Женская поддержка

Lover’s rock

TV Girl

And if you start to kiss

And the record skips

Flip it over

And sit a little closer

Сакура не находила места. Ее трясло отчаянно и сильно, будто внутри бушевал ураган, выжигающий все, кроме боли. Она, свернувшись в тугой клубок в толстом, удушающем пледе, сидела и смотрела в трещины на полу, пытаясь сосредоточиться на них, а не на разрывающем душу хаосе. Слезы давно высохли, оставив после себя соленую стянутость на коже и предательские всхлипывания, вырывавшиеся помимо воли. Но стоило ей на миг отпустить бдительность, как память тут же подкидывала обжигающий уголек — его взгляд, его редкую улыбку, холодное прикосновение пальцев, — и эмоции делали сальто, возвращаясь снова и снова и смывая шаткую плотину стоицизма. Ино сидела рядом на той же кровати, подтянув колени к подбородку. Она смотрела на подругу, застывшую за гранью истерики, и чувствовала, как в ее собственной груди клокочет что-то темное и ядовитое. Яманака была не просто подавлена — она была зла. Это была бессильная, удушающая злость, от которой сводило челюсти. «Да кто такой этот Саске, чтобы вновь и вновь заставлять вянуть тот самый цветок, который она, Ино, когда-то всеми силами пыталась распустить?» Воспоминание нахлынуло внезапно и ярко: маленькая, тщедушная Сакура с большим лбом, над которым смеялись все вокруг. Ино тогда усмехнулась — не над ней, а над их глупостью. Она увидела в той девочке бутон редкой красоты, который нужно лишь правильно полить и поставить на солнце. «Тогда ты помочь смогла. Так что тебя сейчас останавливает?» — прошептал внутренний голос, но на него не было ответа. Потому что Учиха Саске был не детской обидой, его нельзя было победить парой уверенных слов или дракой за забором. Он был тенью, болезнью, призраком. Комната Яманаки была относительно небольшой, но дышала уютом и чистотой. В ней всегда приятно пахло — не навязчиво, а тонко, как шепот. Цветы в вазе на туалетном столике стабильно менялись, позволяя комнате прощаться со старыми и наполняться новыми ароматами, следя за настроением хозяйки. А на данный момент это были нежные веточки цветущей вишни — ирония, которую Ино сейчас считала особенно жестокой. — Почему, Ино… Почему? — голос Сакуры был хриплым, разбитым, будто ее гортань терли наждачной бумагой. — Он попросил у меня прощения… Обещал прийти… Но прошло уже… прошло уже семь месяцев. И ничего… Ино медленно повернулась на этот голос, и сердце ее сжалось. Волосы Сакуры уже заметно отросли, достигая лопаток. Она не знала, было ли это подсознательной попыткой воплотить в жизнь старую детскую мечту о том, что «Саске-кун любит длинные волосы», или же просто признаком глубокой апатии, когда подстригать их уже не находилось ни сил, ни желания. Она большую часть времени проводила в больницах Конохи, а там обычной резинки вполне достаточно, чтобы волосы не мешали работе. Хотя какая теперь разница, — с горечью подумала Ино. Ей-то самой всегда нравились эти розовые шелковистые волосы. Еще со времен Академии, когда они переливались на солнце, как лепестки сакуры. И когда Сакура их безжалостно остригла, Ино не просто удивилась — она ощутила острую, личную потерю, как будто обрубили часть их общего прошлого. Но ей не хотелось вспоминать тот тяжелый момент, когда они с Сакурой конфликтовали из-за этого Учихи. Это было больно вдвойне. — Ты плачешь уже часа два, — сказала Ино, и ее собственный голос прозвучал устало и напряженно. — Мы с тобой и выпить смогли, и поесть, и дыхательную разминку сделать, а ты все плачешь и плачешь, Сакура. Где твой боевой дух? — это была последняя попытка, отчаянный бросок в пустоту. Ино сама еле держала себя в руках, чувствуя, как тонкие нити терпения одна за другой лопаются под тяжестью этой бесконечной драмы. «Саске то, Саске сё». Это имя вызывало у нее уже не восхищение или ужас, как у большинства населения Конохи, а стойкий нервный тик и желание крушить все вокруг. — Я пыталась… Я пыталась его разлюбить, но я не могу, Ино! Он словно впился в меня корнями и не отпускает… Я зависима от него, как от самого сильного яда! — рыдания Сакуры возобновились с новой, разрушительной