Зефирка

Тихая университетская аудитория после пар была похожа на храм знаний, где главным божеством становилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Солнечный зайчик, пробившись сквозь жалюзи, плясал на развороте конспекта, щедро украшенного радужными закладками, стикерами с котиками и единорогами. Омега, углубившийся в чтение, водил по тексту тонким пальчиком с маникюром цвета бледной лаванды. Он был похож на ожившую иллюстрацию из сказки — розовые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались мягкие пряди, огромные голубые глаза, сосредоточенно нахмуренные бровки и пухлые губы. В этот час перерыва он наслаждался минутами одиночества, отгораживаясь от шумного мира толстым учебником по юридической этике. Идиллическую картину нарушила тень, внезапно упавшая на страницу. Большая, громоздкая и, судя по угловатости, крайне неуверенная в себе. Феликс медленно поднял взгляд, скользя им по потертой кожаной куртке, плотно облегавшему торсу свитеру и дальше к лицу. Перед ним стоял Хван Хёнджин. Третьекурсник с юридического факультета, ходячая легенда общежития, известный своими татуировками, пирсингом в брови, ревущим мотоциклом, модельной внешностью и, как шептались за его спиной, недолгими, но бурными романами. Сейчас этот альфа, «гроза университета», выглядел как школьник, пойманный на списывании, — его обычно уверенная осанка сменилась сутулостью, а взгляд беспокойно блуждал. Несколько секунд они молча изучали друг друга. Феликс с холодным, аналитическим любопытством, Хёнджин с видом бульдога, нашедшего в саду незнакомую бабочку и не знающего, то ли поймать, то ли убежать. — Ли Феликс? — наконец выдавил Хёнджин. Его обычно громкий, уверенный голос звучал хрипло и подозрительно тихо, словно он разучился говорить. Феликс не моргнул. Он лишь с театральной медлительностью опустил учебник на стол, аккуратно выравнивая его по краю. — Если это допрос, то я требую присутствия своего адвоката. Его гонорар не кусается — всего одна паучи-палка в час. — Че? – нервно усмехнулся Хенджин, убирая подрагивающими пальцами темную челку с глаз. Этот жест, обычно выглядевший дерзко и небрежно, сейчас выдавал лишь растерянность. — Мой кот – Хару, – невозмутимо продолжил Феликс, складывая руки на столе. – Его главный козырь — милое мурлыканье, растопляющее сердца присяжных.Так что, мистер Хван, с чем имею честь? Уголок губ Хёнджина дрогнул в попытке сдержать улыбку. "Боже, он именно такой, каким я его запомнил, — пронеслось в голове у альфы. — Тот самый, с огнём в глазах и острым, как бритва, языком." Он сглотнул, собравшись с мыслями, словно готовился к устному экзамену. — Вопрос не юридический. Это... частный визит. — Частный визит в полном боевом облачении? — Феликс обвел его взглядом с ног до головы, задерживаясь на массивных ботинках, черных джинсах и шее, увитой татуировками. — Впечатляет. Я уже чувствую себя либо подозреваемым, либо целью для похищения. Продолжайте, я весь внимание. — Так вот, — Хёнджин нахмурился, пытаясь придать своему лицу максимально серьезное, «юридическое» выражение, отчего его брови сомкнулись в одну сплошную грозную линию. — Мне необходимо подтвердить ваш статус на вечер пятницы. Предполагается, что вы будете свободны. Феликс медленно, с театральным изяществом, закрыл учебник, аккуратно положил сверху радужную закладку и вновь сложил руки. — «Предполагается»? — переспросил он, изящно приподняв бровь. — Интересная формулировка. Она не оставляет места для несогласованных планов. А что, если у меня запланирована встреча с книжкой, чашкой какао с зефирками и просмотр сериала про балерин? Это дело, знаете ли, государственной важности. От него зависит мой душевный баланс. — Какао... можно перенести, — настаивал Хёнджин, чувствуя, как почва уходит из-под ног быстрее, чем во время землетрясения. Присутствие рядом с этим розовым комочком с глазами цвета океана оказалось куда более опасным, чем любая судебная тяжба. — Я устрою пикник. Слово «пикник» прозвучало из его уст так же