鱗と星の詩

***

                     Воздух в Зале Забытых Свитков был густым и сладким, пахнущим вековой пылью, высохшими травами и озоном от всплесков магии. Шинью провел здесь всю ночь, его пальцы, испачканные чернилами, водили по хрупкому папирусу, на котором извивались письмена языка, недоступного большинству смертных. «Наги. Дети бездны и созвездий. Сон их длится веками, пробуждение требует воли, сильной, как прилив, и жертвы, сладкой, как нектар». Он был одержим. Идея вызвать одно из этих древних существ не давала ему покоя неделями. Он был блестящим, но непокорным учеником Академии Магии, и его жажда знаний заводила дальше дозволенного. Ритуал требовал места силы. Им стала заброшенная обсерватория под Академией, куда вел потайной ход. Пол был выложен мозаикой с изображением зодиакальных созвездий, а в центре зияла природная расщелина, уходящая в непроглядную тьму, откуда веяло влажным холодом и запахом глубин. Шинью расставил свечи из китового жира, начертил круг морской солью, смешанной с измельченным жемчугом. Его голос, низкий и уверенный, разносился под сводами, напевая древние слова призыва. Он не предлагал крови. Он предлагал магию — чистую, необузданную энергию, что била ключом из его пальцев и заполняла круг ослепительным сиянием. Камень задрожал. Вода в расщелине забурлила, и из темноты на поверхность медленно поднялось оно. Существо было величественным и пугающим. Исполинское туловище, покрытое чешуей цвета ночного неба с вкраплениями серебристых пятен, словно звезд. Верхняя часть тела — торс мужчины с гибкой, мускулистой фигурой и кожей цвета слоновой кости. Длинные волосы, черные с синеватым отливом, сливались с тьмой. Лицо с резкими, благородными чертами и глазами, в которых плавилось золото, уставилось на Шинью. Нага. Ханджин. Его вертикальные зрачки сузились при виде мага. Раздвоенный язык мелькнул в воздухе, улавливая его энергетический след. — Кто осмелился потревожить мой покой? — его голос был подобен грохоту подземного обвала, многоголосым и глубоким. В отличие от прежней версии, здесь Шинью не испугался. Он выпрямился во весь рост, его глаза горели не страхом, а торжеством и любопытством. — Я, Шинью, ученик Академии. Я призвал тебя. — Призвал? — Нага издал что-то среднее между шипением и смехом. — Ты, дитя, играешь с силами, которые не в силах понять. Твоя магия… яркая. Но необтесанная. — Может, ты научишь меня ее обтесать? — бросил вызов Шинью, чувствуя, как его сила бурлит в ответ на присутствие древнего существа. Ханджин медленно приблизился, его змеиное тело извивалось бесшумно. Он был выше, массивнее, но Шинью не отступил ни на шаг. — Научить? Зачем? Чтобы ты стал еще опаснее? — Чтобы я понял. Тебя. Этот мир. Все, что скрыто, — Шинью поднял руку, и на ладони вспыхнул шар чистого света, освещая высокие скулы наги и блеск его чешуи. Золотые глаза изучали его с новым интересом. — Самоуверенный щенок. Это либо гениально, либо смертельно глупо. — В моей биографии пока не было ничего гениального, — усмехнулся Шинью. — Так что, возможно, второе. Эта дерзость, похоже, позабавила Ханджина. Он кивнул. — Хорошо, маг. Я останусь. Посмотрим, как долго твое любопытство будет сильнее твоего инстинкта самосохранения. Так начались их ночные встречи. Шинью спускался в обсерваторию, и Ханджин учил его. Но не заклинаниям из учебников. Он учил его слушать песню камня, читать историю вселенной по дрожанию звезд, чувствовать течение магии в живых и неживых вещах. Шинью расцветал. Его магия, прежде хаотичная, становилась инструментом, точным и мощным. Их диалоги были поединком двух воль. — Ты мыслишь прямолинейно, как все твои сородичи, — говорил Ханджин, наблюдая, как Шинью пытается силой сдвинуть с места огромный валун. — Магия — это не таран. Это убеждение. Уговори камень поддаться тебе. — А если он не захочет? — упрямо хмурился Шинью. — Тогда ты недостаточно красноречив, — усмехался нага. — Или недостаточно желанен. Взгляд, которым он сопровождал эти слова, заставлял кровь Шинью бежать быстрее. Между ними росло напряжение — интеллектуальное, магическое и глубоко чувственное. Шинью ловил себя на том, что наблюдает не за уроками магии, а за игрой света на чешуе Ханджина, за плавным изгибом его туловища, за sensuous линией его губ. Однажды ночью, когда Шинью в ярости от собственной неудачи швырнул в стену сгусток энергии, Ханджин молниеносно среагировал. Его хвост обвился вокруг запястья мага, останавливая его. — Контроль, Шинью. Всегда контроль. Твой гнев — это утечка энергии. Направь его. В другое русло. Он был опасно близок. Его холодное дыхание касалось губ Шинью. — В какое? — прошептал маг, чувствуя, как его гнев тает, превращаясь в нечто иное, теплое и тяжелое. — В это, — тихо сказал Ханджин и закрыл расстояние между ними. Поцелуй наги был подобен падению в омут. Холодный, влажный, с непривычным, но волнующим ощущением раздвоенного языка. Это был не просто поцелуй. Это было поглощение. Шинью ответил с той же яростью, с какой только что швырял магию. Его руки впились в длинные волосы Ханджина, притягивая его ближе, пытаясь согреть своим огнем его вечную прохладу. Он был активным, ведущим, завоевывающим, несмотря на разницу в силе и возрасте. Когда они оторвались, Ханджин смотрел на него с непривычным изумлением в золотых глазах. — Самоуверенный… и стремительный. — Ты этого хотел, — дыхание