силой, и это заставило что-то щелкнуть в сознании Ино. — Харуно, мать твою, соберись! — вырвалось у нее, и она резко схватила подругу за плечи, встряхнув ее так, что плед сполз на колени. — Столько парней пробегало перед твоими глазами, и покрасивее, и умнее, и в тысячу раз человечнее этого Саске-куна, но ты вся на нем зациклена, как слепой щенок! — Тебе ли не знать, Ино… эти чувства! — всхлипнула Сакура, поднимая на нее мокрые, полные отчаяния глаза. — Это сердцебиение, которое сходит с ума каждый раз, стоит ему только появиться. Эта боль… Я люблю его! Люблю! — Конечно, знаю! — прошипела Ино, ее терпение было на исходе, а рассудок висел на волоске. Она резко схватила руку Сакуры и с силой прижала ее к своей собственной груди, прямо к сердцу, которое колотилось, как птица в клетке. — Слышишь его? Слышишь?! Что оно тебе говорит? Что оно выстукивает, эта тупая, упрямая мышца?! — Что ты напряжена до предела, Свинина… Ты в приступе агрессии, — сквозь сбивчивое дыхание и слезы пробормотала Сакура, пытаясь вырвать руку. — Нет! — крикнула Ино, притягивая ее лицо ближе. Ее глаза горели зеленым огнем. — Это любовь, Сакура! Догадаешься с трех раз, к кому?! Шесть букв в имени! — Наруто..? — со всей серьезностью, на какую была способна, хрипло сказала Сакура, чувствуя, как разгневанное лицо подруги становится опасно близко. — Я готова тебя придушить прямо здесь, Сакура, — прошептала Ино, и ее голос внезапно стал тихим и хриплым. — Да только любовь моя к тебе, дурочка несчастная, не позволяет… И прежде чем Сакура успела что-то понять, понять этот странный блеск в глазах подруги, смесь ярости, отчаяния и чего-то безмерно нежного, губы Ино впились в ее уста. Это был не нежный поцелуй, а яростный, почти болезненный акт отчаяния, попытка выжечь чужим огнем свою боль, передать всю ту любовь и злость, для которых уже не находилось слов. Мир сузился до точки — до соленого вкуса слез, стука двух безумных сердец и шока, застывшего в широко раскрытых изумрудных глазах. Сначала был только шок. Ледяной, парализующий. Сознание Сакуры, затуманенное слезами и горем, отказалось воспринимать происходящее. Губы Ино были мягкими, но настойчивыми, обжигающе горячими на ее онемевших устах. Они не требовали, они — утверждали. Утверждали что-то важное, что тонуло в криках о Саске. Затем шок сменился странной волной тепла, которая поднялась от самого живота и растекалась по жилам, гася огненные вихри отчаяния. Этот поцелуй был не похож ни на что, что она могла себе представить. В нем не было робости ее первой влюбленности в Саске, не было мимолетной нежности редких свиданий. В нем была… правда. Грубая, неудобная, яростная правда. Ино почувствовала, как тело Сакуры дрогнуло, но не оттолкнулось. Напряжение в хрупких плечах под ее ладонями начало медленно таять. Она сама была на грани, ее сердце все еще бешено колотилось под прижатой ладонью Сакуры. Она оторвалась на мгновение, чтобы глотнуть воздух, ее взгляд был темным, почти черным. — Понимаешь? — прошептала она, ее дыхание смешалось с дыханием Сакуры. — Это тоже любовь. Не та, что ждет годами. А та, что здесь. Рядом. Она снова поцеловала ее, но уже иначе. Медленнее, глубже. Рука, все еще лежавшая на груди Ино, медленно разжалась, и пальцы Сакуры вцепились в ткань ее блузки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в этом внезапно перевернувшемся мире. Ино ответила на этот жест, ее руки скользнули с плеч Сакуры на спину, прижимая ее ближе, растворяя последние сантиметры между ними. Толстый плед окончательно упал на пол бесформенной грудой. Дыхание сплелось в единый прерывистый ритм. В воздухе пахло цветущей вишней и солью высохших слез. Ино одной рукой коснулась шеи Сакуры, ее пальцы мягко вплелись в короткие розовые пряди у затылка, осторожно откидывая голову подруги назад, углубляя поцелуй. Это был уже не жест отчаяния, а исследование, просьба и обещание одновременно. — Я здесь, — снова выдохнула Ино, перебираясь губами по линии ее челюсти к уху. — Я всегда была здесь. Давай уже перестанем смотреть на того, кого нет. Сакура издала тихий, сдавленный звук, не то всхлип, не то стон. Ее