Предел прочности

Первый поцелуй был медленным, но не нежным. Это было поглощение. Никита взял его губы своими, как берут собственность — уверенно, безраздельно. Его язык скользнул внутрь, не спрашивая разрешения, властный и требовательный. Ваня ответил ему встречным движением, его руки поднялись, чтобы вцепиться в волосы Никиты. Они целовались долго, почти без воздуха, пока в висках не начинало стучать. Никита оторвался, его дыхание было горячим и прерывистым. Он переместил свои губы на скулу Ивана, затем на шею, в то чувствительное место под ухом, от которого у того всё внутри сжималось. — Никит... — начал Ваня, но голос его сорвался в стон, когда зубы Никиты прикусили нежную кожу на его горле. Сначала легко, предупреждающе, а затем — сильнее, оставляя обещание синяка, метку, которая будет напоминать завтра. — Молчи, — прошептал Никита прямо в его кожу, и его руки уже скользили под Ваниной футболкой. Ладони были шершавыми, горячими. Они медленно, сантиметр за сантиметром, оголяли его тело, поднимая ткань вверх. Вот обнажился живот, втянувшийся от прикосновения, вот ребра, вот грудь. Он снял с него футболку одним резким движением и отшвырнул ее на пол. Его взгляд скользнул по обнаженному торсу, и в темноте он казался почти синим, с резкими тенями в подключичной ямке. Которая располагалась ниже ключицы. — Такой худой, — проворчал Никита, и его пальцы прошлись по Ваниным соскам, задев их подушечками больших пальцев. — Дрожишь? Ваня лишь закрыл глаза, не в силах выдержать интенсивность этого взгляда. Ответом было его тело, выгнувшееся навстречу прикосновению. Никита наклонился и взял один из сосков в рот. Он водил вокруг него языком, заставляя мышцы на Ванином животе судорожно вздрагивать, а затем снова впился зубами, уже не так осторожно. Ваня застонал, громко и бесстыдно, его пальцы впились в мощные плечи Никиты. Тот перешел ко второму соску, уделяя ему такое же безраздельное внимание, пока Ваня не начал метаться под ним, его бедра непроизвольно толкаясь вверх, в поисках трения, давления, чего угодно. Никита медленно спускался ниже. Его губы оставляли мокрый след по центру живота, он чувствовал, как мышцы пресса напрягаются под его прикосновением. Он провел руками по резинке Ваниных шорт, задержавшись на мгновение, чувствуя, как тело под ним замирает в ожидании. Он медленно стянул шорты и боксеры вместе, обнажая его полностью. Ваня лежал, раскинувшись, дыша ртом, его глаза блестели в полумраке. Он был полностью открыт, уязвим, прекрасен в своем возбуждении. Никита смотрел на него, как смотрят на долгожданную добычу, его собственное тело горело. — Перевернись, — скомандовал он, и голос его был хриплым от желания. Ваня послушался, перекатившись на живот. Его спина, гибкая и белая, изогнулась в ожидании. Никита накрыл его собой, прижавшись всей длиной. Он чувствовал каждую выпуклость Ваниного позвоночника, каждое движение его лопаток. Его руки обхватили Ванины запястья, прижали их к кровати по бокам от головы. Он снова приник к его шее, кусая и целуя затылок, оставляя новые засосы на его плечах. — Никита, пожалуйста, — простонал Ваня, его голос был приглушен подушкой. — Хватит мучить. Никита отпустил его запястья и провел руками вниз по его бокам, к бедрам. Он раздвинул их, грубо, без церемоний. Его пальцы, смоченные обильным количеством прохладного лубриканта, скользнули между ягодиц, нащупывая, готовя. Ваня вздрогнул и прошептал что-то неслышное, когда один палец вошел в него. Было туго, жарко. Никита двигал пальцем медленно, чувствуя, как Ваня задерживает дыхание, а затем выдыхает с долгим, сдавленным стоном, когда его тело начинает поддаваться, принимать. Ваня застонал уже громче, от второго пальца. Его спина прогнулась сильнее, он начал двигаться навстречу пальцам в нетерпеливом, томном ритме. Все его тело молило о большем, о главном. Никита готовил его тщательно, почти педантично, растягивая, смазывая, пока Ваня не начал метаться и не закричал, уткнувшись лицом в подушку: — прекращай мучить, твою мать. Никита вынул пальцы. Звук щелчка