as I moved on

Сперва Чимин не смог сдержать чувств и отреагировал как обычно, ни в чем себе не отказывая: придется не докупать части сервиза, но попросту покупать целиком. Затем же закрылся в ванной и теперь сидит там в одиночестве, кажется, плача. Чонгук чувствует себя сволочью последней, но так и не может отступить от своих желаний. А может, потребностей? Он уже не знает, как это вообще назвать. — Я вернусь завтра, — снова говорит он не столько Чимину, сколько крашенной белой поверхности. — Один день. Медленно дверь открывается, и Чимин, бегло взглянув ему в глаза, проходит мимо, в спальню. Глаза опухшие, нос красный, но уже сухой. — Один день, Чимин-ни, — зачем-то хватает за запястье и хочет было отпустить, но Чимин не вырывает руку. Останавливает, снова глядит в глаза. Паутинка капилляров задает оттенок. И Чонгук повторяет, ослабляя хватку: — Один день. — Оставайся. Будет лучше, если уеду я, — Чимин проходит в комнату, достает из шкафа рюкзак и начинает доставать вещи. Чонгук проходит следом, садится на кровать и зарывается в ладони горячими скулами. Все катится по наклонной уже по традиции. — Хватит раздувать проблему на ровном месте, — бормочет он надломленно и тихо, невольно сосредотачиваясь на звуках мира за окном. Уличный шум отгораживает палисадом, где-то сигналит машина — похоже, автобус. — Что? — переспрашивает Чимин. Он просто не расслышал. — Что-что, хватит проблему раздувать. Здесь, внутри, слышно, как пустой рюкзак падает на пол. Спортивные застежки клацают о линолеум, и Чимин отталкивает его ногой к шкафу. — Проблему? — усмехается, но не подходит. Чонгук же не может взглянуть на него. Не хочет, не может, не отчаивается. — Раздувать проблему? Грозовые тучи снова собираются в комнате и кажется, что скоро это закончится. И лишь повышенная концентрация озона в воздухе еще какое-то время будет свежестью напоминать о прошедшей буре. Дело за малым: пережить шторм. — Не нужно раздувать проблему, если проблема сама себя последние шесть лет раздувает, — неожиданно тихо говорит Чимин. — Как по расписанию раздувает, Чонгук. — Мы уже говорили об этом, — отрезает Чонгук и поднимается. — Ты пришел к каким-то заключениям, насколько я помню. — Не говори так, как будто в этой ситуации я за себя переживаю, — он укладывает в рюкзак сумку с зубной щеткой и средствами гигиены и подходит к Чонгуку. Синоптики ошиблись: никакой бури, только озерная гладь в любимых глазах. — Просто подумай, чего это стоит. В первую очередь, тебе самому, — он легонько проводит ладонью по щеке, а затем закидывает рюкзак на плечо и направляется в сторону прихожей. Лучше бы он разбил еще десяток тарелок, лучше бы дал ему пощечину и поставил вопрос ребром. Лучше бы он умел быть жестким и жестоким порой, когда надо. Но сослагательное наклонение, как обычно, совершенно бесполезно. В коридоре звук затягивающихся шнурков, невнятное шуршание уходящего и воздух такой плотный, что не сделать шаг навстречу. Собравшись во что-то целое, Чонгук пересиливает себя и подходит. — Никакого секса на моей половине, окей? — говорит Чимин, выпрямляясь. — Да ладно тебе, — просит Чонгук. — Знаешь же, что не будет ничего… Такого. Чимин только поджимает губы. — Напиши, как будешь на месте, — Чонгук обнимает его и, ощутив, как пальцы стискивают ткань футболки, повторяет: — Обязательно напиши. — Ага, — только и отвечает Чимин, прежде, чем захлопнуть дверь. Настроение отвратное, словами не передать. Оставил квартиру плевком в лицо, свалил в неизвестность городской инфраструктуры. Как ветром сдуло. Но с квартирой — самое большое, почти оскорбление. Как это называется? «Баш на баш»? Чонгук устало опустился за стол. В такие моменты кажется, что вся жизнь и строится вокруг двух-трех отношений, которые получаются в подростковом возрасте. И крутись вокруг да около последующие годы, маневрируя и выживая где-то посередине в полутонах и оттенках, в двусмысленных подтекстах и колкой предсказуемости. Если у Чимина была задача испортить ему весь день, то справился