нелепо и неестественно, как если бы он на полном серьезе объявил о своем решении заняться балетом. Феликс склонил голову набок, как любопытная птичка, рассматривающая червяка. — Пикник? С вами? Мистер Хван, вы либо скрытый романтик, либо планируете заманить меня в лес и принести в жертву. Исходя из вашей репутации, вероятность второго варианта составляет примерно 87 процентов. — Я не приношу людей в жертву! — возмутился Хёнджин, и его голос на секунду снова стал громовым и уверенным. – Ну, может, пару раз сжег несколько старых покрышек от тачки Минхо… Но это был ритуал прощания! — А, понимаю, — кивнул Феликс с видом эксперта. — Экологичный сатанизм с элементами автомобильного вандализма. Это меня успокаивает. Что ж, ладно. Я выслушаю ваше предложение по поводу этого «пикника». Но предупреждаю, если в меню будут фигурировать чипсы, энергетики или подгоревшие покрышки, я подаю в суд. И Хару будет главным свидетелем обвинения. Хёнджин, поймав себя на том, что он почти кивнул с серьезным видом, откашлялся, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Пакет условий принят к сведению. Место и время я сообщу дополнительно. Ожидайте уведомления. И, попытавшись так же непринужденно и грозно выйти, как он вошел, он задел плечом дверной косяк, с глухим стуком отскочил от него и, бормоча что-то невнятное под нос, вывалился в коридор. Омега снова открыл учебник, но слова уже расплывались перед глазами. Улыбка, играющая на его губах, была настолько широкой и светлой, что полностью выдавала его помутневший от любопытства разум. Хёнджин, прислонившись лбом к прохладной стене в коридоре, пытался привести в порядок дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Из-за угла показался Минхо, доставший из автомата две банки холодного кофе. — Ну что, Цербер? Устроил допрос Зефирке? — Минхо протянул одну банку Хёнджину. — Ты весь красный, будто тебя только что отчитали за несоблюдение дресс-кода. — Он согласился, — выдохнул Хёнджин, с жадностью прильнув к банке. — Кажется. — На что? На пикник? — Минхо фыркнул. — Такой брутальный байкер, как ты, с внешностью бога и репутацией человека, который может взглядом поставить на колени любого омегу, пригласил парня на пикник, но при этом краснеешь как первокурсница на первом свидании? Это новое дно, друг. — Заткнись! Будто сам не залипаешь на его лучшего друга до сердечек в глазах, — проворчал Хёнджин, но беззлобно. Он снова посмотрел в сторону закрытой двери аудитории, и по его лицу расплылась глупая, неподдельно счастливая улыбка. — Ты же не видел его в первый раз. В столовой, в начале учебного года. — Кого? – Минхо ухмыльнулся, передразнивая. - Того самого парня в розовой толстовке, похожего на долбанную сахарную вату, на которого какой-то неуклюжий дылда пролил апельсиновый сок? «Минхо-я, это ебанный ангел!» Ты про это? — Именно, — Хёнджин закрыл глаза, снова переносясь в тот день. — Он был в огромной розовой толстовке и в кепке, из-под которой выбивались эти его розовые пряди. А этот болван из баскетбольной команды нес поднос, не смотрел куда идет, и — хлоп! — весь литр сока прямо на него. — Ну, было дело, — кивнул Минхо. — Бедняга вымок почти с головы до ног. — Бедняга? — Хёнджин засмеялся. — Минхо, это был шедевр! Хёнджин с упоением начал цитировать, стараясь передать интонации: — «Что, недо-Джордан, твои мозги настолько атрофировались от постоянных ударов мячом о голову, что ты забыл, как работают зрительные нервы? Это, дружок, не баскетбольное кольцо, это я — живой человек! И мои кроссовки были белыми, а не в стиле «только что из блендера с апельсинами»! Ебанный пиздец! Вот начался денек, а! Че вылупился-то?» Минхо смотрел на него со снисхождением. Хёнджин продолжал, не скрывая восторга: — И он продолжал! Три минуты, Минхо! Три минуты чистого, многослойного, филигранного троллинга, не повторившись ни разу! Он разобрал этого парня по косточкам, его стиль, его прическу, его будущее в баскетболе, при этом не используя ни одного прямого оскорбления! Это было