Зависимые

За окном творился самый что ни на есть апокалипсис. Из-под растрескавшейся земли выползали какие-то склизкие «гости», а солнце, будто выжгло все надежды и принялось за саму землю. А в этой душной ванной, пропахшей табачным дымом и плесенью, апокалипсис был свой, локальный в лице двух торчков, запертых в четырёх стенах. Воздух был густым и тягучим. Растаман, развалясь на холодной стиралке, медленно тянул косяк, выпуская сизые кольца дыма под потолок. Его мутный взгляд скользил по Фанату Энержеки, который, усевшись на корточках напротив, с навязчивым блеском в глазах уже больше часа читал свою однообразную лекцию. — ...и вот именно в «Бёрне» послевкусие не такое химическое, чувствуется настоящая цедра, а не этот привкус жжёной пластмассы, как у конкурентов! Понимаешь? Это же просто космос! — Чувак... — голос Растамана прозвучал хрипло и лениво, будто из глубокого колодца. Он медленно, как удав, моргнул, пытаясь поймать взгляд собеседника. — Ты бы притормозил, а? У меня башка гудит, как улей. Я понял, понял прекрасно, что Энержека самый крутой энергетик во Вселенной. Может, сбавишь обороты? А? Парнишка лишь возбуждённо тряхну головой. — Ты совсем ничего не понял! Выпалил он, и его нога, будто заведённая моторчиком, задёргалась с новой силой. — Там же скоро новые вкусы выходят! Это будет такая имба, чел, просто... — он замялся, не находя подходящих слов для грядущего величия. Фанат сидел на полу, а его новый «кент» красовался на стиральной машине, как на пьедестале. Растаман с тоской посмотрел на банку, потом на горящие глаза фанатика, и глубоко вздохнул. Нужно было менять тактику. — Ладно... Чувак Сказал он, наконец-то собравшись и сфокусировав на парне хоть какую-то часть своего сознания. — У меня от твоих речей горло сохнет. Дай-ка глотнуть этого твоего... эликсира богов. Посмотрим, что ты там так расхвалива... Не успел он договорить, как Фанат преобразился. Словно пружина, он сорвался с места, и чудом извлекая банку прямо из своей шляпы, торжественно протянул её Растаману. В его глазах читалось немое ожидание: вот сейчас, вот сейчас он почувствует, вот сейчас поймёт! Растаман лениво щёлкнул кольцом и сделал первый, решительный глоток. И... его будто током ударило. Он не просто вышел из ступора — он выстрелил из него. Глаза его расширились, а по телу пробежала судорога. Но причина была не в бодрящем эффекте. Причина была в том, что на вкус эта жидкость была не просто ужасной. Она была мерзкой, отталкивающей, похожей на смесь дешёвого одеколона и прокисшего лимонада. Глаза Растамана наполнились слезами. Он подавился, судорожно кашлянул, пытаясь протолкнуть эту адскую смесь внутрь и не выплюнуть обратно на восторженного фаната. — Очень... КХМ-КХМ!.. Прорычал он, закатывая глаза к закопчённому потолку. — Бодрит... Да... Прям... до самых кончиков волос. Несколько секунд в ванной стояла гробовая тишина, если не считать хриплого посвистывания воздуха в лёгких Растамана. Он зажмурился, пытаясь силой воли вернуть вкусовые рецепторы в состояние блаженного онемения. Банка с «Энержекой» застыла в его руке, как свидетельство чудовищной ошибки. Фанат сидел, затаив дыхание, его гиперактивная нога на мгновение замерла. Он смотрел на Растамана с таким ожиданием, с каким верующий смотрит на икону в надежде на чудо. — Ну? — наконец выдохнул он, не в силах сдержать нетерпение. — Чувствуешь? Этот... резкий, бодрящий удар по нёбу? Это же и есть та самая цедра! Растаман медленно, с театральной трагичностью, опустил банку на пол и провёл рукой по лицу. — Чувак... — его голос был слабым и прерывистым. — Это... это как если бы апельсин месяц провалялся под кроватью, а потом его засунули в банку с батарейками. Это не цедра. Это предупреждение свыше. Лицо Фаната вытянулось. Его мир, состоящий из идеально выстроенной иерархии вкусов, дал трещину. — Но... — он беспомощно посмотрел на свою шляпу, где хранился весь его арсенал. — Может, тебе другой вкус попробовать? Он... он слаще! Он скоро выйдет и будет как мармелад! Идея снова добровольно отправиться в этот гастрономический ад заставила Растамана содрогнуться. Он с тоской посмотрел на свой догорявший косяк — единственный источник спасения в этом