он с ней на «отлично». Аплодисменты сотрясают опустевшую сцену. Сначала Чонгук не был уверен, и в течение первых лет внутренний голос сбивал его с пути, как вероломные Лиса и Кот — Пиноккио, идущего в школу. Теперь же он смотрел на табло прилетов с отчетливым нетерпением, предвкушением и тремором, затаившимся где-то в фалангах. Всю дорогу до аэропорта он отгонял мысли о Чимине и утренней ссоре: такое иногда случается даже в крепких парах и на отношения влияет очень хорошо. После тягомотной рефлексии — неизбежной спутницы выходных пробок — стало понятно, что Чонгук и сам далек от идеала, а у Чимина, видите ли, чувства, которыми и без того пренебрегают постоянно. «У меня нет и тысячи вон», Чонгук получает короткое сообщение, а за ним еще одно: «Нужно будет снять». Без всякого «Мы приземлились», «Жди через десять минут», «Я в порядке». Чонгук говорит себе, что они двое подобны параллельным прямым, которым не суждено пересечься в классической геометрии. Поднимая взгляд на выход из отдела прилетов, он сразу же натыкается на отправителя: оно и понятно, рейс KE766 из Саппоро приземлился двадцать минут назад. У Тэхена две мировые награды, гонорары в несколько нулей и громоздкий багаж, отправленный со стаффом. У Чонгука стабильность, трехлетний седан — не забыть бы про техосмотр в понедельник — и хрупкие волокна памяти, спутавшиеся неповоротливым комом — распутать уже невозможно. Заминка, робкое «глаза в глаза», и вот они уже сталкиваются и врезаются друг в друга — Тэхен отпускает ручку чемодана и обвивает руки вокруг его шеи. Зажимает, ни слова не произнося. Чонгук обнимает его за талию, сминая ткань не по сезону легкого плаща, и вместе они стоят и качаются в такт неслышной мелодии общего прошлого. В голове пустота, а сердце бьется так, что того и гляди ребра выломает. Как в шестнадцать. — Сказал бы, что ты не изменился, но ты стал совсем другим, — отлипая, говорит Тэхен без приветствия, но с улыбкой. — А ты все тот же, — парирует Чонгук не без сарказма. — Как долетел? — Нормально, — тянет он в ответ. — Три часа — не так много, да и был «Боинг», в таких есть куда ноги вытянуть. Актер остается актером, даже если камеры отсутствуют. Знает ли он, что на Хоккайдо такой снег, какого нигде больше не найдешь? Что с северной частью Японии не сравнятся ни Гималаи, ни даже та часть Анд, что на самом юге? Знает ли он, Чонгук, что горы там относительно пологие, но не настолько, чтобы слишком, и лес редкий, как в сказке про эльфов? Он не знает. Не знает, что существует такое чудо природы, но обожает узнавать от Тэхена в подробностях, бездумно переключая передачи и зажимая педали. — После сильного снегопада — просто сказка, — смеется и болтает без умолку, но только по делу. В этом весь Ким Тэхен. Оказалось, он снимается в том самом фильме, трейлер которого уже с месяц у Чонгука висит в предложках на ютубе. Уже отсняли части с Аляской, Патагонией и Хоккайдо, но из-за технических осложнений у них перерыв на ближайшую неделю, пока принимается решение о развитии событий. Можно будет немного отдохнуть дома, заменить кое-что из оборудования и поспать подольше, а потом махнуть во французские Альпы для съемки последней четверти. Прямой рейс до Токио завтра в час. Чонгук снова знает о Тэхене каждую мелочь, чтобы завтра к вечеру снова забыть и оставить позади с холодной головой и легким сердцем. После чреды размышлений остановились на суши. По-старинке, как в годы студенчества, только без пива или соджу. Тэхен всегда считал японскую кухню куда более утонченной, чем корейскую. Вечный эстет так и не смог полюбить родную страну, хотя в семье своей души не чаял и порой только ради того, чтобы их увидеть, мотался через Тихий океан. Не в Сеул, правда — в Дэгу. В таких случаях в гости к Чонгуку он не наведывался и суши, наверное, тоже не готовил. Когда они стоят на кассе магазина, наконец-то приходит сообщение от Чимина. Он дома, все нормально, пусть Чонгук не беспокоится. Без всяких намеков или недовольства. Судя по часам, добрался