Песня без голоса

Говорят, мозг не придумывает лица. Он только собирает их из обрывков памяти, из случайных взглядов в толпе, из лиц, мелькнувших в новостях и тут же забытых. Говорят, мозг не придумывает сны. Он перерабатывает, пережёвывает, переваривает то, что уже было. Значит ли это, что сон — не фантазия, а память? Память о том, чего не случалось? Или случалось — но не с тобой? Зелёные просторы уходят далеко-далеко, до самого края, где небо встречается с землёй лёгкой, дрожащей дымкой. Трава мягко колышется под тёплым ветром, шелестит, будто перешёптывается о чём-то важном, недоступном человеческому уху. Солнце светит, но не жжёт — оно ласковое, золотистое, оно гладит по щеке, как мать, которая давно ждала и наконец дождалась. На скамейке — тихо. Тело не чувствует тяжести, мысли не торопятся, сердце бьётся ровно, спокойно, будто весь мир замер в этом одном, идеальном мгновении. Хочется сидеть так вечно. Смотреть, как облака медленно перетекают из одной формы в другую, как ветер играет с верхушками деревьев, как где-то далеко-далеко поют птицы — не громко, не навязчиво, а так, будто сама природа напевает колыбельную. И тогда — в небе появляется она. Маленькая. Светло-фиолетовая, как первые сумерки, как лепесток колокольчика на закате. Она кружит, мечется, перелетает с ветки на ветку, и каждый раз — неудача. Ветка слишком тонка, прогибается под её весом, и она взлетает снова, не удержавшись. На другой — уже сидят другие птицы, тесно, плотно, места нет. Она пробует ещё и ещё. Смотреть на это — больно. Хочется помочь, но не знаешь как. А потом — понимаешь. Протягиваешь две ладони вверх, раскрытые, пустые, тёплые. Она замечает не сразу. Ещё круг, другой — и вдруг замирает в воздухе, поворачивая голову. Смотрит. Осторожничает. Боится. Но что-то в этих ладонях — в их открытости, в их тепле — оказывается сильнее страха. Она снижается, делает круг, ещё один. И наконец — садится. Невесомо. Мягко. Будто пушинка, будто утренняя росинка на лепестке. Тепло разливается по пальцам, по запястьям, по всему телу — такое спокойное, такое тихое счастье, что перехватывает дыхание. Птичка склоняет голову, смотрит в глаза — и в её взгляде столько доверия, что хочется плакать. В следующий раз она уже почти спит. Клюёт носом, и маленькие веки тяжелеют, опускаются, трепещут. Она держится из последних сил, но тепло ладоней делает своё дело — расслабляет, убаюкивает, забирает остатки бодрствования. Рядом — выдох. Лёгкий шорох ткани, складки платья, длинные волосы, падающие на плечи. Кто-то садится рядом — бесшумно, мягко, будто всегда здесь и была. Лица не разглядеть — оно размыто, как старый снимок, как отражение в воде, которую чуть колыхнул ветер. Но почему-то не страшно. Наоборот — спокойно. Тепло. Будто встретил кого-то, кого давно ждал, но забыл, что ждал. Девушка. Это точно девушка. Длинные волосы, платье, мягкий голос, который звучит не в ушах, а где-то внутри — как колокольчик, как эхо, как первая нота мелодии, которую не можешь вспомнить, но узнаёшь всем телом. Она смотрит на птичку. Улыбается — не губами, а всем существом. ~ Это твой новый друг? ~ голос её течёт, как ручей, как ветер в листве, как нечто, чему нет имени на человеческом языке. ~ Какая красота... Птичка, будто почувствовав внимание, открывает глаза, смотрит на девушку. Секунда — и снова прячет голову под крыло, возвращаясь в тепло ладоней. Доверяет. Не боится. И от этого на душе становится так легко, так тихо, что хочется зажмуриться и запомнить это мгновение навсегда. ~ У неё есть имя? ~ снова спрашивает девушка, и в её голосе — мягкое, щемящее любопытство. ~ Как её зовут? Молчание. Птичка — безымянная. Это не было важно раньше. Но сейчас, в этот момент, когда она спит в твоих руках, а рядом сидит та, от кого веет давно забытым теплом, — имя вдруг становится необходимым. Как воздух. Как свет. °...Можешь дать ей имя.