December 24, 2017

Раньше Гето думал, что люди беззащитны. Даже несмотря на все то, что они создают, как сильно пытаются защитить себя и общество вокруг от ряда внутренних и внешних факторов опасности, они уязвимы, их необходимо защищать. Даже если они сами этого не признают, отрицают, они нуждаются в помощи и это бремя на себя берут маги. На фоне что-то перебивчиво рассказывает преподаватель, но Гето уже давно не слышит — он думает о том, почему так получается, что одни жертвуют всем, а другие допускают, что это их привилегия. Магия существует, чтобы защищать немагов. Гето всегда думал, что он все прекрасно понимает: люди противоречивы и непредсказуемы. Они постоянно стремятся к чему-то новому, большему, лучшему, одновременно порождая хаос. И только недавно, куда то в стену Сугуру задумался: а правильно ли они понимают своё предназначение? Коэффициент порядка равен такому же коэффициенту хаоса и разрушеня. Войны, конфликты, зависть, ненависть — всё это порождается ими же самими. Проклятия, которыми они окружены, исходят именно от них самих. Казалось бы, зачем кому-то сознательно сеять зло и страдания, зная последствия? Все просто — они глупы. Как обязяны. Пытаюсь доказать самим себе и остальным, что они самый разумный вид, хотя на деле являются всего лишь звеном в пищевой цепи. Люди глупы и смешны. Гето невольно вспомнил, как один маг однажды сказал: «Жизнь бывает мучительна, невыносима, но люди должны знать ей цену.» И Сугуру, как праведник человеческого порядка, готов им эту цену показать.

***

— Сколько лет, сколько зим, — расплывается в лёгкой улыбке Гето, пока за его спиной очень тихо и незаметно для живых проскакивает длинная фигуру, — Как поживаешь, Сатору? Сатору залез через окно, потому что хочет остаться незамеченным. Он хочет остаться незамеченным потому что где-то под грудной клеткой сжимается нечто, обвивается сгустком магии, крови. Сатору держит взгляд на глазах напротив минуты две, пытается собраться, найти подходящие слова. А затем, чуть напрягая гортань, говорит: — Порядок. Сам как, Сугуру? Гето, до этого стоящий спиной к гостю, изучая стену квартиры, поворачивается к нему и смотрит. На грудь, на руки, глаза. Гето понимает — он пришел попрощаться. Кажется, ещё вчера они сидели в одной комнате как студенты, изучали одни и те же приемы, ходили в одни и те же закусочные. У каждого была общая цель. А сейчас каждый выбрал разный путь, заранее зная, что если дороги сойдутся, то только под двумя метрами земли. — У меня большие планы, Сатору. И если ты пришел сказать, что им не сбыться, мог был просто написать это в сообщении. Сатору пришел чтобы сказать то, что не сказал другим. — Ты ещё можешь обдумать свои действия, но если твое решение — приговор, то я приму его. Можешь двигаться дальше как хочешь, но это не значит, что ты стал мне чужим. — Годжо делает шаг, второй, так осторожно, словно есть пол усеян минами и растяжками. — И что же это значит? Слова перекрывает разум, берет в тиски, отсчитывая кадры, где оба стоят вместе и говорят о чем то обыденном, чем то забвеном. — Будь со мной. Последний раз так близко Годжо был к Сугуру только однажды. Тогда он любезно приподнял его за плечо и нес на руках до ближайшего госпиталя. Тогда было обычное растяжение связок, не больно, терпимо. А сейчас все по другому. Как-то осторожно. Сатору подходил медленно, меряя комнату шаги как лиса. Как будто он не идёт, скорее крадёт. Он так же осторожно стоит напротив, так же терпеливо ждёт, пока Сугуру снимает с его глаз повязку, смотрит в упор, не оставляет шансов. Глаза у Сатору такие же красивые, как и его техники. Такие же глубоки, искрящиеся, не оставляющие пути отхода. И Сугуру решил, что больше не хочет их видеть: потому что внутри что-то больно дёргается, потому что смотришь на них, и своих мыслей не узнаешь, потому что они создают иллюзию обречённости. Такая обречённость туманит мысли, она не к месту. — Ответить