть та и шла на грани с упрямством, искренность и такую горячую живость души, что иногда можно было обжечься. Однако Обито вел себя странно. Точнее он был таким же, как обычно: взбалмошным, болтливым, неуместно веселым, странной же была его рана на запястье, не заживающая уже десятые сутки. В тот день он зацепился за какой-то куст и неудачно вылетел в овраг, приземлившись рукой прямо на сломанный механизм, бывший когда-то капканом. Обито взвизгнул и притянул руку к себе, укачивая ее другой, и отполз назад на добрые пару метров. — Ух, ничего себе! — присвистнул Какаши, подходя ближе. Он присел на корточки и внимательно осмотрел остатки ловушки. Учиха громко сопел, жмурясь и качаясь из стороны в сторону. — Ч-чего? — заикнулся он, а затем голос стал громче, — Как больно-то, а… невыносимо. — Это ж серебряные капканы! Таких уже не делают. Если аконит - яд, то серебро - самое верное орудие против оборотней, наносящее им увечья, которые не заживают с помощью их усиленной регенерации, а значит могут быть смертельными. Ну, можно, конечно, еще отрубать им головы или разрезать пополам обычным железом, но делать это одному против разъяренного монстра практически невозможно. Обито тут же как-то резко затих и взглянул на него с таким ужасом, будто перед ним стоял призрак. Потом быстро промямлил про помощь по дому и настаивал пойти обратно в деревню. Какаши хотел остаться и внимательнее изучить древний капкан, но Учихи уже и след простыл. Что-то в происходящем смутило охотника. Он почувствовал страх Обито даже спиной — не оборачиваясь — и он был таким тяжёлым, таким липким, что прошиб Какаши насквозь. То, как Учиха ретировался, то, как прижал к себе больное запястье… Какаши не мог забыть чужой ужас. Он лежал ночью в комнате, прокручивая в голове как друг переменился в лице, вздрогнул, посмотрел на свое запястье как-то отрешенно. Растерянно. Будто бы впервые видел собственную кровь. Всю неделю Обито избегал друга, не выходил встречать того после вечернего обхода вокруг деревни, не звал вместе поужинать вишневым пирогом. Хатаке несколько раз пытался достучаться до него, но Учиха молчал по ту сторону двери, хотя охотник видел дрогнувшие занавески в окне. Раз в месяц Какаши ходил в соседнюю деревню навещать бабушку одного из погибших знаменосцев и по обычаю забирал из пекарни пирожки, чтобы не появляться на пороге с пустыми руками. Обито всегда ходил с ним вместе — это было нечто вроде традиции, поэтому, когда Хатаке увидел сидящего Учиху на пороге своего дома, то отчитал того за прятки, затянувшие на неделю, стараясь скрыть наплыв той безудержной нежности, что он испытал, зная, что друг не бросит его одного. Учиха был неестественно бледным, будто бы даже схуднувшим. Он молча перебирал ногами и плелся позади Какаши, то и дело застывая на места и прислушиваясь к карканью ворон над головой. Перемена в поведении была настолько явной, и Хатаке каждые пару минут оборачивался для того, чтобы удостовериться, что Обито все еще тихонько шел сзади него, а не упал где-нибудь под раскидистой дубовой кроной. В очередной раз обернувшись, Какаши вдруг случайно зацепился взглядом за то, как Учиха поправлял что-то у себя на руке. Сквозь рубашку вылезала часть тугой повязки, тщательно скрытая под одеждой, и на этой выхолощенный аккуратной белизне явственно проступала алая полоска. Она показалась всего на миг, на какую-то долю секунды, но Какаши успел….и этого хватило, чтобы его пригвоздило к земле тяжелым, страшным осознанием. Он почувствовал, как весь воздух вышел у него из легких, прежде чем он смог тихо произнести: — Как рука? — Какаши кивком указал на повязку вокруг запястья. — А? Эм…сносно, — уклончиво ответил Обито. Он почесал бинт и быстро убрал больную руку за спину, — Иду на поправку. Какаши остановился. Обернулся к нему всем корпусом. Тело вытянулось, окаменело. — Разве она уже не должна перестать кровить? Желудок свернулся в тугой узел, желчь горечью разлилась во рту. Нехорошее предчувствие встало у него за спиной невидимой тенью, дыша прямо в затылок. — Я просто ее расковырял. Ну, она сильно зудела. Ты же знаешь как бывает, когда она покрывается