° Приходит ответ. Не голосом — всем существом. Ладони, в которых спит птичка, чуть заметно тянутся вперёд, предлагая, доверяя. Девушка хлопает в ладоши — беззвучно, но где-то внутри отдаётся колокольчиком, весенней капелью, самым чистым звуком, который только можно представить. ~ Правда? Можно? ~ радость её не знает границ. Она тянет руки, но не касается — только смотрит, любуется. ~ Спасибо... как здорово... Она замолкает. Прикрывает глаза, будто прислушивается к чему-то, что слышит только она. А когда открывает — в её голосе столько нежности, что мир вокруг, кажется, становится ярче. ~ * Её бу дут 3 B α ть.. Слова падают в тишину, но не достигают цели. Они распадаются, не успев сложиться, тонут в густом, вязком молчании, которое вдруг выползает отовсюду. Из-под скамейки, из-за деревьев, из самого неба — тяжёлое, холодное, беспощадное. Птичка вздрагивает во сне. Её крылышки мелко трепещут, и она пытается проснуться, но не может — веки не слушаются, ладони больше не греют. Они холодеют. Ты хочешь сжать пальцы, удержать тепло, но не чувствуешь их. Вообще не чувствуешь. Силуэт девушки начинает течь. Словно по ней, сверху вниз, стекают мутные, грязные разводы. Они расползаются по ее платью, по длинным волосам, по размытому лицу, превращая тепло в омерзение, улыбку — в гримасу, а память — в нечто липкое, отвратительное, от чего хочется отшатнуться. Но не можешь пошевелиться. Тело — каменное, чужое, не твое. Только глаза еще живут. Только они видят, как темнота подползает все ближе, как она вбирает в себя девушку, птичку, скамейку, само небо. Как мир за гранью твоих ладоней перестает существовать. И вот уже черные разводы стекают по твоим глазам. Они заливают зрачки, заклеивают веки, стирают цвета. Обзор сужается до точки. До щелки. До ничего. Или это просто мозг не нашел нужного фрагмента воспоминаний и решил, что лучше просто закончить этот кошмар? Значит, это все сон... значит, ничего не было. Но.. Почему же так больно? *** Авантюрин сидел в кабинете, уставившись в ноутбук, но мысли его были далеко — на заднем дворе, где солнечные лучи пробивались сквозь листву старого дерева, высвечивая белые перья, мелькающие между ветками. Сандей гулял. Это стало их новым ритуалом. Авантюрин открывал дверь, выпускал ангела во двор, а сам шёл работать — или делал вид, что работает. Потому что на деле он просто сидел у окна и следил. Не потому, что боялся побега. Нет, крыло ещё не зажило, да и Сандей, кажется, принял новые правила игры. Он не пытался перепрыгнуть забор, не бился в калитку, не искал лазейки. Он просто... гулял. Подставлял лицо солнцу, трогал кору деревьев, наблюдал за птицами. Всё это было настолько мирным, настолько невинным, что Авантюрин сам себе начинал казаться параноиком. И всё же он смотрел. Из окна кабинета, из-за шторы в гостиной, сам иногда выходил во двор. Проверял. Убеждался, что ангел всё ещё там. Сандей мог пропадать во дворе по часу, а мог вернуться через пятнадцать минут — настроение менялось, и Авантюрин перестал искать в этом логику. Иногда ангел возвращался с пустыми руками. Иногда — с «подарками». Маленькие камушки, гладкие, отполированные ветром и временем. Веточки, упавшие с дерева — кривые, сухие, ничем не примечательные. Пара бледных, почти прозрачных цветочков, которые Сандей держал в ладонях так бережно, будто они были из хрусталя. Всё это богатство торжественно вручалось Авантюрину. Он принимал дары с вежливой улыбкой, кивал, благодарил — и думал: «Выброшу, когда не увидит». Не получилось. В первый раз, когда он попытался незаметно избавиться от ветки, Сандей выхватил её у него из рук. Взгляд был красноречивее любых слов: недовольный, почти обиженный, с примесью холодного «ты что, серьёзно?». Ангел развернулся и ушёл — вместе с веткой. И не разговаривал с Авантюрином до самого вечера. Дулся. Демонстративно. Сидел на диване спиной к нему и перебирал своё сокровище, всем видом показывая: «Ты не ценишь, а я ценю». Авантюрин сдался. Оставшиеся дары он аккуратно сложил в небольшую коробку и убрал в угол кабинета. Через несколько дней Сандей, исследуя дом, забрёл в кабинет, заглянул в коробку — и его лицо осветилось такой радостью, что Авантюрин почувствовал себя последним негодяем. С тех пор подарки посыпались с новой силой. Камешки, пёрышки, засохшие жуки (это Авантюрин выбросил тайком, и, кажется, Сандей не заметил), красивые листья... А потом случилось то, что переросло в проблему. Первым звоночком стала металлическая труба. Ржавая, длинная, почти в рост Сандея. Ангел