искусство. Я стоял в очереди и... улыбался. Не мог сдержать улыбки. — Ага, а потом, кажется, и тебе досталось, — съехидничал Минхо. — Да, — лицо Хёнджина озарилось еще более глупой улыбкой. — Он закончил с баскетболистом, тот с позором сбежал. Феликс вытер лицо рукавом, вздохнул, поднял взгляд... и увидел меня. Увидел, что я улыбаюсь. И его голубые глаза, еще секунду назад полные огня, сузились до щелочек. Он так медленно подошел вплотную, запрокинул голову — такой маленький, комфортный — и сказал... «Че, смешно тебе, Кид Рок корейский? Позубоскаль в другом месте, хорёк-раскраска». Минхо захохотал, чуть не выронив банку с кофе. — Надо было тогда сразу вставать на одно колено и делать предложение, друг. Хенджин развел руками: — Я затупил. Он так меня оттолкнул плечом и пошел прочь, оставляя за собой запах... злости и клубники. И я понял. Прямо в тот момент. Вот это, — он ткнул себя пальцем в грудь, — теперь его. — Ты ненормальный, — констатировал Минхо, хлопая его по плечу. — Влюбиться с первого взгляда, потому что тебя обложили. Но, черт возьми, я за тебя рад. Так что теперь? Пикник? — Пикник, — с мрачной решимостью подтвердил Хёнджин. — И я сделаю это так, что он забудет все свои язвительные слова. Ну или устроит новый перформанс. В любом случае, я в выигрыше. Пятничный вечер. Парковка общежития была залита оранжевым светом фонарей, создавая романтичную, хоть и немного унылую атмосферу. Хёнджин, облаченный в свою лучшую кожаную куртку, которую он полировал до блеска полчаса, с гордым видом указал на свой мотоцикл. — Пикник, — торжественно объявил он, словно представлял не пару контейнеров с едой, а Лувр. На капоте и сиденье мотоцикла, застеленными свежими бумажными полотенцами с веселым рисунком в виде клубничек, красовался настоящий пир. Две порции ттокпокки в пластиковых контейнерах, испускавшие соблазнительный пар, четыре золотистых корндога, щедро посыпанные жаренным луком, и две баночки холодной газировки с персиком. В качестве финального аккорда — два хрустящих пирожка в виде рыбки, со сладкой начинкой. Феликс, закутанный в элегантное пальто поверх своего фирменного розового свитера, медленно подошел. Его взгляд скользнул по скромному, но душевному пиршеству. Лицо оставалось невозмутимым, а в глубине его огромных голубых глаз уже заплясали целые легионы озорных чертиков. — О, — произнес он наконец, растягивая и обводя рукой всю композицию. — Уличная еда на парковке. Очень... аутентично. Прямо чувствуется атмосфера узкого переулка возле метро Сеула в час-пик. Не хватает только развевающихся пластиковых занавесок, громкой музыки из колонок и тёти в фартуке, которая кричит «Эгома, сюда!». Или, на худой конец, парочки голубей, оспаривающих право на мой корндог. Хёнджин помрачнел. Его грандиозный, как ему казалось, план дал первую трещину. — Тебе не нравится? — спросил он, и в голосе снова прозвучала та самая щенячья, неуверенная нотка, совершенно не сочетавшаяся с его грозным образом. — Милый, даже самый захудалый уличный ларёк требует наличия хотя бы складного столика и табуреток, — с легкой драматичностью вздохнул Феликс. — А мы тут стоим, как два бездомных кота у миски с кормом. Эстетика, знаешь ли, страдает. В этот момент из-за угла, словно по сигналу, показались двое спешащих в общагу. Джисон, лучший друг Феликса, с коробкой свежих пончиков, которую он нес как орудие моральной поддержки и возможного пищевого подкрепления, после неудачного свидания. И Минхо, верный оруженосец Хёнджина, с работающей видеозаписью на телефоне, готовый запечатлеть исторический провал для будущих поколений. — Ставлю пятьдесят тысяч, что «розовая катастрофа» сбежит в течение десяти минут, — громко и самодовольно объявил Минхо, наводя камеру на Феликса. Он нарочно игнорировал возмущенный, испепеляющий взгляд Джисона. Джисон, парень с добрыми глазами, пухлыми щечками и упрямым характером, тут же встал в позу, подбоченясь. — А я ставлю шестьдесят тысяч вон, что твой друг с лицом заблудшего щенка, который пытается