давным-давно, но только сейчас отмерз и раскрылся для короткого снисхождения. Значит, все в порядке. Совместная готовка напоминает о прошлом — запоздалая неловкость медленно вклинивается в пространство кухни, стелется по полу. Рассказывая об одном из ресторанчиков на Синдзюку, Тэхен случайно задевает пальцы Чонгука — потянулись за одним ножом — и Чонгук одергивает руку и уступает, себе же берет из раковины — снова и всегда старательно изображает, будто ни капельки не заинтересован, будто новая жизнь того стоит. Мультиварка звенит-оповещает о готовности риса. Тэхен бросает рассказ на середине, над чем-то глубоко задумавшись. — Но было так вкусно, что чек себя оправдывал, да? — напоминает Чонгук, улыбаясь приветливо и не без оттенка фальши. Тэхен смотрит секунд пять и только потом понимает, о чем тот вообще: — А, да. Но дороже темпуру я, кажется, в жизни не ел, — отвечает, смеясь. На щеках проступает слабый румянец. — А помнишь, как мы сами готовили? Кажется, самый экономный вариант. Невольно вспоминается утро одного из первых дней в Нагое, когда они готовили суши на завтрак по какому-то внезапному наваждению, а Чонгуку в конце концов захотелось не суши, а креветок. — Помню-помню, — Чонгук тоже смеется. Первый-второй день в новой квартире где-то на окраине Осаки, неизведанный на предмет нормальных магазинов район. В тот день они пообедали завтраком и поужинали банкой клубничного мороженого. Немного требовалось для счастья. — Мы тогда впервые надругались над японской культурой, мешая ее в кунжутном соусе, — припоминает Тэ, нарезая огурцы. — Но хорошо же получилось, — подыгрывает Чонгук и что-то ещё хочет сказать, но совершенно теряется, замечая, как запястий Тэхена касаются солнечные лучи, падающие через оконное стекло. Переводит взгляд выше и замечает то же самое на ресницах и волосах, пока тот распыляется о родственности традиций стран-соседей. Он снова залипает, как в лучшие дни, теряя себя без сожаления. И снова привычный вопрос повисает в воздухе где-то посередине: ну почему, почему они такие идиоты? Он собирает волю в кулак и решается. И разве это не было понятно с самого начала? С той самой минуты, когда Тэхен прислал даты очередного визита? Чонгук принимает на себя ответственность за их очередное поражение: в поцелуе вжимает Тэхена в дверцу холодильника — магнитик из калифорнийского Диснейленда разбивается о кухонный кафель — пальцами стискивает лицо и напирает так, что Тэхен не может не ответить: опускает руки на плечи и раскрывает губы пошире. Однако он же и разрывает поцелуй: — Чонгук-а, ты уж определись, — выдыхает тяжело и низко, не отрывая взгляда от чужих губ, но отталкивая грудную клетку. — Сколько можно… — и сам же притягивает снова, и обхватывает шею так, будто скучал. Как показывает опыт и многолетняя практика, можно сколько угодно. Чонгук отстраняется и вглядывается в глаза, все еще ясные и без тени любовного томления. — Если ты не хочешь, мы не будем снова друг друга обманывать, — Чонгук ожидал, что голос задрожит, но нет же: звучит твердо и уверенно, как будто он может быть уверенным хоть в чем-то, касающемся их случая. Тэхен смотрит в глаза, и Чонгуку кажется, будто он сам глядит в зеркало. Он слышит такой же уверенный ответ: — Не хочу. И тогда он отстраняется и отпускает Тэхена. Убирает осколки керамики и возвращается к макису и брошенному на половине цилиндру из риса, краба и нори. — У вас такая идиллия, я в какао у Чимина видел, — Тэхен, хлопнув его по заднице, присоединяется. — Не хочу нарушать. Чонгук расплывается улыбкой-трещиной. Тэхен снова делает вид, что ему есть дело до других. — И готовить несложно, и вкусно очень, — говорит Тэ, откладывая смартфон в сторону. Он скинул рецепт на электронную почту. — Мы пробовали его в Австрии в марте со съемочной группой, я не удержался, так приятно… «Не удержался» — громко сказано. Дома у Тэхена книга с рецептами. Раньше они вместе заполняли ее разнообразными блюдами, на которые только могли наткнуться в самых отдаленных