тащил её к дому, волоча по земле, с таким видом, будто нашёл сокровище века. Авантюрин преградил путь на крыльце. — Это что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Сандей гордо продемонстрировал трубу. Похоже, он считал, что это отличное пополнение коллекции. — Положи на место. Немедленно. Сандей нахмурился. Не понял. Или не захотел понимать. Авантюрин вздохнул и, показывая жестами, объяснил: труба — это не его. Труба — это чужое. Трубу нужно вернуть туда, откуда взял. Сандей смотрел на него с выражением глубокого непонимания и легкой обиды. Но спорить не стал — развернулся и побрёл обратно в дальний угол двора, волоча трубу за собой. Авантюрин пошёл следом, чтобы убедиться, откуда это чудо вообще взялось. Оказалось, труба лежала за кустом, в густой тени, присыпанная прошлогодней листвой. Как она там оказалась — загадка. Может, рабочие забыли. Может, ветром надуло. Авантюрин пообещал себе разобраться с этим позже. Например, вызвать бригаду и вывезти этот хлам. А пока — просто выбросить. — Всё, — сказал он. — С этим разобрались. Сандей стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на трубу с явным сожалением. Ему она нравилась. Но он, кажется, принял поражение. Авантюрин выдохнул. Ладно. Один конфликт позади. Через два дня случился второй. Авантюрин сидел в гостиной, листая новости, когда сзади раздались тяжёлые, нетерпеливые шаги. Он не успел повернуться — Сандей уже стоял рядом. В грязи. В листьях. С мокрым, перепачканным крылом и торжествующей улыбкой до ушей. Здоровым крылом он прикрывал переднюю часть тела, и под ним что-то возилось. Шуршало. Сопело. Авантюрин медленно опустил телефон. — Что там у тебя? Сандей развернул крыло — и предстал взору маленький, сердитый, мокрый и перепуганный енот. Зверёк прижимался к Сандею, как к родной матери, и дрожал мелкой дрожью. Вид у него был такой, будто его только что затащили в дом насильно — впрочем, так оно и было. Сандей отцепил от себя перепуганного зверька, крепко, но осторожно взял его под передние лапы и с гордой, сияющей улыбкой протянул Авантюрину. В его золотых глазах читалось: «Смотри, какой подарок! Живой! Ты такого точно не ожидал!» Авантюрин отшатнулся, выставив перед собой руки в защитном жесте. — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал на октаву выше обычного. — Нет-нет-нет. Забери это обратно. Немедленно. Сандей склонил голову, не понимая отказа. Енот, воспользовавшись замешательством, резко дёрнулся, пытаясь вырваться, и царапнул ангела по запястью. Сандей даже не поморщился — только крепче сжал зверька, не давая ему сбежать. — Это не подарок, — Авантюрин пытался говорить спокойно, но у него плохо получалось. — Это... дикое животное. Оно не должно быть в доме. Оно домой хочет. Отнеси его обратно. Туда, где нашёл. Сандей нахмурился. На его лице боролись непонимание и обида. Он так старался. Поймал это шустрое, злое создание, измазался, вывалялся в грязи, порвал одежду (Авантюрин только сейчас заметил свежий разрыв на ткани у плеча). И в награду — «отнеси обратно»? Енот, тем временем, заметил маленькие крылышки у висков Сандея и попытался ухватить их лапой. Сандей ловко увернулся, едва заметно дёрнув головой, и бросил на зверька укоризненный взгляд: «Ты мне не помогаешь». Авантюрин воспользовался заминкой. Он аккуратно, но твёрдо забрал енота из рук Сандея — тот пискнул и попытался вырваться, но Авантюрин держал крепко — и двинулся к выходу. — Идём. Показывай, где ты его взял. Сандей замешкался. Не понял, что происходит — почему его шикарный подарок не оценили по достоинству, почему человек выглядит так, будто его пытают. Но он послушно пошёл следом, шаркая босыми ногами по каменным плитам. Во дворе Авантюрин отпустил енота — тот, не веря своему счастью, пулей улетел в кусты и пропал из виду. Сандей смотрел вслед с искренним, неподдельным сожалением. Авантюрин повернулся к нему, взял за плечи, заставил смотреть в глаза. — Никаких животных. Никаких труб. Никаких больших предметов. Только маленькие вещи. Камни, листья, цветы. Понял? Сандей слушал. Не понимал слов, но интонацию уловил — строгую, почти сердитую. Его лицо вытянулось, маленькие крылышки у висков прижались. Обида. А потом он вдруг