корочкой и… Учиха не переставал болтать, неловко переступая с ноги на ногу и немного — было бы совсем не заметно, если бы Какаши не впился в него взглядом — пятился назад, к выходу из леса. — Покажи, — холодно сказал охотник. У него подрагивали кончики пальцев. По коже прошлись мурашки, будто температура на улице резко понизилась на несколько градусов. — А.? — Я сказал покажи. Обито затих, перестал идти и медленно поднял голову, встречаясь взглядом с другом. Ноздри его раздулись от неприкрытого напряжения, губы сложились в беззвучном «о» и также быстро сжались в тонкую линию. Волк ближе, чем ты думаешь. Какаши не стал медлить. Клинок, приставленный у горлу Учихи, заставил того податься немного назад, глухо стукнувшись затылком о дерево. Он вытянул шею — мышцы ходили под ней, как живые — и напрягся всем телом, пытаясь уклониться от губительного серебра. Лукошко с пирожками осталось лежать на примятой ноябрьской почве. — Ты…, — прошипел Какаши. Обито — его добрый, славный Обито — стал кем-то незнакомым. Привычный изгиб губ, поворот головы, теплые шершавые руки — привычное всё — вдруг стало для Какаши обрывками прошлой жизни. Ненастоящей. Пустой. — Долго еще будешь притворяться Красной Шапочкой? — усмехнулся Учиха, поднимая перед собой ладони в успокаивающем жесте. Глаза его подернуло голубым свечением. Какаши вздрогнул. Омега. Волк без стаи. Самый опасный, непредсказуемый виток иерархии, потому что одинокому волку терять нечего. — И сколько ты еще пытался меня обманывать?! Он только сейчас заметил какой обито горячий — пылающий, как будто у него под кожей находился кусочек июльского солнца. Как он смотрел исподлобья, принюхивался, чесал за ухом…по-собачьи. Но как это было возможно? Как Какаши, талантливейший из всех носителей Алого Знамени, убивший не один десяток оборотней, мог не узнать эту червоточину в своем лучшем друге?! Он ведь проверял его, и не раз! Как тот мог разрывать рябиновый круг, как мог ходить по брызгам святой воды у порога..? Как, черт возьми, ему удавалось избегать приступов астмы от аконита? — Я не обманывал тебя, Какаши, просто не мог сказать правду, — На этой фразе Обито прорычал, потому что Хатаке сильнее прижал клинок к его открытой шее, — Если бы я оступился и показал кто я на самом деле, то ты бы перерезал мне глотку — общение с тобой было хождением по лезвию ножа. Какаши становилось дурно с каждой секундой пребывания рядом с этим монстром. Он ведь спал в его кровати, ел с ним из одной тарелки…и делал много разных вещей с тем, кто лакомился охотниками на завтрак. Такие, как Обито, отняли у него отца. — И как ты.? — в неверии произнес Какаши, — А рябина..?! Он чувствовал себя грязным предателем, растерявшим голову из-за собственных чувств. Мерзким подобием человека. Сакумо, наверное, смотрел на него сверху и посмертно отказывался от собственного сына, потому что такие, как он - это пыль из-под ног величайших охотников. — Ну, вообще ты все сделал правильно. Мы с тобой дружим давно, так что ты проверил меня с самого начала. И не раз. Рябиновый круг у тебя под ковром разрывался в небольшом месте за тумбочкой — я специально подстроил это так во время перестановки у тебя дома, чтобы знать лазейку, — Обито виновато опускает голову, — Святая вода в твоих кувшинах просто не действует на оборотней. Самое тяжёлое было серебро и аконит…а это..ну, знаешь, от серебра страшны именно увечья, а так просто потерпеть и пережить обжигающую боль в ладонях я мог. Какаши почувствовал, что у него начинает жечь в глазах. Как будто он долго-долго смотрел на яркий трескучий огонь. — Втирался в доверие, чтобы действовать за моей спиной? - выплевывает охотник. Обито щерится, рычит и перехватывает руки Какаши своими. Чернота радужки разбавляется синевой потусторонней силы. — Ты че несешь..? — он звучит оскорбленно, — Ты мне нравился во всех смыслах этого слова! Нам же было хорошо вместе… Какаши с размаху дает ему по лицу. Голова Учихи дергается вбок. — Закрой свой рот! — …Это не делает всё происходящее ненастоящим! — вторит ему оборотень. Какаши теряет свое хваленое самообладание. Ему кажется, что лес смыкается вокруг