Шинью срывалось. — Ты направлял меня сюда с самого начала. — Возможно, — признался Ханджин. Его хвост расслабил хватку, но не отпустил запястье, а вместо этого скользнул выше, обвиваясь вокруг его талии. — Но ты оказался способным учеником. Шинью улыбнулся своей дерзкой улыбкой. — Тогда научи меня остальному. Он использовал магию. Левитируя, он сравнялся с лицом Ханджина, снова целуя его, уже без тени неуверенности. Его руки скользили по его плечам, спине, ощущая разницу между гладкой, холодной кожей и прохладной, твердой чешуей. Он вел его, волшебник, диктуя ритм этому странному танцу. Ханджин, могущественный дух веков, позволил ему. В его покорности была своя сила, свое наслаждение. Он откинул голову, когда губы Шинью спустились к его шее, к ключицам, и шипящий вздох вырвался из его груди. — Покажи мне себя, — прошептал Шинью, его пальцы проследили линию, где кожа сменялась чешуей. — Всего. Он использовал заклинание мягкого света, и несколько сфер чистой энергии вспыхнули в воздухе, освещая Ханджина во всей его пугающей красоте. Затем он применил другое — заклинание левитации, и мощное туловище наги мягко приподнялось над полом, укладываясь в воздухе так, чтобы Шинью имел полный доступ. Шинью смотрел на него с благоговением и желанием. Он медленно, почти ритуально, снимал с себя одежду, его взгляд не отрывался от золотых глаз. Он подошел к левитирующему телу, его руки легли на бедра Ханджина, который из формы ужасающего монстра приобрел вид молодого мужчины. — Ты уверен? — спросил нага, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Древнее существо, смущенное натиском смертного. — Я никогда не был так уверен ни в чем, — ответил Шинью. Он приготовил его с помощью магии, пальцы и заклинания работали в унисон, растягивая, смазывая, готовя к принятию. Ханджин издавал тихие, шипящие звуки, его тело извивалось в воздухе, остаточная чешуя переливалась при свете магических сфер. Когда Шинью вошел в него, нага вскрикнул — резко и пронзительно. Это была не боль, а нечто большее — прорыв плоти, границы, века одиночества. Шинью двигался, держась за его бедра, его тело прижатое к холодной чешуе. Он был хозяином положения, активным, доминирующим. Он смотрел в глаза Ханджина, видел в них отражение звезд с мозаичного пола и собственного одержимого лица. Он шептал ему слова на языке магии, слова восхищения, обладания, заклинания, усиливающие ощущения для них обоих. Это было слияние не только тел, но и сущностей. Огненная, необузданная магия Шинью встречалась с древней, холодной силой наги, создавая вихрь энергии, от которого дрожали стены обсерватории. Сферы света пульсировали в такт их движениям. Шинью довел его до пика, его движения стали резче, глубже. Ханджин, всегда сдержанный и насмешливый, потерял всякий контроль, его тело напряглось, и он излился с долгим, шипящим выдохом, его чешуя засверкала ослепительно. Шинью последовал за ним, с криком выпуская в него не только свое семя, но и мощный разряд магической энергии, которая заставила все тело наги выгнуться в немой гримасе экстаза. Они рухнули на пол, левитация прекратилась. Шинью лежал на нем, его горячее тело прижималось к холодному. Вокруг пахло озоном, сексом и озерной глубиной. — Ну что, — проговорил Шинью, запыхавшись, — я был достаточно красноречив? Ханджин, все еще пытаясь отдышаться, рассмеялся. На этот раз его смех был настоящим, лишенным насмешки. — Более чем, маг. Более чем. Он обвил его руками, притягивая ближе. Его хвост мягко обвил ноги Шинью. — Ты… неожиданный. — Говорил же — в моем досье нет ничего гениального. Только смертельно глупые поступки, — ухмыльнулся Шинью, пряча лицо в его шее. Они лежали в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Но что-то изменилось. Шинью, чья магия всегда была яркой, но конечной, чувствовал новую, глубокую связь с силой, что окружала Ханджина. Это было как подключиться к бездонному океану. Он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Он не видел, как в золотых глазах наги, смотревших в темноту расщелины, промелькнула тень. Тень голода, который только разгорелся. Связь, которую они разделили, была не просто физической. Она была питательной. Жизненная сила и магия Шинью текли в Ханджина, подпитывая его, делая его более реальным, более осязаемым в этом мире. Ханджин чувствовал этот поток. Сладкий, горячий, живой. Он притянул Шинью еще ближе, как скупой рыцарь к своему сокровищу. — Ты вернешься завтра? — тихо спросил он, и в его голосе была странная, новая нота — не потребность, а необходимость. Шинью поднял голову. Его глаза сияли от триумфа и недавнего наслаждения. — Попробуй меня остановить. Он ушел на рассвете, полный сил и окрыленный. А Ханджин остался лежать в полумраке, обращаясь в свой привычный вид, медленно проводя рукой по тому месту, где кожа сходилась с чешуей. Там, куда вошел Шинью, осталось слабое свечение — след его магии, его жизни. Он знал правду, которую не сказал магу. Ритуал не просто разбудил его. Он привязал его к заклинателю. Шинью был не только его любовником и учеником. Он был его якорем в этом мире. И его пищей. Ханджин закрыл глаза, чувствуя сладкий привкус магии Шинью на своем языке. Он был древним. Он был голодным. И теперь у него был свой собственный, личный источник вечной юности и силы. И он не собирался отпускать его. Никогда.                     

***