шагнул вперёд, уткнулся лбом в плечо Авантюрина — и замер. Секунда. Другая. Отстранился и, не глядя на него, побрёл обратно к дому. Авантюрин остался стоять посреди двора, чувствуя странное тепло в том месте, куда только что упирался ангельский лоб. — Ничего, — сказал он сам себе. — Переживёт. Авантюрин наконец выдохнул. Если бы это продолжалось, что бы он ещё притащил? Авантюрин не хотел об этом думать. Труба, енот… до чего дошло? Пришлось объяснять очевидные вещи, которые, казалось, и так лежат на поверхности. «Ничего», — думал он, возвращаясь в дом к креслу с чашкой остывшего кофе. — «По крайней мере, окна целы». Авантюрин посидел в кресле, переваривая енотовый инцидент, и наконец поднялся. Он направился в ванную, включил воду, проверил температуру — тёплая, но не горячая, — добавил немного пены. Пена получилась пышной, пахнущей чем-то цветочным и безобидным. Подумав, он оставил на полотенцесушителе чистое полотенце и пошёл искать ангела. Сандей нашёлся в кабинете. Он стоял на корточках перед коробкой с подарками и аккуратно, бережно укладывал туда новое сокровище — обычную сосновую шишку, немного растрёпанную, но явно отобранную с большой любовью. Авантюрин остановился в дверях. На секунду ему стало стыдно за то, как он обошёлся с трубой и енотом. Сандей ведь старался. По-своему. Как умел. Хотя нет, это правда уже слишком. — Сандей, — позвал он. Ангел обернулся, и в его глазах застыл немой вопрос: «Что ещё?» Авантюрин поманил его за собой. Сандей поднялся, бросил последний взгляд на коробку и любопытно последовал за ним. В ванной было тепло и влажно. Пена уже осела, но всё ещё пахла цветами. Сандей замер на пороге, уставившись на воду. Его маленькие крылышки у висков напряжённо замерли. Авантюрин вздохнул и начал объяснять: — Тебе нужно искупаться. Ты грязный. Сандей перевёл взгляд с воды на Авантюрина. На лице его не было понимания — только лёгкое подозрение. Авантюрин уже хотел начать показывать жестами, как ангел вдруг шагнул вперёд. Слегка нагнулся и осторожно коснулся воды кончиками пальцев. Тёплая. Он провёл пальцами, создавая лёгкие круги, и обернулся к Авантюрину. Короткий свист — ясный, без тени вопроса: «Выйди». Авантюрин поднял брови. — Мне выйти? Сандей свистнул снова, уже нетерпеливее. Авантюрин замялся на секунду, но потом кивнул и вышел за дверь. Прикрыл её, но не закрыл до конца — мало ли что. Сандею не понравился такой расклад. Он подошёл к двери и с силой толкнул её, так что она с глухим стуком закрылась до щелчка замка. Авантюрин, ошарашенный, уставился на деревянную поверхность перед носом. Вот значит как. За дверью послышались звуки: шуршание ткани, тихий плеск воды, осторожное шарканье крыльев по краю ванны. Авантюрин прислонился к стене и принялся ждать. Тикали минуты. Внутри нарастало странное, неуместное напряжение — будто он подслушивал, хотя подслушивать было нечего. Вода плескалась, иногда слышались короткие, любопытные звуки, похожие на чириканье. Авантюрин выждал ещё минуту — на всякий случай — и осторожно постучал. — Сандей? Я вхожу. Ответа не было. Он толкнул дверь — та поддалась. Сандей, видимо, забыл запереть её после того, как захлопнул. Или не знал, как работает замок. Авантюрин вошёл. Сандей сидел в ванне, погружённый в воду по грудь. Пена, осевшая и потускневшая, всё ещё окутывала его плечи, собираясь пушистыми островками у краёв. Он не двигался — только голова медленно поворачивалась, следя за тем, как Авантюрин заходит. Его здоровое крыло было поднято над водой, как парус, — огромное, белое, напряжённое. Оно слегка подрагивало, будто ангел боялся опустить его в эту странную, тёплую, пахучую жидкость. Раненое крыло, плотно прижатое бинтами к спине, полностью скрывалось под водой — с ним возиться не приходилось. Авантюрин подошёл ближе. Сандей чирикнул — тихо, вопросительно — и посмотрел на своё здоровое крыло. На внутренней стороне, на самых длинных перьях, застрял маленький сухой листик. Ещё пара листьев прилипли к основанию крыла, смешавшись с пухом. В нескольких местах белизна перьев была нарушена серыми разводами засохшей грязи — явно от недавних приключений с енотом. Сандей попытался дотянуться до листика, вывернув руку и шею, но