мне, ты самый сильный, потому что ты Годжо Сатору? Или ты Годжо Сатору, потому что ты сильный?, — а внутри у Сугуру тиктанические плиты вверх поднимаются, — Почему тебе подвласно все, а остальным только часть? Внутри зиждется чувство, которое грызет изнутри хуже алкоголя. Это чувство побуждает людей чувствовать злость к другими, жалость к себе. Заставляет кричать тихим в ванной, чтобы родители не услышали. Жгет лицо как соль, попавшая на открытую рану. И это чувство Сугуру сжирает с самого знакомства с Сатору. Потому что ему подвластно все. Потому что из-за каждого угла только и слышно, что Годжо Сатору самый сильнейший и равных ему нет. — О чем ты вообще… — Будешь ли ты собой, если не будешь иметь свою силу? Сугуру ставит под вопрос личностью Сатору не потому что он забыл, кто такой Сатору Годжо. Лишь потому что не понимает почему именно на нем свет сошёлся. Сатору прекрасно понимает к чему клонит Гето, только на сухом рефлексе вспоминает взгляд, которым смотри, глаза, которые говорят больше, чем действия. Эти импульсы он узнает из тысячи, и только один из этой тысячи всегда был разбавлен чем-то теплым, переменчиво раздраженным. Сатору надеялся, что эта буря внутри Сугуру уляжется, стопчется как пыль под армейской обувью, но она лишь густела, забивалась в поры. — Ты прекрасно знаешь кто я. — Да, именно поэтому ты был и будешь мне другом.– Гето говорит уже понимает, что они ещё не скоро встретятся. Но встреча обязательно произойдет. Через месяц, год, два. Потому что Сатору лучший друг. Потому что он любит дурачиться, шутить на неприличные темы, готов продать весь магический техникум за килограмм моти. Через две недели Сатору, сидя на лестницу у арки магического техникума ловит едва различимую явь: Гето все-таки объявил войну.

24 декабря, 2017 год, вечер

Близится конец, Суругу ощущяет его телом, практически исчерпанной магией, которая теперь ошметками валяется на вывернутом бетоне, токийском смоге. Паренёк перед ним только что сделал то, что люди называют героизмом. Пожертвовал собой. Этакий жест благородства. Почему то у людей так сложилось, что герои жертвуют любимыми чтобы спасти весь мир, а злодей жертвует всем миром чтобы спасти любимого. Это глупо и не разумно, потому что в конечном итоге люди через время забывают о той жертве, которую ты принес путем долгих моральных колебаний. Сугуру колебался как маятник магнита, из стороны в сторону. Под притяжением своих раздумий, и в итоге он выбрал любимых. Потому что мир не имеет значения без них, потому что оказалось, что люди не так уж и сильно отличаются от проклятий, а проклятия не заслуживают жизни. — Будь у меня Рика, не пришлось бы по немножку собирать все эти проклятия. Ничего, в следующий раз… — он бормочет это куда-то под ноги, ориентируясь не столько зрением, сколько бетонной стеной, которая сейчас является его самой большой поддержкой. Гето понял, что проиграет уже тогда, когда увидел на что способен Окоццу. Потому что он действительно силен и его сила может быть очень полезной для магического техникума. Гето убивал много и беспощадно, но никогда не делал это без причины и как следует хорошо не обдумав. Убивать его, конечно, нужно было только потому что был выбор между «либо я его — либо он меня» и в перспективе Гето хотелось бы выжить, но сбегать с поле боя как трус, как тот, у его не хватило сил выстоять перед тем, кто только освои силу, он не собирался. По крайней мере до последнего момента. А потом удар, и в этом ударе на секунду Суругу забылся, вобрал его почти полностью, как вобрал когда-то смысл существования. Шаги притупляются, каждый следующий становится не сдержанным, интуитивным. Он оперелся о стену в надежде, что сможет немного передохнуть и идти дальше, хотя не было понятно насколько перспективно это дальше. Стоило спине почувствовать опору, как ноги тут же подкосились, и осели на землю. — Что-то ты перепозднился, Сатору. Не