него: ветки деревьев тянутся, хотят забрать с собой, а земля вот-вот разверзнется под ногами, чтобы он полетел прямиком в Ад. — Ты врал мне, — голос Хатаке ломается. Скрипит, как натянутая струна. — Ну конечно я врал, Какаши, и мне очень жаль за это! Но у нас.. у нас еще есть возможность.. Но Какаши не слушал. Он мрачно продолжил: — И что, если вдруг ты останемся вдвоем во время полнолуния, то ты и меня сожрешь? Обито склонил голову набок, прямо как собака, прислушивающуюся к обращению, — не хватало только навострившихся на макушке ушей, и удивлённо моргнул. — Ты же моя пара. Волк тебя выбрал, — он говорил так, будто это было чем-то очевидным, — Я не смогу причинить тебе боль, даже если захочу. — Да-да, конечно, — язвительно добавил Какаши, — мы по-твоему в сказку попали? Но Обито не смеялся. Он выглядел откровенно плохо: побитая дворовая псина, и в его лопнувшей сетке капилляров, в темной, неестественной силе была такая покорность, что Хатаке подавил в себе тихую мышечную дрожь. Он будто говорил всем своим видом, всем своим естеством: мой долг - это рвать зубами глотки твоих врагов. Я оружие. Так используй меня. — Какаши, мы можем остановить этот бесконечный круг насилия. У нас есть то, чего не было ни у одного из наших предков. Шанс. Хатаке повторял про себя заповеди охотников, от первой до последней. Как монах читает молитву, пытаясь защититься от цепких демонических сил. — О чем ты говоришь? Обито пытается подойти ближе, но друг тут же делает шаг назад. — Ты последний охотник на этой земле, а я — оборотень. Если мы с тобой объединимся, сбежим отсюда, то сможем создать новую реальность, понимаешь? Не оборотни первыми развязали эту войну! Это были вы! Охота на оборотней родилась вместе с тем, когда их извергла из своего чрева Лилит — это знал каждый знаменосец. Они нападали на мужчин, крали их детей и жен, и уничтожение их было сродни освобождению. Даже волки не водились в лесу там, где были оборотни. Тупиковая ветвь эволюции. Мерзкая, зловонная болотная гниль. — Я знаю, что тебе сложно поверить мне, друг, но я уже говорил о том, что ты моя пара! Мой якорь! — Обито звучал почти отчаянно, — Цель всей моей жизни - это защитить тебя, поэтому я хочу уберечь тебя от последствий. Как он мог объяснить ему, этому охотнику с упрямыми непоколебимыми принципами, что вся история их существования была стерта Алым Знаменем и перевернута с ног на голову? Что изначально охота на оборотней была развлечением, способом показать себя, которую затем превратили в извращенную версию защиты от тёмных сил? Что охотники носили у себя на шее еще молочные, только-только прорезавшие зубы волчат? Вырезали сердца, потому что какие-то там легенды пророчили волчью силу? Запирали их и сжигали целыми семьями? Это была не их война, это была война человечества с порождениями природы. А историю пишут победители. — Каких последствий? — переспросил Какаши. Сколько раз Обито хотел рассказать другу правду, сколько раз, теряясь в своей бесконечной, тягучей любви хотел расслабиться, выпустить все то накопленное, что томилось внутри: одним текстом, одним предложением, на одном только выдохе. — Оборотни никогда не были проклятием и лес никогда не нуждался в избавлении от них, — Обито кричит на закатившего глаза Хатаке, — Мы санитары леса, а не его паразиты. Мы нужны для баланса сил. Потому что если не будет нас, то придет что-то более злое и тёмное. Это закон магии, идиот! Оборотни, вампиры, водяные, лешие — все они были самыми низшим, самыми слабыми звеньями в огромной магической вселенной, которая подчинялась строгим правилам: свято место пусто не бывает, и если что-то в исчезает, то на его место приходит другое, не всегда разнозначное. Так было с вампирами: когда осиновый кол перебил ребра последнему оставшемуся представителю кровососущих, на их место пришли вендиго и уничтожили все близлежащие деревни. Когда убили последнего водяного, то людей стали топить русалки. Только вот с оборотнями дело обстояло хуже, потому что волчий плач — истошный, скребущий — проносился по лесным тропам так часто, что отпечатался у их покровителя набатом в ушах. А природа-мать не