уголках планеты. Теперь же он несет это бремя один: путешествует, дегустирует, общается с местными. И когда они сидят друг напротив друга на маленькой кухне, кажется, не так уж и плохо, что Чимин оставил квартиру: обычно они остаются в отеле и выбираются на ужин в ресторан или заказывают в номер, никакого процесса, никакого взаимодействия, только отточенная холодность привычки. И Тэхен гораздо более разговорчив, как будто и он чувствует разницу между домом и отелем, чувствует, что Чонгук снова пускает его в личное, в домашнее, в самого себя — впервые за долгое время. Но это и здорово. Здорово, что он столько рассказывает — Чонгуку не приходится признаваться, что в ответ сказать нечего, что нет никаких новостей, что вокруг одна только повторяемость дней. После ужина Чонгук оставляет Тэхена наедине с гостевой комнатой и ванной, сам же ложится на диван в гостиной и долго листает новостную ленту. Ужин удался на славу, но от фоток говядины, запощенных Чимином час назад, все равно слюнки текут. Нужно будет выпросить рецепт, очень уж аппетитно выглядит. А лучше вообще самого Чимина на это вдохновить как-нибудь — не морочиться же самому с готовкой. Приятная тяжесть опускается на ноги, телефон из рук вылавливают чужие пальцы, цепкие и аккуратные. Тэхен откладывает его в сторону и с затаенной внимательностью — детской игривостью — смотрит на Чонгука. Тот никак не реагирует, и тогда Тэхен медленно двигается вперед, а затем назад, передавая недвусмысленные намеки позой наездника. В своем непоколебимом упорстве они напоминают героев мифов — пережитка античности. Их история петляет, но всегда заканчивается логично и по законам ущербной патетики. Жесткая ткань льняной рубашки, мягкие домашние шаровары — в своей белизне одежда стремится к абсолюту. Тэхен двигается и подскакивает, ляжками сжимает бедра в пошлой имитации личного, тесного, сокровенного. Возбуждение эхом оседает внизу, но Чонгук понимает, что он не один здесь с такой проблемой. От тугого желания до стылого безразличия — из года в год бесконечная амплитуда. Тэхен обманывает их обоих, бесстыдно проводя языком по губе, и Чонгук поддается обману и верит с готовностью и охотой — притягивает своего вечного мальчика с волосами цвета ковыля и снова прикасается к нему, на сей раз не так напористо — сознательно, осознанно. — Повелся, — не дав себя поцеловать, с улыбкой шепчет Тэхен и легко соскакивает с него и с дивана, поднимается на ноги и потягивается. — Как всегда, — обреченно выдыхает Чонгук, раскидывая руки в стороны. — Не, просто хватку теряешь, — Тэхен наклоняет к нему голову и авторитетно кивает. Игривый, но не лицемерный. Серьезный, но не бесчувственный. Смежно далекий и недостижимо близкий. Всякий раз он путает Чонгука в темноте двусмысленности и вновь выводит на свет, где все понятно и вещи имеют четкие очертания. — Я спать пойду, — Тэхен машет рукой из-за угла коридора. — Устал жутко, перелет, все-таки… Спокойной ночи! — Ага, — отвечает Чонгук и тоже поднимается. — Спокойной ночи, — ничего больше вечер и не должен был предвещать. Чонгук и сам почему-то устал за день, хотя ничем толком не занимался. Он берет телефон, прибирается на кухне и уходит к себе. Обводя кровать критическим взглядом, он вспоминает утренние слова. Неужели Чимин действительно так о них думает? Чонгук застаивается в душе до того, что лезут мысли о показателях счетчиков, переодевается в домашнее и опускается на кровать. Плоскость потолка кажется неограниченной, и когда он думает, что в соседней комнате, за тонкой перегородкой, спит самый близкий на свете человек, на душе становится спокойно и мирно. Если бы у Чонгука был брат, он смог бы оценить степень близости. Но у него нет брата — у него есть Тэхен. И сейчас он рядом, как будто нет ни стен, ни дверей, ни комнат. Раз в год Чонгук позволяет себе уверенность в завтрашнем дне, как худеющие девушки позволяют кофе с сахаром, а не с фруктозой. Их история — из тех, что завязываются в старшей школе. В пыльной подсобке кабинета