ожидал, что встречу тебя, — голос осел, как будто его подожгли, стерли в пепел и собрали заново, — Как там поживает моя семья? — Сбежали, все до последнего. В Киото тоже, это же ты им приказал. И правда. Это все, что он хотел услышать. Они ушли, а значит есть шанс, что они ещё живы. — Хм, ну да. В отличии от тебя я человек добрый. Годжо в этом даже не сомневался. А увидев Оккотцу и его друзей живыми, он принял решение найти Сугуру раньше остальных. Потому что исход битвы будут решать не те, кто следуют правила, а тот, кто знает какой конец Сугуру заслужил. Если бы Сатору мог решать исходя из собственных ощущений, у Сугуру не было бы конца. Не сегодня, не сейчас, не в ближайшие минуты. У него есть только принцип, которым они придерживались изначально и сила, которая через несколько минут будет применена как игра на фортепиано. Аккуратно, быстро, и без колебаний. — Ты же ожидал, что я убью парней, когда отправил их сюда? Надеялся, что они спровоцируют Оккоцу… — Я просто доверился тебе. Ты все-таки человек принципов, и едва ли убил бы юных магов просто так. — даже если все это время они были поразнь, Сатору знал, кто такой Гето и что он не такой безжалостный, каким его видят другие. — Ты доверился мне? — дышать становится сложнее, — Вот уж не ожидал, что в тебе ещё осталась вера в меня. Но в глубине сознание надеялось, что Сатору помнит тот день, когда он прокрался в едва освещённую комнату, когда сказал, что даже если их дороги однажды поменяют траекторию, он по-прежнему будет считать Сугуру другом. Не потому ли он сейчас стоит здесь, или причина в другом? Все это изночально было обречённой идей. У схватки, по расчетам Гето, было два исхода: либо он получает Рику, как и планировал, либо его ждёт казнь, потому что таких промахов магический техникум не допускает. А в итоге все складывается как нельзя лучше, учитывая, что Гето так и не получил то, что хотел. Кажется, он как был за тенью сильнейших, так и останется за ею. — Слушай, по-братски, верни ему студенческий, — чужое должно быть у чужого. — Так тогда в начальной школе это ты набедакурил? — удивляется Сатору, хотя казалось бы, почему это вдруг. — Было дело.– Сугуру тогда никому не признался, только Сёко догадывалась о том, что это проделки друга. — Я от тебя просто в шоке. А дальше минута молчания, как будто кто-то решил, что скорбь в данном положении вещей уместна. Возможно технически это так, но Гето считает это небольшой, но победой. Личной. — Тебе есть, что сказать на последок? — Годжо похоже единственный, кто сейчас хочет уже заранее начать скорбить и ненавидеть. Второе его пугает больше, потому что ненависть будет не слабее той, с которой Сугуру до сих пор был живет. Которой, кажется, жил и двигался вперёд. — Пусть говорят кто и что хочет, но я ненавижу обезьян. При этом, я никогда не держал зла на магический техникум, — он звучит искренне потому что пригворенному к смерти нет смысла врать и им дозволено все, — Просто в этом чертовом мире, я никак не мог засмеяться от всего сердца. — Сугуру… У Гето почти не осталось сил на то, чтобы смотреть, чтобы сидеть и вообще говорить. Как будто не он ещё пять минут назад хотел уйти так далеко, чтобы никто его не нашел. То, что было тогда уже не имеет значения, потому что прямой сейчас перед ними сидит Сатору, как будто они как раньше просто гуляют, о чем то говорят, и та ненависть, что гложет Гето как бисчаная буря, улеглась на землю до следующего прихода бурана. Сатору подходит ближе, садится перед ним, смотрит своим глубоким взглядом, будто готовиться, хотя почему будто. — Ты лучший друг, единственный. Друг, значит. Гето никогда не сомневался в том, что Сатору и он очень близкие друзья. Он никогда это не скрывал, ни от Сатору, ни от кого-либо ещё. Дружба может быть куда сильнее всех ныне существующих чувств, но почему то наровне с этим чувством так же шла собственная никчемность. Гето хотелось, чтобы и о нем говорил