выглядеть как Цербер, продержится дольше, чем твои мозговые клетки, объединенные в коалицию. И отойди от меня с этой ебанной камерой! — О, извините, ваше высочество, — язвительно парировал Минхо, но телефон все-таки опустил. — Я и не знал, что твой макияж может потускнеть от моего пристального внимания. — У меня нет макияжа, это моё естественное сияние, которое ослепляет невежд! — фыркнул Джисон, в совершенстве владевший искусством коктетливой перепалки, заставляя губы Минхо разъехаться в кошачьей улыбке. - Ну такая ты цаца, конечно. - Восхищенно цокнул он языком, проходя за понравившимся омегой в двери общежития. Тем временем Феликс, сделав вид, что абсолютно не замечает разворачивающегося рядом шоу, взял одну банку газировки и один корндог. — Ну что ж, — сказал он, смотря прямо на Хёнджина, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от стыда и смущения. — Когда в мире зомби-апокалипсис или просто очень плохой день, главное — найти хорошую компанию. И ттокпокки, конечно. С ними любая катастрофа переживается легче. Хёнджин, поймав его взгляд и заметив, что Феликс все-таки откусил кусочек корндога, неуверенно ухмыльнулся. Кажется, битва была проиграна, но война за внимание розовой Зефирки еще не была окончена. Она только начиналась. Идея отомстить за насмешки над едой созрела в голове Хёнджина мгновенно. Если уличная еда не впечатлила, значит, нужно было брать быка за рога и готовить самому! В два часа ночи на общей кухне общежития началось нечто, напоминавшее лабораторию сумасшедшего ученого-алхимика, одержимого идеей создания философского камня из подручных средств. — Ты уверен, что это ванильный экстракт? — скептически спросил Минхо, разглядывая бутылочку с темной жидкостью, подозрительно пахнущей чем-то сосновым. — Там написано «сладкий», — упрямо бубнил Хёнджин, с ожесточением размешивая в миске почему-то серого цвета тесто, в котором плавали комки муки. — Значит он должен быть сладким. Феликс сладкий. Логично? Логично. Дай-ка сюда эту соду. — Это пищевая сода? — Минхо с опаской протянул пачку. — Ты не путаешь с разрыхлителем? Там же пропорции разные! — Какая разница? — отмахнулся Хёнджин, высыпая в миску добрую половину пачки. — Главное, чтобы поднималось. Он должен быть воздушным! Он насыпал в тесто соду. Тесто тут же зашипело, загустело и начало пузыриться, словно живое, угрожающее существо из научно-фантастического фильма. — Видишь? Работает! Химия, детка! В качестве формы для выпечки использовалась единственная доступная сковородка, начищенная до блеска, но все ещё пахнущая старым луком и тоской. Дуэт ароматов «сосновый лес» и «жареный лук» обещал быть незабываемым и отталкивающим одновременно. — Он точно оценит мои старания, — уверенно заявил Хёнджин, ставя сковородку с шипящим месивом на раскаленную конфорку, и заметив, как скривился друг. — Доморощенный романтик. Это же must have! Минхо, предчувствуя неминуемую катастрофу, отошел на безопасное расстояние к двери, и продолжил съемку на телефон для будущего черного пиара. Логика, или ее полное отсутствие, привела к тому, что через пятнадцать минут из-под двери кухни повалил едкий черный дым, пахнущий горелым тестом, хвоей и отчаянием. Еще через десять секунд на всю округу завыла пожарная тревога, звук которой мог поднять мертвых. На улицу высыпала толпа сонных, недовольных студентов в пижамах, тапках на босу ногу и накинутых наскоро пальто. В центре всеобщего внимания, освещенный мигающими огнями пожарной машины, стоял Хёнджин. Его лицо и руки были измазаны сажей, в одной руке он сжимал, как трофей, дымящуюся сковородку с чем-то черным, пузырчатым и безнадежно испорченным. Вид выражал такое немое, абсолютное опустошение, что даже пожарные на секунду застыли в нерешительности, не понимая, то ли тушить небольшое возгорание, то ли пожалеть парня. И рядом, как яркий розовый маячок в этом хаосе, стоял Феликс. В своем пушистом розовом халате с ушками на капюшоне. Он смотрел на этого жалкого и одновременно самого милого человека на