забывает. И не прощает. — Как много ты разглагольствуешь о мире и правде, пока раз в месяц обгладываешь кости невинных людей, а? — Какаши был непреклонен. Позади рычащего Обито он видел силуэт разодранного Сакумо. Потому что первым его и обнаружил, испугавшись, что отец задержался на охоте. И этот запах, этот вид вывороченных наружу костей навсегда отпечатался перед глазами — татуировкой на сетчатке. — Это моя природа, Какаши. В этом лесу не водится достаточно крупной добычи, которая может прокормить меня за весь месяц, что я терплю этот голод. А я не убиваю вне полнолуния, слышишь? Это мои принципы! Ну почему он не понимает? Эти люди, улыбающиеся вчера в лицо, готовы были бы сжечь его собственными руками, если бы узнали, что он оборотень! Он ведь не трогал Какаши, защищал его, а такие межвидовые союзы карались смертью. А оставшись только вдвоем, они могут переписать всю историю. Совершить революцию, попробовать начать с чистого листа… свой собственный мир грез. — У тебя принципы такие же хрупкие, как лед на озере в марте, — хрипит Какаши. Он вспоминает все, чему его учил отец. Всё святое и праведное, всё, что помогало ему идти вперед и нести на себе Алый Плащ. Потому что держать клинок против Обито выглядит как что-то иррациональное, нереальное, словно черная клякса на белоснежном фоне. — И как я могу тебе верить? Учиха невесомо ступил вперед, и на этот раз Хатаке не двинулся с места. Шершавая ладонь легла на плечо охотника, знакомо прошлась по ткани, расправила задравшийся алый плащ, и чуть-чуть сжала. Челка падала на лицо Обито, создавала серую тень, от которой голубое свечение отражалось глубиной океана. — Твоей первой жертвой был мой родственник, — прошептал Учиха, — Пепел его останков собирал я. Он помнил тот день так, будто это произошло вчера. Как горько плакал, срывал ненавистные кандалы с обгоревший плоти трупа, не обращая внимания на боль в своих собственных руках от контакта с серебром. Как пытался злиться, ненавидеть Какаши, но волчья преданность — бесконечная, необъятная любовь была сильнее войны. — И после этого… после этого, Какаши, мое отношение к тебе никак не изменилось. Я уже объяснил почему. Обито тяжело ухнул, подался всем телом и порывисто обнял друга. Крепко, будто боясь, что тот исчезнет. Темные волосы кололись о щеку охотника, пока оборотень ластился к нему. Какаши расчленил все свои чувства, разобрал их на атомы и собрал снова, но на этот раз совсем в другую форму. Он проглотил и выплюнул всю свою тоску. Отец стоял у него позади век. Иногда приходится наступить себе на горло, пропускать себя через жернова убеждений и сделать выбор. Не тот, который хочешь, а который будет правильным. А Какаши всю свою жизнь пытался поступать правильно. — Ты лжешь, — произносит на грани слышимости в самое собачье ушко. Все произошло быстро — лишь ворон на соседнем дереве успел взмахнуть огромными черными крыльями, но для Какаши один миг превратился в бесконечность, будто его разбили на миллион маленьких осколков и включили на повтор. Клинок, вытащенный из-за пазухи, вошёл в живот друга легко, как в мягкость древесины липы, сокрытую под корой, потому что получилось удачно попасть в оголенный, неприкрытый участок ниже двенадцатого ребра, не защищенный каркасом костей. Прямо до рукоятки, до упора в брюшную полость и прочертив линию от одного бока до другого. Вспарывая мышцы, тугой натянутый апоневроз. Обито отшатнулся, как ошпаренный, и зарычал совсем не по-человечески — это был настоящий звериный рёв, волчий, исходящий из самого нутра. Как попавшее в капкан животное, отгрызающее свою лапу, чтобы сбежать. Но вспоротый серебром живот не отбросить, как конечность, не зашить как разошедшиеся лоскуты кожи. Протянуть линию от бока до бока — сделать «улыбку», как говорили охотники — было настоящей редкостью, ведь обычно оборотни перед смертью становились еще свирепее, чем в полнолуние. Они выли, грызли зубами, даже своими, человеческими, серебряные кандалы, бились головой об пол, пытаясь избежать наркотический эффект от паров аконита и голыми руками вырывали хребет у зазевавшихся людей. У Какаши же получилось сделать