крышки лубриканта прозвучал громко в тишине. Он смазал себя, его взгляд не отрывался от Ваниной спины. Он пристроился у входа, его руки крепко обхватили Ванины бедра. Первый толчок был медленным, но неумолимым. Он входил без преграды, голой кожей, преодолевая сопротивление, заполняя его собой целиком. Ваня вскрикнул — резко, громко, его пальцы вцепились в простыни. Боль и наслаждение смешались в один ослепляющий коктейль. Ощущение было настолько острым, прямым, что у него потемнело в глазах. — Расслабься, — прошептал Никита, замирая, давая ему привыкнуть. Его голос дрожал от напряжения. Он был внутри. Полностью. Чувствуя каждое движение, каждое сжатие его мышц. Владея им. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, каждый толчок достигал самой сути. Постепенно ритм ускорялся, становился более яростным, порывистым. Кровать заскрипела, в такт их движению. Звуки были откровенными, влажными, животными — шлепки тел, прерывистое дыхание, глухие стоны. Никита держал его за бедра, контролируя каждый толчок, вгоняя в него себя с силой, от которой у Вани закатывались глаза. Он наклонился вперед, прижимаясь грудью к его спине, его губы нашли Ванино ухо. — Чей ты? — прошептал он, и его голос был низким и хриплым прямо в ушной раковине. — Твой..— выдохнул Ваня, его собственный голос сорвался. — Твой, Никита, боже... Это признание, казалось, сняло последние тормоза. Никита ускорился, его движения стали почти неистовыми, грубыми, точными. Он бился в него, как в закрытую дверь, которую наконец-то вышибает. Ваня стонал без умолку, его тело полностью отдалось этому ритму, этому наваждению. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, закручивается в тугой, огненный узел. Собственное тело требовало оргазма, ведь не было уже сил, выносить такой переизбыток эмоций, ощущений. — Я сейчас с ума сойду... — закричал он, предупреждая, его тело затряслось в предвкушении оргазма. Он был на грани, его мышцы напряглись до предела, а в горле стоял ком от почти животного отчаяния. Еще секунда — и он действительно мог сорваться. — Сойдешь, — тут же парировал Никита, его голос прозвучал властно и густо прямо в ухо, полный уверенности и какой-то темной нежности. — Но только с моего разрешения. Понял? Он не ждал ответа. Его рука, та самая, что только что держала Ваню за бедро, скользнула вперед. Ладонь, горячая и влажная, грубо обхватила его напряженный, пульсирующий член, сжав его в такт своему неумолимому ритму. От этого двойного, абсолютного проникновения — сзади и спереди — Ваня дико застонал, коротко и прерывисто, и бессильно уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить свой собственный скулящий вой. Его спина прогнулась, хотя куда еще сильнее? честно , никто из них двоих не знал,а пресс болезненно напрягся. Этого оказалось достаточно. Прикосновение его руки, грубое и точное, стало последней каплей. Ваня закричал, его голос сорвался на высокой ноте, и его тело выгнулось в мощной, долгой судороге. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая всё, он кончал ему на руку, а его внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг Никиты, выжимая его собственный оргазм. Через мгновение, чувствуя, как Ваня сжимается вокруг него в пике наслаждения, Никита с хриплым стоном достиг своего пика. Его тело напряглось, он вогнал себя в Ваню в последний, самый глубокий раз и замер, дрожа, заполняя его собой, чувствуя, как его тепло разливается внутри. Тишину нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Никита медленно, чтобы не причинить боли, вышел из него и рухнул на спину рядом. Прошло несколько минут. Пот остывал на их коже, а звуки бури ещё витали в воздухе. Первым пошевелился Никита. Он повернулся на бок и его рука, тяжелая и теплая, легла на Ванину талию, притягивая его к себе. Просто, без слов. Ваня прислонился спиной к его груди, входя в оставленное для него пространство. Его дыхание стало ровным и глубоким. Никита прижался губами к его затылку. Не поцелуй, а скорее прикосновение. Точка. В конце долгого, идеального предложения.