безумном мире. — Знаешь что, — сказал он, с внезапной мудростью, приходящей к тем, кто глядел в бездну и видел там вкус «Энержеки». — Давай на этом и остановимся. Твои энергетики... они слишком могущественные для моего простого разума. Я... я ещё не дорос до такой глубины вкуса. Он протянул банку обратно. Фанат взял её нехотя, разочарованно разглядывая яркую этикетку, будто впервые видя в ней подвох. — Ладно, — сдался он, отставляя злополучный напиток в сторону. Его взгляд упал на дверь. — А что, если эти твари снаружи... они тоже энергетики не пробовали? Может, им просто не хватает бодрящего пинка? Растаман, наконец-то сделав спасительную затяжку, флегматично наблюдал, как дым смешивается с затхлым воздухом ванной. — Брось, — выдохнул он клубом дыма. — Им и так хорошо. Они просто выползают на свет божий. А мы тут в заточении сидим и пытаемся понять вкус апокалипсиса из жестяной банки. Как-то это... унизительно. Он откинулся головой на холодную стену, глядя в потолок. За стенами слышался отдалённый выстрел и звуки других жильцов. А в ванной пахло травой, плесенью и горьким разочарованием от «Энержеки». Возможно, это и был конец света. Но для этих двоих он наступил ровно в тот момент, когда Растаман сделал тот самый глоток. Растаман заметил знакомые признаки: нога Фаната снова задергалась в бешеном ритме, пальцы бессознательно отбивали дробь по колену, а речь грозила в любую секунду сорваться с катушек и унестись в гиперпространство. В глазах паренька плясали те самые чертики, что кричат «еще скорости!». И в этот момент в затуманенном сознании Растамана родилось решение — пусть и не гениальное, но стопроцентно обдуманное. — Слушай, — медленно протянул он, с мудрым видом. — А может, ты мою дурь попробуешь? Отдохнёшь, выдохнешь... Чувак,а то у тебя сердце, я смотрю, вечно ходуном ходит. Пора бы и вкус спокойствия ощутить. Настоящего. Фанат удивлённо округлил глаза, будто ему предложили полететь на Луну. Но через секунду его лицо озарила хитрая ухмылка. — Ну, давай... — фыркнул он. — Сегодня, я смотрю, день пробный: пробный энергетик, пробная... дурь. Хе-хе. Он довольно хохотнул с собственного каламбура и взял протянутый косячок. Сделал глубокую, неосторожную затяжку. Терпкий дым заполнил легкие, и по его телу разлилась волна тепла. И случилось чудо. Его бешено колотившееся сердце словно пропустило несколько ударов, вздохнуло и замедлило свой бег. Голова стала тяжелой и ватной, а на смену привычной нервной дрожи пришла приятная, густая тяжесть в конечностях. На него накатила волна новых, незнакомых ощущений — не резких и взрывных, как от энергетика, а плавных и обволакивающих. Уже через пару минут Фанат бессмысленно и блаженно ухмылялся, уставившись в потрескавшуюся плитку на стене, будто разглядывая в ней карту сокровищ. — Ну тебя и плющит, конечно... — просипел он, и его плечи затряслись от беззвучного хихиканья. И в ванной наконец-то воцарилась та самая, выстраданная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением в ушах и довольным повизгиванием Фаната. Растаман с облегчением закрыл глаза. Ну вот... Совсем другое дело, — с удовлетворением подумал он, погружаясь в долгожданный нирванический покой устраиваясь поудобнее на стиральной машине. Раскачавшийся Фанат медленно, как будто сквозь толщу воды, перевел взгляд на Растамана. Дешевая лампочка над головой, засиженная мухами, отбрасывала на его друга мерцающий ореол. В расфокусе Растаман казался ему не то древним пророком, не то инопланетянином — в общем, кем-то вроде третьего пришествия, только с дредами и с красными глазами. На его лице расползлась блаженная, ничего не означающая улыбка. — Чеееел... — выдохнул он с придыханием, растягивая слово в густой, как патока, тягучести. — А ты... ничё такой. Эти простые слова прозвучали в гробовой тишине ванной с эффектом разорвавшейся гранаты. Они вонзились в умиротворенную дремоту Растамана, словно ледоруб, и грубо выдернули его из объятий начинающегося сна. Он аж подпрыгнул, вздрогнув всем телом, и уставился на Фаната широко раскрытыми глазами, в которых смешалось непонимание. — Чувак, ты чё? — его голос сорвался на фальцет, прозвучав неестественно громко и испуганно. — Ты