это было явно неудобно. Крыло мешало самому себе, а пространство ванны не позволяло развернуться как следует. В его позе читалось откровенное «неудобно», смешанное с лёгкой досадой. Авантюрин вздохнул, отошел к раковине и вернулся с широкой, мягкой щеткой, которую когда-то использовал для чистки крыла после ранения. Сандей проводил её взглядом, но не зашипел. Не дернулся. Только прижал здоровое крыло чуть ближе к себе, будто защищая. — Я помогу, — сказал Авантюрин, опускаясь на бортик ванны. — Только не брыкайся. Он протянул руку, осторожно погладил край крыла — от кончиков к основанию, по росту перьев. Сандей вздрогнул, но не отстранился. Авантюрин взял это за знак согласия. Авантюрин методично, как уже делал это не раз, провёл щёткой по каждому перу здорового крыла. Грязь отходила легко — свежая, не въевшаяся. Пара листьев выпала сама, едва он коснулся их щетиной. Серые разводы у основания потребовали больше усилий, но Сандей терпел, лишь иногда вздрагивая, когда щётка проходилась по чувствительным местам. — Ты как кошка, которую отмывают, — пробормотал Авантюрин, откладывая щётку и окидывая результат. Крыло сияло, будто его только что окунули в утреннюю росу. Но расслабляться было рано. Взгляд уцепился за раненое крыло. Бинты намокли и саму повязку пора сменить. А раненое крыло стоит почистить, хоть оно и не было грязным. — Нужно снять бинты, — сказал он. — Проверить рану. Сандей напрягся, уловив интонацию. Маленькие крылышки у висков прижались, здоровое крыло дрогнуло, будто собираясь закрыться щитом. — Терпи. Авантюрин потянулся к узлу. Пальцы скользили по мокрой ткани — узел не поддавался, вода стянула его в тугой, неподатливый комок. Он потянул сильнее. Сандей зашипел — не от боли, от напряжения. Пальцы впились в край ванны, побелев на сгибах. — Почти. Наконец узел поддался. Бинты сползли вниз, открывая крыло. Авантюрин замер. Рана выглядела лучше — края подтянулись, воспаление почти сошло. Но свежей плоти всё ещё было мало. И любое неправильное движение могло разрушить всё это. Как появилась эта рана вообще? — думал он, чуть наклоняясь, чтобы заглянуть Сандею в лицо. Вряд ли ангел сделал это сам. И обычным оружием здесь тоже не пахло. Кто мог оставить такое? У него есть враги? Или просто несчастный случай? Он поймал себя на том, что уже несколько секунд буравит ангела взглядом, пытаясь прочитать ответ на не заданный вслух вопрос. Сандей поднял на него свои золотые глаза и коротко, вопросительно свистнул: «Что?» Авантюрин покачал головой — мол, ничего, неважно — и выбросил старые бинты на пол. Авантюрин слегка задел крыло. Сандей дёрнулся, и из его горла вырвался короткий, предупреждающий рык. Авантюрин моргнул, возвращаясь в реальность, взял мягкую губку. — Тихо, — сказал он. — Сейчас. Теперь боли уже не было — только неприятно. Очень неприятно. Сандей будто подготовился к этому, но каждый раз, когда губка касалась края раны, он вздрагивал. Авантюрин правда старался. Правда. Он включил душ, направляя тёплую струю на раненое крыло, смывая остатки грязи и старой мази. Сандей замер, лишь изредка вздрагивая. Наконец, когда с чисткой было покончено, Авантюрин выпрямился, собираясь потянуться за полотенцем. И тут Сандей, словно только и ждал этого момента, резко взмахнул здоровым крылом, поднимая тучу брызг. Вода попала Авантюрину в лицо — в глаза, в нос, в рот. Он закашлялся, вытирая лицо ладонью, и уставился на ангела. Сандей, кажется, и сам не ожидал такого эффекта — его глаза округлились, маленькие крылышки прижались. На секунду в них мелькнуло что-то похожее на удивление. А потом — радость. Он издал короткий, довольный чиркающий звук. — Ах ты... — Авантюрин вытер лицо и схватил ковш. Не дожидаясь реакции, он зачерпнул воду и опрокинул её прямо на голову Сандея. Ангел дёрнулся, зажмурился, зашипел. Вода потекла по его лицу, по волосам, по шее, по голым плечам. Он затряс головой, как мокрый птенец. Авантюрин, удовлетворённый, поставил ковш на место. — Так-то лучше. Волосы, между прочим, тоже были грязные, — добавил он с видом человека, оправдывающего свои действия. Не то чтобы он ждал благодарности. Сандей смотрел на него исподлобья — мокрый, взъерошенный, но чистый. И, кажется, уже