руки обвились вокруг шеи Ино, притягивая ее, впуская в свое пространство, в свою боль. Она закрыла глаза, позволяя новым ощущениям затопить себя, смыть на время старую, изнуряющую боль. В этом странном, яростном утешении было что-то освобождающее. Что-то, что принадлежало только им двоим, здесь, в этой чистой комнате, наполненной ароматом вишни, под пристальным взглядом луны, которая не видела ни Учиху Саске, ни их прошлых обид, а только двух девушек, нашедших в другом спасение от собственных разбитых сердец. Пальцы Ино, привыкшие к точности сюрикенов и хрупкости лепестков, теперь изучали другую карту — карту тела Сакуры. Они скользили по выпуклости ключицы, ощущая под кожей частый, словно птичий, пульс. Каждое прикосновение было вопросом, а каждая нервная дрожь в ответ — молчаливым разрешением. Она не задерживалась надолго, ее пальцы — уверенные, знающие — плыли ниже, обходя ребра, ощущая напряжение живота, который втянулся от судорожного вздоха. Ино чувствовала, как под ее ладонями оживает мраморное от горя тело. Мурашки бежали по коже Сакуры вслед за ее прикосновениями, и это зрелище было завораживающим. — Дыши, — прошептала Ино ей в губы, сама едва находя воздух. — Просто дыши. Ее ладонь легла на внутреннюю сторону бедра Сакуры, и та инстинктивно сомкнула ноги, старый защитный рефлекс. Но Ино не торопилась. Ее пальцы мягко, но настойчиво гладили напряженную кожу, успокаивая, уговаривая. Она снова поцеловала ее, глубоко и влажно, отвлекая, растворяя последние барьеры страха. — Я не причиню тебе боли, — выдохнула Ино, разрывая поцелуй и глядя ей прямо в глаза. В ее взгляде не было насмешки, только та самая яростная нежность, что снесла все их укрепления. — Никогда. И когда ее пальцы, наконец, коснулись самого сокровенного, Сакура не отпрянула. Она выдохнула ее имя — не «Свинина», а «Ино» — тихо, сдавленно, и это прозвучало как молитва и капитуляция одновременно. Ее тело, долгое время бывшее лишь сосудом для чужой боли, наконец-то пробуждалось для своего собственного, нового ощущения. Оно было острым, влажным, пугающим и освобождающим. Ино чувствовала эту дрожь, эту ответную волну тепла, и ее собственное тело отзывалось жарким ответным током. Она продолжала двигаться — нежно, но уверенно, находя ритм, который заставлял спину Сакуры выгибаться, а ее пальцы впиваться в простыни. Это был танец, в котором не было места прошлому, только настоящее — пахнущее кожей, вишней и солью, наполненное прерывистыми вздохами и шепотом имен, которые наконец-то принадлежали только им двоим. Ино чувствовала, как тело Сакуры отвечает ей — сначала робко, затем все смелее. Каждое прикосновение рождало на коже мурашки, каждый вздох становился глубже. В полумраке комнаты их силуэты сливались в единое целое. — Ино... — снова прошептала Сакура, и в ее голосе не было ни боли, ни тоски по Саске. Только удивление и робкая радость. — Я здесь, — ответила Ино, прижимаясь губами к ее шее. — Всегда здесь. Ее пальцы не останавливались, выписывая нежные узоры на самой чувствительной коже. Она запоминала каждую реакцию, каждый сдавленный стон, будто составляла карту новых открытий. Тело Харуно расслабилось, отдаваясь нахлынувшим ощущениям. В этот миг не было ни Учихи Саске, ни обязанностей ниндзя, ни боли прошлого — только они вдвоем в комнате, наполненной ароматом цветущей вишни. Когда волна нахлынула, Сакура вскрикнула, впервые за долгие месяцы — не от горя, а от переполнявших ее чувств. Она прижалась к Ино, дрожа, как осенний лист, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза — но теперь это были слезы облегчения. Ино нежно гладила ее по волосам, целуя влажные виски. — Видишь? — тихо сказала она. — Ты еще жива. Вся. И я с тобой. Ино медленно, почти ритуально облизнула влажную дорожку от слезы на щеке Сакуры. Кожа подруги пылала невинным румянцем, таким контрастным с бледностью отчаяния, что была здесь еще час назад. Соленость ее слез казалась Ино самым прекрасным нектаром — это были слезы жизни, а не смерти. «Сакура всегда была прекрасна», — пронеслось в голове у Ино, и это была не детская зависть, а констатация факта, наполненная новым, горько-сладостным