как о сильнейшем, о том, кто может разворотить всю землю одним только взглядом. Так уж сложилось, что все эти слова он слышал не в свой адрес, но даже так, гордость за Годжо всегда брала вверх. До определенного момента. А потом в воду глядеть, от собственного отражения терять реальность. Гето смотри на Сатору устало. До этого момента он всегда был спокоен, никогда не давал страху потерять самообладание. Даже когда уходил, выбрав другой путь, его глаза были невозмутимы спокойны. А сейчас он смотрит так, что хочется подойти, взять его под руку и сказать, что все будет нормально. Что все его поймут, услышат, и все обойдется. Но Сатору понимает, что это ложь. Уверен, что и Сугуру это тоже понимает. — Хоть на последок, мог бы осыпать меня проклятиями. Гето прищуривается, даёт улыбке дрогнуть уголками его губ, но сразу же устало прикрывает глаза. А потом Сатору встаёт и его тень нависает так, что заслоняет закат. Гето всегда был тенью Сатору. Потому что это он всегда сиял и искрил как оголённые провод, который намеренно утопили в воде. Сатору, а не он. А сейчас Сатору нависает над ними и, кажется, впервые за всю их дружбу Гето чувствует это — закрыли потому что сильный. Гето осознает это впервые не как мнимую иллюзию, а как-то, что можно считать явью. Иначе зачем сильнейший Сатору Годжо пришел сюда один. Это что-то задевает в Сугуру, произвольно вытесняет никчемность, агрессию за долгие годы как будто обреченной мечты, отчаяние. Это прекрасное чувство смывает с лица в момент, когда он видит как поднимаются чужие руки. И тогда он в последний раз даёт себе подумать. Я почти всю жизнь был с сильнейшим, и в конце сам смог стать им. Со смерти Сугуру Гето пройдет три дня, и никто не будет знать где его тело, потому что Сёко состояние тела не зафиксировала, чтобы в дальнейшем уничтожить его. Его не найду так же через неделю ни на поле боя, ни на ближайшие несколько метров от места битвы. Через месяц поиски приостановят сославшись на то, что телом могло сгореть, а кости равееять ветром. Годжо спрятал тело так хорошо, что ни одна магия его не найдет. О том, что Гето физически находится здесь знает только он, Хасаба и Нанако. Он посчитал нужным сказать им, потому что знал, как те его любили и именно их первыми хотел спасти Гето. Он ещё не знает, что почти год спустя его ждёт то, что заставит содрогнуться, похоронить и так уже умершего друга. Похоронить его дважды. Первый раз как друга, второй раз как врага. Сейчас прошел один день. Сатору даёт себе отчёт в том, что не смерился. Ещё слишком рано, и не только перестать оплакивать, хотя он, в отличии от остальных, старается не оплакивать. Скорбить тоже. Пройдет ещё пара недель, хотя по ощущениям целая вечность. И это вечность ничто по сравнению с тем, что предстоит впереди. Потому что Годжо все ещё надеяться найти хотя бы что-то, что сможет воскресить Сугуру. Любая магия, любой договор, но пока все упирается в невыносимое «невозможно». Но это только пока. Он это знает. Просто нужно подождать. И Годжо ждёт. Только уже не уверен, чего или кого именно. Сатору видит, как смотрит на него Сёко. Она знает, что все не кончено. И это ее знание как-то помогает держаться, стараться искать, не пускать себя по асфальту, разорванным на множество молекул. Она по привычке ищет зажигалку, суетливо смотрит по сторонам, хочет зацепить глазами его, но видит только проходящих мимо знакомых, и среди них нет того, кто всегда мог предложить огонек. Сатору знает, что она не бросит, хотя она много раз пыталась. И не потому что не может, а потому что, на самом деле, в этом нет ничего плохо. Гето всегда носил зажигалку в кармане на всякий случай, и каждый раз она была кстати. В первый раз, когда он предлагает ей закурить, она долго смотртрела, изучала пластиковый корпус, смотрела на пальцы, потом на повязку, и Сатору готов поклясться, что она в тот момент улыбнулась. Так же непринужденно, как раньше.