не злой. Просто... ошарашенный. Авантюрин вышел на минуту и вернулся с большим, пушистым полотенцем. — Сиди, — сказал он. — Сначала высушим. Он осторожно промокнул раненое крыло, собирая лишнюю влагу. Потом — здоровое, стараясь не запутаться в перьях. Сандей терпел, лишь иногда дёргаясь, когда полотенце касалось чувствительных мест. Авантюрин делал всё быстро — не потому, что торопился, а потому что знал: если затянуть, Сандей начнёт вырываться. Когда крылья стали просто влажными, а не мокрыми, он отложил полотенце и взял сухой бинт. — Готово. Осталось только перевязать. Сандей расслабился было, но при этих словах снова напрягся. Ему явно не нравилась перспектива снова оказаться в бинтах — только что почувствовал свободу, и сразу её терять. — Надо, — коротко сказал Авантюрин, не давая себе времени на раздумья. Он принялся наматывать бинт вокруг крыла, прижимая его к спине, фиксируя в том положении, в котором оно заживёт правильно. Сандей сидел неподвижно, только его пальцы сжались на коленях. Сандей смотрел на бинты с разочарованием. Только почувствовал свободу — и сразу потерял. Снова эти проклятые повязки. Сколько можно? Авантюрин закончил, завязал узел и, не удержавшись, хлопнул Сандея по здоровому плечу — коротко, почти по-свойски. — Готово. Выпрямился, разминая затекшую спину. Взял чистое полотенце, протянул его Сандею. — Волосы вытри. И одевайся. Он кивнул на свёрток чистой ткани, оставленный на краю раковины, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Тишина. Только вода где-то в трубах успокаивающе гудела, остывая. Он прислонился спиной к стене и прислушался. Так, словно за дверью вот-вот должно было начаться чудо. Та самая мелодия — чистая, звенящая, неземная, которую он слышал тогда, когда Сандей впервые надел новую одежду. Он ждал ещё минуту. Другую. Только слышно было, как где-то в трубах тихо булькает вода. "Занятно", — подумал Авантюрин. — "Или он не поёт в этот раз. Или знает, что я здесь, и ждёт, пока я уйду". Мысль была странной, почти параноидальной — но после всего, что случилось за последние дни, паранойя казалась единственно адекватной реакцией на реальность. Он хмыкнул собственным мыслям, отлепился от стены и пошёл на кухню. Кофе. Вот что точно не станет его обманывать. Он включил кофемашину, прислонился к столешнице, уставился в одну точку. Запах свежесваренного зерна заполнил кухню, привычный, успокаивающий. Тихий скрип половиц за спиной заставил его обернуться. Сандей стоял в дверях. Волосы, ещё влажные, тяжело лежали на плечах, кое-где уже начинали виться, подсыхая. Кожа — вымытая, немного розовая от тепла — казалась ещё более фарфоровой, ещё более нечеловеческой. Ткань была той же, что Авантюрин оставил ему в ванной, но драпировалась иначе — мягче, сложнее, с лёгкими складками, которые ложились на плечи, не скрывая ключиц, и расходились на спине, открывая тот самый проём для крыльев. Сандей использовал другой способ завязать ткань — одним плечом оставалось открытым, второе было прикрыто мягкой волной пепельного льна. Ткань струилась по телу, оставляя спину свободной для крыльев, но уже не казалась случайной. Даже пояс был затянут — ровно, аккуратно, будто он делал это всю жизнь. Авантюрин замер с чашкой в руке. Кофе забыл поднести к губам. Просто смотрел — как свет из окна падает на мокрые ещё перья, на влажные волосы, на лицо, расслабленное после купания, без обычной настороженной складки между бровей. Сандей поймал его взгляд. Склонил голову. И, не дожидаясь реакции, развернулся к выходу. — Стоять, — окликнул его Авантюрин, выходя из оцепенения. Сандей, разумеется, не понял. И уж тем более не послушался. Он продолжал идти к выходу — медленно, уверенно, всем видом показывая, что его не волнуют никакие человеческие запреты. Мокрые следы оставались за ним на полу — сначала в прихожей, потом у входной двери. Авантюрин цокнул языком, вздохнул и поставил чашку на стол. — Сандей! Ангел замер, не оборачиваясь. Поза его была напряжённой и нетерпеливой, как у кота, который уже выбрал дорогу и не понимает, почему его останавливают. — Сиди дома, — сказал Авантюрин, стараясь говорить спокойнее. — Ты мокрый. Крылья тоже. Не хватало, чтобы ты снова