смыслом. Их поцелуи смешивались — нежные, исследующие, сменялись страстными, почти яростными. Прикосновения были разными: сначала неловкими, робкими, словно они заново открывали друг друга, а затем — уверенными, бодрящими, пробуждающими каждую клеточку. Все сливалось воедино — прерывистое дыхание, шепот кожи о кожу, аромат вишни, смешавшийся с их собственным, возбужденным запахом. И всего этого было мало. Жажда была глубже, острее. — Не плачь, моя милая, — прошептала Ино, ее губы скользнули по мочке уха Сакуры, заставляя ту вздрогнуть. — Ино всегда поддержит тебя. Во всем. Волна нарастала, и Сакура, уже не в силах сопротивляться, вцепилась пальцами в простыни, ее спина выгнулась. Ино чувствовала, как ее собственная влага пропитывает белье, но все ее внимание было приковано к подруге, к этому хрупкому, ломающемуся в ее руках созданию. И тогда ей в голову пришла мысль – изощренная, дерзкая, рожденная их общей реальностью ниндзя. Она на мгновение отстранилась, и Сакура издала жалобный звук протеста, но Ино лишь улыбнулась, ее глаза блестели в полумраке. — Доверься мне, — сказала она, и ее рука потянулась к маленькой сумке с снаряжением, вечно стоявшей у изголовья кровати. Она достала не сюрикен, а небольшой, гладкий предмет из отполированного темного дерева, по форме напоминающий фаллос — один из тех инструментов, что используются в тренировках по контролю над чакрой, для оттачивания тончайших манипуляций. Но сейчас его предназначение было совсем иным. — Мы... мы не должны, — пробормотала Сакура, ее глаза расширились, но в них читалось не отвращение, а пугающее, щекочущее нервы любопытство. — Должны, — возразила Ино, и ее голос звучал непоколебимо. Она провела инструментом по внутренней стороне бедра Сакуры, заставляя ту вздрогнуть. — Должны познать все грани нас самих. Не только боль. Она смазала кончик ароматным маслом, которое всегда стояло на ее туалетном столике — смесью жасмина и сандала. Движения ее были медленными, намеренными, давая Сакуре время осознать, принять. — Ино... — снова выдохнула Сакура, и это было уже чистым согласием. Когда холодное поначалу дерево вошло в нее, Сакура ахнула, ее глаза закатились. Но это было не вторжение, а наполнение, странное и волнующее. Ино двигала им с хирургической точностью, находя те ритмы и глубины, которые заставляли Сакуру терять связь с реальностью. Она прильнула губами к ее груди, лаская языком напряженный сосок, пока ее пальцы все так же нежно стимулировали клитор. Это была двойная атака на чувства, тщательно выстроенная и безжалостно эффективная. Сакура уже не могла сдерживать стоны, они рвались из ее горла громко, бесстыдно, заглушая тихий шелест листьев за окном. Ее тело вздрагивало в мощных, накатывающих судорогах, одно за другим, пока она не рухнула на простыни, полностью истощенная, дрожащая, но — живая. Живая, как не была очень и очень долго. Ино медленно извлекла инструмент, отложила его в сторону и прижалась к Сакуре, обвивая ее руками, чувствуя, как бешено бьется ее сердце. На сегодня Сакуре хватит. — Таким подруги не занимаются... — прошептала Сакура, ее голос был хриплым, но в нем уже не было слез. Она потянулась за сброшенным ранее пледом и натянула его на их тела, создавая уютный кокон, скрывающий стыд и открытость. — Верно, — тихо рассмеялась Ино, ее пальцы нежно перебирали розовые пряди. — Но ты видела другие исходы? Ты ведь больше не плачешь. Сакура задумалась на секунду, прислушиваясь к себе. Хаос в душе утих, оставив после себя странное, непривычное спокойствие. — Я чувствую себя... лучше, — наконец выдохнула она, уткнувшись носом в шею подруги. В этом признании была неловкость, но и облегчение. — Не переживай, — Ино притянула ее ближе, чувствуя, как тело Сакуры наконец полностью расслабилось. — Если тебе будет плохо, я всегда готова тебя поддержать. Наступила тишина, наполненная мерцающим светом зари и шепотом их дыхания. Горе не исчезло, но отступило, уступив место чему-то новому – хрупкому, но живому. И когда первые лучи солнца упали на сплетенные фигуры под пледами, стало ясно: каким бы ни был их путь дальше, они больше не будут одиноки.