***

Годжо зарекается не упоминать о Сугуру: когда видит упавший снег на крыше дома, где последний раз тот ещё был жив, когда поле боя отстроили заново, прошлое закатали в новый асфальт, когда он пришел с вестью о том, что возможно шанс есть, но сказать было уже не кому. А потом, спустя пару недель знакомы голос добрался до него уже не во сне. — Ну здравствуй, Сатору. На секунду показалось, будто все замедлилось, и все внимание сейчас было только на него. А он стоит, такой же как при жизни. Только смотрит в упор, так он смотрел только на чужих. Руки спрятаны в соде. Объяснение заканчивается на быстрых ответах, чужим именем, вердиктом — спасать уже некого. Когда Кэндзяку прекращает свое вещание в голову уже красной сиреной мегают слова, как полицейские мигалки на машинах. Завтра будет собрание, завтра на нем главным событием будет он, точнее то, во что превратилось его тело. Но на нем Годжо не будет. 31 октября 2018 года он будет запечатан в Тюремно Царстве, где проведет 19 дней и в день на 18 ноября будет освобожден. И пока он там сидел, было множество мыслей о том, что было бы, если тогда все-таки Гето забрал Рику себе. Что было бы с миром, людьми, и теми, за кем Годжо стоит по сей день. Сатору венит себя в том, что такая ноша была именно на Сугуру, и что даже он сам подливал масло в огонь своей болтовней о всесильности. Гето был ему равным, даже если сам он так не считал. Был и всегда будет, потому что пойти против всех и даже не смотря на угрозы со стороны своих остаться человеком, это благородство. Это то, что Сатору всегда видел и во что верил, пока оба были на разных фронтах. Через несколько часов Годжо придет к Сёко, которая даже не будет скрывать, что знала о том, что тело Сугуру было где-то у друга. Она предложит закурить, и Годжо закурит. — Я правильно поступил? — Ты поступил так, как поступил бы он. Курит не потому что страшно. Потому что дым окутает его так, что не будет видно глаза. Сатору старательно пытается забыть весь прошедший год, особенно декабрь двухтысячи семнадцатый, но выходит не важно. Не важно, потому что осевшие на конце сознания чужие слова давят на голову, как дождь по крыше. Обстановка в техникуме перерастает от подготовки к выполнению, от напряжение к быстрым решения во время боя. Иногда Годжо посищяют мысли, из-за которых приходится остановиться, дважды смаргать навождение. А что, если Сугуру был прав? Проклятия появляются из проклятой энергии, которая рождается из негативных эмоций, преимущественно человеческих. Эти эмоции церкулируют по телу, крови, витают над головой и накапившись до предела порождают проклятых духов. Даже сейчас, пока он стоит и думает, а на другом конце Токио, может, ходит мальчишка, которого задирают в школе или женщина, которую считают безнадежной. Но для людей всё стихает под светскими беседами о том, у когда хуже директор, дерьмовее кофе — чужие проблемы перестают быть сигналом к помощи и лишь притягивать утомившиеся взгляды и цокающие языки. И так будет всегда, потому что люди не знаю цену своим словам и мыслям. Быть может лучше способ избавиться от проклятий это убийства тех, кто их порождают. Да, такие, как Годжо и Гето, в целом маги тоже порождают проклятия, но разница в том, что люди делают это ежеминутно. Мысли перманентно стираются, забываются на перекличка и редких разговорах с руководством. Годжо остаётся верен принципам, что зациклил с самого начала, тем, которые ему выдолбили в техникуме, как прикладом о голову. Только бывает иногда теряет сознание, но все равно открывает глаза, и идёт дальше. Гето убивал, потому что хотел сделать мир лучше и не видел других выходов. Не таких радикальных и всепогашающих, не оставляющих выбора и лишь ставящих перед фактом. Если бы он увидел, то все было бы по другому. Годжо сделает все по другому, потому что он знает, что выход должен быть. Единственным и более тревожным является мысль о том, что Суругу был не единственным, кто хотел всех истребить. Истребить во благо. Если начать убивать не магов, то чем тогда маги лучшее проклятий? И Годжо дал себе слово, что будет убивать только проклятия и только те, что угрожают жизни людей и тех, кого люди считают странными и опасными. Пусть они дальше думают, что все маги антогонисты, что все они такие же, как Гето и Тоджи, и не перестают склонять друг друга к ненависти, зависти, злости. Годжо не один из них, он выше обезьян, выше своих коллег и так будет всегда. Потому что он сильный. А сильный он, потому что Годжо Сатору.