испачкался гоняясь за какой-нибудь бедной зверюшкой. Сандей фыркнул — демонстративно, обиженно. И сделал шаг к выходу. — Я серьёзно, — Авантюрин встал. — Если ты сейчас выйдешь, я... Он замолчал. Что он сделает? Ничего. Абсолютно ничего. Ни запереть его, ни связать. Только угрожать бессмысленными санкциями. Сандей, кажется, понял его беспомощность. Уголки его губ дрогнули — то ли в усмешке, то ли в улыбке. И он снова повернулся к выходу. — Конфеты, — выпалил Авантюрин. Сандей замер. — Конфеты, — повторил Авантюрин, уже увереннее. Он быстро подошёл к шкафу, достал небольшую горстку шоколадных сердечек и протянул на раскрытой ладони. — Сидишь дома, пока не высохнешь. Получаешь это сейчас. И ещё столько же — вечером. Договорились? Он понятия не имел, понял ли ангел хоть слово. Но Сандей смотрел на конфеты, и его маленькие крылышки у висков медленно поднимались, выражая живой, неподдельный интерес. Секунда. Другая. Сандей сделал шаг назад. Потом ещё один. Его взгляд метался между конфетами и входной дверью, и Авантюрин видел эту борьбу — свобода против сладкого, ветер против шоколада. Несколько секунд — и ангел рванул вперёд, выхватив конфеты из ладони Авантюрина с такой скоростью, будто боялся, что тот передумает. Не дожидаясь приглашения, Сандей развернулся и быстрым, бесшумным шагом направился на второй этаж — в спальню Авантюрина, туда, где чувствовал себя в безопасности. Его мокрые следы оставались на полу, как пунктирная линия, ведущая к лестнице. Авантюрин смотрел ему вслед, пока крылья не скрылись за поворотом. Потом медленно опустился на стул, взял остывшую чашку и сделал глоток. Горько. В самый раз. "Надеюсь, — подумал он, — когда он съест всё это, он не передумает". В спальне было тихо. Только лёгкое шуршание обёрток, довольное урчание и скрип кровати, на которую Сандей, кажется, рухнул с ногами, не утруждая себя правилами этикета. Авантюрин сделал ещё глоток и посмотрел в окно. Двор был пуст. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее. День удался. По-своему. Странно. Но — удался. *** Сандей стоял у открытого окна в гостиной, подставив лицо вечернему ветру. Волосы его почти высохли, только на кончиках ещё блестела влага. Крылья были расслабленно опущены, и весь его вид дышал тихим, почти домашним покоем. Авантюрин вошёл тихо, не желая нарушать эту хрупкую гармонию, и замер у книжного шкафа, наблюдая. В следующий миг из сада прилетела птичка. Маленькая, невесомая, с нежно-фиолетовым отливом на грудке. Она покружила у окна, будто принюхиваясь, и бесстрашно опустилась на протянутый палец Сандея. Ангел замер. Его глаза расширились, наполнившись тихим, детским восторгом. Он медленно, боясь спугнуть, поднёс руку к лицу, и птичка доверчиво склонила голову, рассматривая его в ответ. Сандей осторожно повернулся к Авантюрину, делая шаг, другой. Протянул руку с птичкой вперёд — гордый, счастливый. Смотри, что у меня есть. Птичка перевела взгляд на Авантюрина, склонила голову набок — и, видимо, найдя его достаточно безопасным, коротко чирикнула. — Вот так, — тихо сказал Авантюрин. — Новая знакомая. Птичка, будто услышав, что о ней говорят, встрепенулась, что-то быстро прочирикала Сандею — видимо, на прощание — и, вспорхнув с его пальца, вылетела в окно. Авантюрин проводил её взглядом. — Интересное знакомство, — сказал он и перевёл взгляд на Сандея. Тот стоял всё там же, глядя вслед птичке, и на его лице застыло выражение лёгкой, светлой печали. Будто он только что вспомнил что-то очень важное — и уже забыл. Авантюрин потянулся было к нему, но одёрнул руку. Не сейчас. — Пойдём, — сказал он вместо этого. — Чай тебе налью. Сандей не ответил. Только проводил взглядом исчезающую в сумерках точку и, вздохнув, вернулся в комнату. *** Комната была тесной, заставленной стеллажами до самого потолка. Свет настольной лампы вырывал из темноты лишь край стола — массивного, потёртого, исцарапанного чем-то острым. Остальное тонуло в тяжёлом, густом полумраке, где угадывались очертания ящиков, тусклое стекло банок, тугие свёртки бумаг. Воздух пах пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, вызывающим неясную тревогу. За столом сидел человек. Лица его не было видно — только широкие