физики, у только что окрашенных перекладин забора, в интимности робких прогулов на двоих. Та парочка, из-за которой у окружающих портятся вечера: с ними скучно, ведь они зациклены друг на друге, как созависимые детали механизма. Не первые поцелуи, но любовь — первая. На скучных уроках, на коротких переменах, через всевозможные экзамены, при этом не без доли драмы — как и положено хорошей истории. Когда закончилась старшая школа, каждый из них прошел в тот универ, в который и намеревался. Тэ, правда, отучился всего год. После первого курса решительно забрал документы и всерьез занялся актерским мастерством, которым страдал и наслаждался с раннего возраста. Профессиональная карьера не заставила себя ждать, и он начал сниматься для рекламы, а затем и в короткометражках. Такое дурацкое время, что даже сейчас Чонгук морщится, вспоминая. Тем не менее, тогда дела пошли в гору и стала возможна рабочая иммиграция. Не долго думая, Тэхен предпочел Японию. Они перебрались без проблем и устроились, и хотя Тэхен часто пропадал, жаловаться не приходилось. С его лицом, пластикой, манерой говорить, с ним самим успех был обеспечен, и в глубине души Чонгук боялся этого, ведь Япония Тэхена не была его Японией, и мечты Тэхена не были его мечтами. Амбиции разделяли их по уровням, и становилось все сложнее держаться, игнорировать следы чужих прикосновений — излишек индустрии — и думать, что однажды это пройдет. Не прошло. Нелепо затянулось на недели и месяцы, и в итоге Чонгук, скрепя сердце, принял решение. Расставаться друзьями по факту — дурацкая идея. Чонгук не переставал любить его, вовсе нет. Но жить в тени чужих желаний не получится, как ни крути. Он оправдывался чередой измен, но понимал, что дело только в том, что такой человек, как Тэхен, не может сидеть на одном месте. Он понимал, что мечты о доме в пригороде и двух детях, бегающих по газону, чуть более несостоятельны, чем все их отношения. Он понимал, что единственное, что держит Тэхена и мешает ему развиваться — это он, Чонгук, и от этого становилось горько и обидно. И даже тогда по странной иронии не получалось на Тэхена злиться — только на себя, вечно на себя. Они разошлись первого апреля, и Чонгук растянул эту шутку на годы. Он чувствует, как по виску ползет слеза — конденсат воспоминаний и оскорбительной слабости, и пальцами проводит по векам. Столько времени прошло, что он уже не берется окрашивать прошлое в черное или белое. Не очень понятно, почему так тянет ныть. Как всегда, ни в чем нет ничьей вины, а жизнь — череда обстоятельств. И обычно с этим удается мириться, но приезд Тэхена — всегда встряска и всегда переворот с ног на голову. Внезапный праздник, лучше дня рождения, Нового года или Рождества. Чонгук тихо шмыгает и с разочарованием понимает: он любит его каждый день, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Воспоминания полны поцелуями и уверенной лаской. Месяцами он смотрит на экран и не получает сообщений, и вот одно единственное «Будешь дома в двадцатых числах?» разрушает все, что он так долго и старательно возводил. Параллельные прямые не пересекаются в классической геометрии, но классикой и порядком жизнь не ограничивается: где-то в бесконечности они пересекаются, а может, и сливаются в одну. Чонгук поднимается рывком и покидает свою комнату, медлит в остатках нерешительности и все-таки опускает ладонь на дверную ручку. Не спрашивая даже, спит ли Тэ, протискивается внутрь правонарушителем и забирается на полутороспальную кровать. Грудь мерно вздымается и опускается, но он дышит слишком глубоко, чтобы Чонгук поверил очередной инсталляции. Он осторожно целует Тэхена в уголок губ, затем в щеку и дальше — скула, висок, совсем близко к уху. Мягко зажимает хрящик и возвращается к губам, на которых уже играет тягостная полуулыбка, которую Чонгук определяет контурами: осмотрительно сверяется сперва с нижней, а потом уверенно проникает языком внутрь, в дозволенность и согласие. Они встречаются на полпути, в давно установленном