о чём это? В каком смысле «ничё такой»? Фанат лишь блаженно хмыкнул, его голова неудержимо клонилась набок. — Ну... такой... спокусный... Мудрый... — он с трудом ловил нужные слова, будто они были бабочками, порхающими у него в голове. — Прям... как тот старец... с горы... Или как кактус этот... колючий, но свойский... Он потянулся к Растаману дрожащей рукой, явно желая потрогать «мудрого старца» за бороду, которой у того, разумеется, не было. Растаман отшатнулся, прижавшись спиной к холодной стене. Его идиллическое спокойствие было безвозвратно разрушено. «Вот блин, — пронеслось в его голове. — Переборщил я с дурищей. Сейчас он до меня дотронется, и мы оба сольёмся в один раскачанный поток сознания. Нафиг-нафиг». — Да не трогай ты меня! — буркнул он, отмахиваясь от дрожащей руки. — Сиди смотри на стену, она там, гляди, новые узоры показывает. Галактики, или что у тебя... Но Фанат уже потерял интерес к стене. Его взгляд снова прилип к Растаману, полный немого, восторженного обожания. — Чеел... — снова начал он, и Растаман почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — А давай... вечность... обсудим? А? Растаман замер, ощущая, как трезвая часть его сознания в панике бьется в истерике. «Нет, только не это. Только не духоподъемные разговоры». — Вечность, братан, она... она прямо тут, — Фанат ленивым жестом обвел закопченные стены, его взгляд задержался на кафеле с рыжим подтеком. — В этой самой... ванной. Потому что... потому что с тобой время, оно стопорится. И это кайфово. Он придвинулся поближе, перевалившись с места на место, и уперся в Растамана мутным, но невероятно искренним взглядом. — Ты посмотри на себя... — Фанат протянул руку, пытаясь поймать прядь растаманских дредов, но промахнулся. — Ты ж как... как эта самая... релаксация. Воплощенная. И глаза у тебя... добрые. Я смотрю в них и... и чувствую, как меня в аквариум с теплой водой опускают. Хочу к тебе поближе. Растаман отполз к батарее на стене, чувствуя, как его охватывает паника, похожая на дурной трип. — Бро, это тебе кажется, — забормотал он, уставившись на догорший косяк с тоской. — Это трава так на тебя действует. У меня у всех глаза добрые, когда я обдолбанный. — Не-а, — Фанат качнул головой с непоколебимой уверностью. — Это не трава. Это... связь. Мы вот тут сидим, а за стеной — апокалипсис. А у нас... свой мирок. Теплый. И ты в нем — главный... как тот самый... светлячок в банке. Хочу тебя в руках подержать. Он снова пополз к Растаману, на этот раз решительнее. Его улыбка стала блаженно-навязчивой. — Может, обнимемся? А? Чтобы энергии... синхронизировались. Твоя спокойная и моя... бодрая. Получится идеальный баланс. Как Инь и Янь, только мы — Инь и Энерджи. Растаман, прижавшись к холодному кафелю, в ужасе осознал, что его личное пространство вот-вот будет грубо нарушено самым сентиментальным образом. Он потянулся к банке с «Энержекой» — возможно, глоток той адской смеси был теперь единственным спасением от этой нежданной романтики. — Чувак, ты чё?! — выдохнул Растаман, но его протест утонул в настойчивых объятиях Фаната. Тот, словно медведь, набросился на него, начал лапать и мять его тело с неприличным усердием. Ощущения были странными, сюрреалистичными — в голове путались мысли, будто кто-то перепутал все плёнки. "Такого ещё не было... Хотя... стоп, нет, было! С той девчонкой в подвале у Сявы... Но это же совсем другое!" — Отвали! — попытался он вырваться, но тело не слушалось, обмякшее от травы и неожиданности. — Ты чего разнюнился, как девка? — Ты такой тёплый... — пролепетал Фанат, уткнувшись носом в его дреды. — И пахнешь... как свобода... И как будто жареной картошкой с лучком... — Это я вчера жарил, — попытался отодвинуться Растаман, но Фанат вцепился в него мёртвой хваткой. — Не уходи... Мы же теперь... как одно целое... Ты — спокойствие, я — энергия... Вместе мы... суперсила! В этот момент где-то за стеной грохнул взрыв, посыпалась штукатурка, но в ванной царила своя реальность. Растаман замер в немом ужасе, понимая, что апокалипсис за окном — сущие пустяки по сравнению с искажённым восприятием фаната энергетиков. — Я из кабинета-то чё свалил... — начал выдыхать в его шею поддатый Фанат, и