плечи, крупные кисти, сцепленные в замок на столешнице. Напротив, в полумраке, застыла другая фигура — ниже ростом, сутулая, нервно переминающаяся с ноги на ногу. — Меня очень разочаровывает, — голос первого звучал глухо, почти ласково, отчего становилось только страшнее, — что вы не смогли справиться с одним раненым парнем. — Мы ищем, — голос второго был тонким, срывающимся. — Мы продолжаем поиски. Он не мог далеко уйти. Раненое крыло, истекал кровью, заживление у таких созданий занимает... — Я не прошу отчётов о биологии. — Первый перебил его без повышения тона. — Я спрашиваю: где он? — Есть зацепки. Мы проверили несколько точек. Кто-то видел... что-то похожее. В том районе, где... — В том районе, — медленно повторил первый, — вы его потеряли. Фигура застыл, сглотнула. — Мы найдём. Обязательно. Дайте нам ещё немного времени. Первый молчал. Тишина в комнате стала вязкой, почти осязаемой. Казалось, даже пылинки в луче лампы замерли в воздухе, боясь пошевелиться. — Время — это то, чего у меня нет, — наконец произнёс он. — И того, чего вы не заслуживаете. Он медленно поднялся из-за стола. Фигура напротив инстинктивно отшатнулась, но осталась на месте — не посмела сделать лишнего движения. Первый обошёл стол, не глядя на съёжившегося человека, и остановился у одного из стеллажей. На средней полке, подсвеченная тусклым светом, стояла стеклянная банка. Герметично закрытая. Внутри, на куске чёрного бархата, лежало перо. Белое. Идеальное. С почти незаметным жемчужным отливом на кончиках. И капля крови у основания. Тёмная, засохшая, въевшаяся в стержень так, что уже не отмыть. Кровь не портила это перо — наоборот, придавала ему какую-то извращённую, болезненную завершённость. Будто без этой капли оно было бы просто красивой вещью. А так — становилось доказательством. Первый провёл пальцем по стеклу, не касаясь самого пера, но будто поглаживая его сквозь преграду. — Ах, — выдохнул он едва слышно. — Если бы у меня было чуть больше, чем это жалкое перо... Он не закончил. Медленно убрал руку, развернулся и, не глядя на человека, бросил: — Идите. И не возвращайтесь с пустыми руками. Фигура исчезла — бесшумно, мгновенно, растворившись в темноте коридора. Первый остался один. Стоял перед банкой, глядя на перо, и в его глазах отражался тусклый, жёлтый свет лампы. Жажда. Нетерпение. Уверенность. — Ты где-то там, — прошептал он. — Я чувствую. И я тебя найду. *** Сандей замер. Его маленькие крылышки у висков дрогнули — резко, одновременно, будто их окунули в ледяную воду. Крылья за спиной напряглись, здоровое чуть приподнялось, раненое болезненно дёрнулось в ответ. Взгляд, обычно рассеянно-любопытный, вдруг стал острым, сфокусированным. Он стоял в коридоре — там, где минутой раньше просто проходил мимо, направляясь к лестнице. А теперь замер, как вкопанный. Его глаза уставились в длинный, полуосвещённый проход, ведущий в ту часть дома, где он никогда не был. Где Авантюрин хранил свою коллекцию. Что-то было там. Что-то, чего раньше не было. Или было, но молчало. А теперь — заговорило. Сандей сделал осторожный шаг в ту сторону. Потом ещё один. Пальцы его чуть сжались, когти коснулись стены. Он шёл медленно, будто каждое движение давалось ему через усилие, будто тело слушалось не его, а того, что звало из темноты. — Сандей! — голос Авантюрина донёсся из кухни, будто издалека. — Иди чай пить. С лимоном. Сандей вздрогнул всем телом. Замер на секунду. Потом медленно, очень медленно повернул голову в сторону кухни. Его глаза всё ещё были широко раскрыты, дыхание — прерывистым. Он переводил взгляд с тёмного коридора на тёплый свет, льющийся из кухни, и обратно. Темнота звала. В ней было что-то родное, что-то, от чего ныло под ложечкой и холодели кончики пальцев. Что-то, что он не мог объяснить, но чувствовал каждой клеткой, каждым пером. Он покачал головой. Сам себе. И, не оборачиваясь, быстрым шагом направился на кухню. То, что осталось позади, не разочаровалось. Не обиделось. Оно знало: это всё равно произойдёт. Сандей вернётся. Войдёт в этот коридор. Дойдёт до конца. Просто не сегодня. А пока — за дверью, у самого порога, бесшумно упала одна нота. Тихая, звенящая. Мелодия, которой некому было ответить.