это вот так, без цепей и рябинового круга, просто стоя напротив смотрящего ему в глаза оборотня. Потому что это не просто оборотень. Это Обито. Хатаке отпрыгнул назад, уворачиваясь от когтей, выпущенными Обито в порыве злости. Но он не стал нападать, лишь снова зарычал от разрывающей мучительной боли, прежде чем пошатнулся и привалился спиной к выступающим корням дуба. У Учихи брови свелись к переносице, дернулась губа и весь он вмиг стал таким маленьким, жалким, как вот-вот выползший из-под брюха матери щенок. Он держался за живот, тоненько, болезненно поскуливая, пытаясь вправить обратно лезущие наружу внутренности и бьющее оттуда кровавое обнаженное нутро. Какаши опустился рядом, подвинулся ближе и навис над ним безмолвной тенью. Обито загнанно поверхностно дышит, глаза суматошно меняются с голубого на черный, но он не предпринимает ни единой попытки перегрызть глотку охотнику, находящемся в метре от него. А может вся эта чушь про пару была правдой..? Но если Обито не врал, то получается… Какаши мотнул головой туда-сюда, отгоняя от себя эти мысли. — Про пару не стоило говорить, а? — у Обито в голосе такая обида, что он звучит безжизненно. — Я убил бы тебя в любом из возможных вариантов, — ответил Какаши. Это честно, подумал он. Так правильно. В ответ раздался сдавленный смех, перерастающий в жуткий отчаянный хохот. — Ты чего? — нарочито грубо спросил Какаши, при этом чувствуя, как руки его дрожат. — Это конец, — все также хрипло хохотал Обито, — больше ничего сделать нельзя. Какаши убил последнего оборотня: выполнил то, к чему стремился каждый охотник, отомстив за них. Но он не нашел в себе даже мимолетного отблеска радости по этому поводу, чувствуя лишь накатывающую волну такого тошнотворной уныния, что у него начинала болеть голова. Какаши нашел шарящую по земле в агонии руку Обито и крепко ее сжал, отчего парень тяжело выдохнул и привалился щекой к груди друга. Хатаке обхватил его удобнее, прижал как мать новорожденное дитя. — Я так не хотел этого для тебя, — прошептал Обито одними губами, прикрывая отяжелевшие веки. — Я не жалею, — тихо сказал Хатаке. Но Обито слышал тахикардию, чувствовал как сердце друга трепыхалось у того под ребрами загнанной птицей. Он только и делал, что жалел. — Я слышу, — хмыкнул оборотень, натянуто улыбаясь, — Увидимся в Аду, дружище. Я за то, что убивал людей, и ты за то, что убивал тоже. Хатаке судорожно гладил Учиху по щеке, ощущая как в ладонь ударяется чужое горячее дыхание. Ноги Обито елозили по земле, упирались о корни дерева в попытке унять страшную простреливающую боль. — Хотя может ты окажешься на пару кругов ниже. Ведь ты лишил нас возможности нормально жить. Какаши закрыл глаза и прижал к себе Обито, укачивая, когда тот закашлялся — в горле что-то забулькало, захрипело — и по телу разрядом тока прошлась судорога. А потом он обмяк. — Обито? — тихонько спросил Хатаке, похлопав его по щеке. Обито не ответил. Он все еще тёплый, привалившийся к другу всем своим телом, и Какаши оттирает потеки крови у уголков рта, переходит на шею и спустя несколько попыток понимает, что это тщетно — крови так много, что она багровой тенью впиталась в рубашку Обито и залила всю землю под ним. Он осторожно убрал налипшие на лоб волосы, ухом прижался к губам, чтобы услышать вдох, но понял, что Учиха мертв. Какаши зажмурился, зажмурился до такой степени, что перед глазами начали летать разноцветные мушки. Он весь сжался до одной маленькой точки, с кончик иголочки, и огромной удушливой волной ненависти — не к оборотням, не к системе этого ебучего магического мира, а к самому себе — смыло все остатки здравого смысла. Он почувствовал на себе что-то страшное, тёмное, обретающее могущественную силу, что смотрело на него из чащи проклятого леса. Обито был прав — это неизбежность. Первобытный ужас, спрятавшийся в темноте перекрещенных лесных троп. Какаши не открывал глаз, чтобы не видеть того, что он освободил по собственной глупости, предав то единственное, что смог полюбить. Он обхватил Обито поперёк груди, свободной рукой закрыл лицо и беззвучно заплакал. Красный плащ потяжелел от багровой, густой крови.