центре, где тихим клацаньем находят друг друга зубы и томный несдержанный стон оповещает о единогласии. Причмокивания губ вовсе не кажутся неловкими, но напротив — такими близкими и общими для них обоих, естественными и единственно возможными. Тэхен притягивает ближе, и Чонгук оказывается меж его ног. Оба они в домашнем, мягкая ткань соприкасается и передает тепло отголосками, и сам Чонгук тоже стонет, отрываясь от распаленного рта, в раскрытые губы и вновь припадает. Так медленно они не целовались с выпускного класса. Пальцы у него тонкие, тощие, пальцы-палочки ранней весны, пробирающиеся мартовским холодом под легковесную ткань футболки и заставляющие дрожать и робеть. Не верится, как человек с кистями барышни и белоручки может зарабатывать упорным трудом. — Ты сверху, — решительно выдыхает Чонгук, не долго думая. Он хочет чувствовать его в себе, хочет быть взятым, защищается имитацией интереса. Недоумение ограничивается долями секунд, и вот уже Тэхен, поменяв их местами, нависает и переплетает пальцы. Опытными руками они размеренно раздевают друг друга в темноте — сноровка не подводит бывалых любовников. От нагой тяжести становится сладко и горячо, жарко, от предвкушения и желания сводит выше голени. Тэхен поднимается, тишину нарушает шелест застежки-молнии, и вот он снова в постели, но уже с тюбиком смазки и презервативами. Самое главное — всегда держать при себе вещи первой необходимости. Отрывая один, склоняется и целует. Неслышный шорох фольги. — Надень его, — звучит непреднамеренным поручением. Чонгук исполняет незамедлительно. — Не доверяешь мне? — спрашивает он с придыханием и сам подвигается навстречу, раскрываясь. — Себе не доверяю, — отвечает Тэхен с невеселой ухмылкой и подается вперед, осторожно входит. Склоняется к шее и, позволяя привыкнуть к чувству завершенности, наполненности изнутри, шепчет в сонную артерию: — Хочу, чтобы ты был здоров. Ты нужен мне целиком. Чонгук вздрагивает и шумно вздыхает, когда он начинает двигаться. Привычно разгоряченный, такой недостаточный — до обожания. — Влюбился, что ли? — выдыхает он и коротко стонет, когда Тэхен толкается сильнее. — Да, похоже на то… — Лучше поздно, чем… — Чонгук вскрикивает и обхватывает Тэхена руками, сжимает коленями. — Чем никогда, — колкость угасает, когда тот опускается к губам и целует затяжно и глубоко. На слова не остается ни сил, ни дыхания. Чонгук не сдерживается: стонет в голос и надрывисто узнает имя Тэхена заново, раз за разом произнося его. Одна рука крепко обвивает шею, другая пытается зацепиться за стенку. Безуспешно. Только, кажется, краска стеклотканевых обоев забивается под ногти. Когда стоны больше не ударяются о границы пространства, Тэхен обнимает его так, будто за проведенные вместе годы это стало естественной функцией его организма. Чонгук прижимается в ответ и прячется в ключицах, мысленно ставя «галочку» у просьбы Чимина — никакого секса на его половине. Хотя бы в этот раз. Шейк из молока, клубники и банана — пожалуй, лучшее, что может прийти в голову двум старым знакомым в субботнее утро. Тэхен допивает первым и всасывает остатки молочной пены через тонкую зеленую соломинку со скребущим звуком. Должно раздражать, но нет, не раздражает. — Видел, по воскресеньям вы делаете горячий шоколад со сливками, — говорит Тэ, облизываясь. Чонгук твердо решает ограничить активность Чимина в социальных сетях. — Ага, уже несколько месяцев каждую неделю, как-то повелось, — нехотя отвечает он, относя пустые стаканы в раковину. — Нужно как-нибудь напроситься в гости, — улыбаясь, Тэхен обнимает со спины, прикусывает ухо. — Зря смеешься, — Чонгук разворачивается и отталкивает его, ясно давая понять, что ночные нежности остаются под покровом темноты. — Я думаю, он все еще скучает по тебе, хотя даже себе в этом никогда не признается. Тэхен лишь поджимает губы: о давно законченной дружбе редко удается хорошо пошутить. Остаток дня в привычной неловкости: все снова на своих местах. Ближе к середине в аэропорт с осознанием, что