свете. В его огромных голубых глазах читалась вся гамма чувств: шок, ужас, паника... и самое обидное для репутации Хёнджина — умиление. Большой, сильный, совершенно неприспособленный к быту идиот, который ради него поджег общежитие. Было невозможно сдержать широкую, сияющую улыбку. — Поздравляю, — сказал Минхо, продолжая снимать. — Ты не просто влюбился. Ты объявил войну всей системе пожарной безопасности университета. Я уже вижу заголовки: «Юрист-поджигатель пытался завоевать сердце первокурсника с помощью пирога». Это новый уровень, даже для тебя. Джисон, отыскавший их в толпе, стоял рядом, кутаясь в куртку Минхо, которую тот набросил ему на плечи в порыве странного, внезапного рыцарского жеста. — Я... я даже не знаю, что сказать, — прошептал Джисон, глядя на Феликса, который теперь тыкал пальцем в обугленный пирог и что-то взволнованно, но с улыбкой, объяснял Хёнджину. — Он либо влюбился без памяти, либо у него молниеносно развился стокгольмский синдром. — А ты? — неожиданно спросил Минхо, опуская камеру и глядя на Джисона. — На чьей ты стороне? Команды «Поджигателей» или «Розовых Зефирок»? Джисон посмотрел на него, затем на своего лучшего друга, который явно получал от этой ситуации нездоровое удовольствие, и фыркнул. А потом рассмеялся, звонко и заразительно. Минхо поймал его смех, увидел, как смеются глаза, — и невольно ухмыльнулся в ответ. Ухмылка растаяла, превратившись в такой же искренний смех. Час спустя, когда всех пустили обратно, и пожарные, с трудом сдерживая смех и качая головами, уехали, Феликс властно взял за руку все еще пахнущего гарью Хёнджина. — Всё, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Ты мой пленник. Твои права зачитать не могу, потому что ты их явно нарушил, устроив химическую атаку. Никаких возражений. Пойдешь со мной, но сперва… Он скривился, разглядывая «подкопченную» насупленную мордашку напротив, с белыми полосами на щеках от слёз стыда и сажи. - Сперва помойся, Джинни. Ты похож на грустного хорька, которого вытащили из дымохода. Еще через час их небольшая, но шумная компания зашла в круглосуточный магазин, где были неплохие десерты. Смущающийся Хенджин, с сияющим от чистоты лицом, но все еще в дурно пахнущей куртке; Феликс, крепко державший его за руку, словно боясь, что тот снова сбежит косячить; и, непонятно по какой причине, следующие за ними по пятам, Джисон и Минхо, которые перебрасывались колкостями. — Два кусочка шоколадного чизкейка, — сказал Феликс кассиру. — И два больших какао с зефирками. Очень большие. Чтобы можно было в них утонуть и забыть о сегодняшнем кошмаре. Они сели у окна, за столиком с видом на ночной город. Хёнджин молча ковырял вилкой десерт, оставляя на белоснежной тарелке едва заметные черные следы от пальцев. — Я... я хотел как лучше, — пробормотал он, не поднимая глаз, чувствуя себя полным неудачником. — Я знаю, — голос Феликса вдруг стал мягким, бархатным, без единой нотки привычной колкости. Он протянул ему влажную салфетку. — Слушай, плохой мальчик с нежным, но абсолютно бестолковым в быту сердцем. Если хочешь меня порадовать, просто будь рядом. Говори со мной. Катай на своем ужасном, шумном, но, признаю, довольно брутальном мотоцикле. Но, ради всего святого, прошу тебя, заклинаю всеми святыми: держись в радиусе пяти метров от любой кухни. Дальше — можно. Ближе — категорическое «нет». Это даже скорее ультиматум. Принимаешь? Феликс вопросительно поднял изящную бровь, и в его глазах плясали веселые огоньки. Хёнджин наконец посмотрел на него, и в его глазах читалось не только облегчение, но и зарождающаяся надежда. — И... ты принимаешь мои извинения? — Пока нет, — строго сказал Феликс, но его глаза смеялись, выдавая всю его мягкость. — Сначала доешь свой чизкейк. А потом, возможно, я тебя прощу. За соседним столиком Джисон и Минхо, уже не споря, тихо делились кусочком торта «Красный бархат». — Ну что, — сказал Минхо, отодвигая тарелку с тортом к Джисону. — Кажется, наши идиоты будут вместе. Хоть и ценой массовой эвакуации и