от его слов пахло энергетиком и чистым бредом. — Там этот душный Якоб... Всё пространство занял, какую-то хуйню порит про бессмертие... А тут... Он обнял Растамана ещё крепче, — тут совсем другое дело... Тут жизнь... И вот тут поезд окончательно съехал с рельсов. В этом бед-трипе затуманенное сознание Фаната совершило роковой щелчок. Растаман в его глазах перестал быть мудрым старцем. Теперь это была... она. Горячая красотка с дредами, бунтарка из его самых смутных фантазий. — Помнишь, я говорил, что ты ничё такой? — прошептал он губами у самого уха, и его голос стал на удивление бархатным. — А ты... ты прям ничё такая, ха... Ха... И прежде чем Растаман успел сообразить, что происходит, по его шее скользнул влажный, липкий язык. Это был тот самый щелчок, который выдернул Растамана даже из наркотического угара. Он дёрнулся, как от удара током, и с силой, которой сам от себя не ожидал, оттолкнул Фаната. Тот шлёпнулся на кафель, смотря на него пустыми, непонимающими глазами. — ТЫ ЧЁ ТВОРИШЬ, БЛЯДЬ?! — проревел Растаман, с омерзением вытирая шею рукавом. Его трясло. — Даже я, блин, в самом жесточайшем приходе ТАКОЙ хуйнёй не маился! Ты совсем охренел?! Мужика лижешь! Фанат сидел на полу, моргая. В его глазах медленно проступала обида, смешанная с наркотическим непониманием. — Но... мы же... как одно целое... — пробормотал он жалобно. И тут Растаман задумался. Отшатываясь от липких объятий, он вдруг ощутил всю сюрреалистичность момента. За стеной — конец света, а в ванной — фанатик энергетиков, который только что лизнул его шею. Мысль, мутная и обрывочная, поползла в его поддатом мозгу: «Ну ладно... парни... это не моё. А с другой стороны...» Он окинул взглядом их убежище: затхлая ванная, на полу окурки, за стенами творится непонятно что. «Какие уж тут нормальные женщины... Да любая адекватная тёлка сейчас с нормальными мужиками по бункерам отсиживается, а не с двумя торчками в раздолбанном доме на отшибе». Фанат сидел на кафеле, смотрел на него виноватыми глазами и по-прежнему напоминал восторженного щенка. «А этот... он хоть и долбанутый, но свой. И энергетики у него есть. И... в целом, не самый плохой вариант», — сдалось сознание Растамана, смиряясь с апокалиптической логикой. — Ладно, чёрт с тобой, — хрипло выдохнул он, всё ещё вытирая шею. — Только давай без этого... облизывания. И чтобы руки по себе знали. Иначе обратно в кабинет к Якобу отправишься, к его бессмертию. Фанат просиял, словно ему предложили не сомнительную близкость в зачумленной ванной, а свидание в раю. — Значит, я тебя убедил? — радостно прошептал он. — Я же говорил, что мы — идеальный баланс! Растаман лишь тяжело вздохнул, понимая, что апокалипсис за окном — это сущие цветочки по сравнению с тем, на что он только что согласился. Растаман медленно опустился на кафель рядом с ним, их плечи соприкоснулись. От этого прикосновения стало на удивление... не противно. Тепло. — Слушай, — Растаман взял свой потухший косяк и снова прикурил. — Просто посидим. Тихо. Просто... чтобы не одному. Он протянул новый косяк Фанату. Тот взял его с благоговением, как священную реликвию. Их пальцы ненадолго встретились. В воздухе повисло что-то новое — не похоть, а странная, триповая нежность. — А ведь красиво как-то, — раздался вдруг голос Фаната. Он смотрел не на Растамана, а на трещину в потолке, где плесень складывалась в причудливые узоры. — Будто мы последние два человека на земле. И нам всё позволено. Растаман молча кивнул, затягиваясь. Дым смешивался с запахом плесени и энергетика, создавая новый, уникальный аромат — аромат их обречённого убежища. — Знаешь, а ты... ничего такой, — на этот раз это прозвучало без намёка на похабность. Просто как констатация факта. — Сам ты ничего такой, — буркнул Растаман, и в углу его рта дрогнула улыбка. Снаружи донёсся отдалённый хлопок из кабинетп. Фанат вздрогнул и инстинктивно прижался к Растаману. Тот не оттолкнул его. Так они и сидели — два торчка в загаженной ванной, на разваливающемся мире, находя в этом хаосе странное, искривлённое, но настоящее утешение. Возможно, это и была любовь. А возможно — просто хороший трип. Но в условиях апокалипсиса и то, и другое было на вес золота.