в болтовне радио их мысли идентичны. Над головами раздается информационное сообщение. Оповещают о том, что какого-то там пассажира ждут на регистрацию. — Хочешь со мной во Францию? — неожиданно предлагает Тэхен. Поднимает на него глаза, смотрит. Чонгук глядит обреченно: — Париж? — Сперва Монблан, но потом и в Париж можно, mon chéri, — улыбается искусной кокеткой, как будто не десять лет знакомы. — Как-нибудь в другой раз, — отвечает Чонгук. В другой раз Осло и Сантьяго, Рейкьявик и Веллингтон — непременно. Как и всякий раз — когда-нибудь потом — никогда. — Ну, как хочешь, — улыбается Тэхен и Чонгук замечает прозрачное разочарование и детскую досаду. Сперва это даже льстит, но затем Чонгук и сам улыбается совсем по-другому: без тени насмешки. — Ты всегда можешь приехать, — говорит Чонгук, не зная, как вернуть назад солнечного Тэ-Тэ. — Туда, где тебя всегда ждут. Он прекрасно это знает и именно поэтому выбирает двигаться вперед, не оглядываясь. — Одиссею нужно время, чтобы вернуться на Итаку, — шутит он и улыбается. — Тогда Пенелопа будет распускать гобелен сколько потребуется, — Чонгук тянется к нему и целует на прощание. Позже, вечером, он стягивает тепло чужой талии и зарывается носом в макушку. Коротко целует, опускает голову на плечо. — Как Тэ? — интересуется Чимин, не отрываясь от приготовления салата. — Все тот же милый гуляка, — смеется Чонгук. — Время идет, а он один остается. Константа. Не меняется. Как мама? — Расстроилась, что не попробуешь самгепсаль на ее новом гриле. Но я пообещал, что в следующий раз приедем вместе, так что на тебе теперь обязательства, — Чимин тоже смеется, отставляет салатницу в сторону и разворачивается. — Так ты как, в порядке? — В абсолютном, — Чонгук коротко целует его, наливает сока и отходит в гостиную. Он в порядке. В порядке. В порядке ли? В каком еще порядке и что такое порядок? Скорее, в порядке, чем нет. В конце концов, это всего лишь секс. Они снова воспользовались друг другом с причинами, но без обязательств, и это настолько привычно, что уже не задевает и не вырывает из жизни на несколько месяцев, как бывало раньше. «Я дома», — гласит сообщение, полученное ближе к полуночи. «Не поверишь, всего девять человек на весь салон», — рассказывает второе. «Так удачно я уже несколько лет не попадал», — после третьего Чонгук отключает не только звук, но и вибрацию. Тэхен дома, а значит, можно спать спокойно и возвращаться в размеренный и предсказуемый ритм будней. Он не понял и никогда не поймет, что все так же далек от понимания вещей, и что таким, как он, ветреным в своем вечном движении, никто, по-хорошему, кроме них самих и не нужен. В своем законченном эгоцентризме они не интересуются, как дела, не сопереживают и не спрашивают, можно ли приехать. Они приезжают сами и забивают весь эфир, становятся событием-праздником — искрой одного дня, а затем пропадают совсем закономерно с коротким «Я дома» в мессенджере и непроизнесенным напоследок «Увидимся». Цикл устоявшийся. Не через год, через два Тэхен снова нагрянет, в этом Чонгук уверен. И, может быть, к тому времени что-то изменится к лучшему и его научатся заново любить те, кто уже давно забыл, как это делать. С улыбкой Чонгук поворачивается на бок и глядит на Чимина, который ловит каждую минуту сна перед рабочим днем. Прежде, чем уснуть, он вспоминает, что машину нужно будет отправить на Т.О., а значит несколько дней придется поездить на метро. Тогда завтра нужно съездить за продуктами и забрать из дома коробки, которые давно уже пора закинуть в офис. Рутинность будней вновь поглощает, не успев даже начаться, а Чонгук и не против. Следовать за мечтой, раскрывать таланты, нигде не задерживаться — это не для всех. Только лишь для тех отчаянных единиц, выброшенных в море одинокого упорства. Иным же достаточно малого: ложиться до полуночи, каждый день ходить одной и той же дорогой, воскресными утрами делать какао со взбитыми сливками и шоколадной стружкой. Он обнимает Чимина и решает уснуть как можно скорее.