моральной травмы на всю жизнь для Хёнджина. — Да уж, — вздохнул Джисон. Он взял вилку и отломил кусочек торта именно с той стороны, где остался след от вилки Минхо. — Лучше бы они просто пошли на нормальное свидание. В кино. Или в кафе. Без поджога общежития и ночных кулинарных экспериментов. Но, признаю, скучно точно не было. — А с тобой скучно? — неожиданно прямо спросил Минхо, глядя на него с неподдельным любопытством. Джисон покраснел, как маков цвет, и опустил глаза, рассматривая узор на тарелке. — Это мы еще выясним. Но пока что твоя куртка... она очень теплая. Минхо согласно промычал, облизнув нижнюю губу. Кажется, пора пригласить этого омегу на свидание. А Феликс в это время смотрел, как Хёнджин, словно послушный ребенок, уминает десерт, в удовольствии прикрывая глаза, и думал, что, возможно, это самое милое, нелепое и прекрасное начало отношений в его жизни. И уж точно самое запоминающееся. Потому что немногие могут похвастаться, что их возлюбленный чуть не спалил общагу в их первое свидание. Это был своего рода рекорд, принадлежавший только им. — Хенджин, — Феликс поднялся со своего места, без колебаний влезая в чужое пространство и забираясь на колени опешившего Хвана. Тот от неожиданности резко отодвинулся от стола, чтобы не задеть его, и инстинктивно обхватил тонкую талию омеги ладонями. — Да? — выдавил он, голос снова предательски сорвался в хриплый шепот. Феликс не ответил. Он лишь пристально смотрел на него своими огромными голубыми глазами, в которых теперь плясали не чертики, а целые сонмы ангелов-провокаторов. Он медленно, давая Хёнджину время отпрянуть, приблизил свое лицо, а затем накрыл пухлые губы напротив нетерпеливым, но удивительно нежным поцелуем. Хёнджин замер, его пальцы непроизвольно сжались на боках Феликса. Весь гомон пекарни — звон посуды, голоса, музыка — ушел в белый шум. Остался только этот парень с розовыми волосами, который целовал его так, будто это была самая естественная вещь на свете. Мозг отчаянно пытался перезагрузиться, выдавая обрывки мыслей: «Мягко... Он такой мягкий... И он целует меня... МЕНЯ!» Спустя месяц та же самая аудитория, те же лучи солнца, танцующие на страницах конспекта. Но теперь на столе рядом с радужными закладками Феликса лежал шлем Хёнджина, а сам альфа сидел рядом, стараясь не мешать омеге готовиться к семинару. Его присутствие было спокойным и ненавязчивым. Феликс отложил учебник и повернулся к Хёнджину. — Знаешь, я тут подумал... — Это опасно, Зефирка — усмехнулся Хёнджин, но в его глазах читалась нежность. — Ты ведь до сих пор не испек тот торт, — Феликс положил руку на его ладонь. — Настоящий. Хёнджин нахмурился: — После случая с пожарной тревогой меня лишили доступа к кухне до конца семестра. Официально. — Поэтому, — Феликс улыбнулся, — я записал нас на кулинарные курсы. Начинаем с понедельника. Хёнджин замер, глядя на него со смесью ужаса и обожания. — Ты... хочешь стать моим соучастником в кулинарных преступлениях? — Нет, — Феликс мягко коснулся его щеки. — Я хочу стать твоим партнером. Во всем. Даже в кулинарных катастрофах. Их странные свидания стали легендой кампуса. И если вначале все делали ставки, сколько продержится эта странная пара, то теперь даже самые закоренелые скептики улыбались, видя, как грозный альфа Хёнджин с невозмутимым видом поправляет розовые пряди Феликса, а тот в ответ цеплял на его кожаную куртку значок с единорогом. Они дополняли друг друга — как острота ттокпокки и сладость корндога, как рёв мотоцикла и тихий шепот в университетской библиотеке. И когда вечером Хёнджин катал Феликса на железном коне, тот уже не кричал от страха, а смеялся, обнимая за талию и чувствуя, как бьется его сердце. Такое же нежное и преданное, каким оно было в тот день, когда он впервые вывалился за дверь аудитории, побежденный и влюбленный. Потому что иногда самая нелепая история оказывается самой настоящей. А самый страшный "плохой мальчик" на поверку оказывается тем, кто ради тебя готов покорить не только дороги, но и кухню.