Буря и шторм

Сетосу всю жизнь пророчили великую судьбу: сосуд Германубиса, воспитанный быть великим жрецом Алого Короля, будущий глава Храма Молчания — он был обречен на успех. Он учился как проклятый, знал три пустынных диалекта, писал и говорил высоким стилем стародешретского, свободно читал на нем же, свободно проводил ритуалы и манипулировал магическими знаниями в свою пользу, знал тысячу и одну легенду и умел сопоставлять их с реальностью. Последними он выучил общетейватский и диалект современного Сумеру, потому что разница между тем, каким языком писалась история Ирминсуля, и тем языком, на котором говорили люди, оказалась почти барьерной. Впервые выйдя за пределы печатей скрытого пространства, он был ошеломлен тем, каким оказался реальный мир. На него смотрела великая пустыня с крохотным островом оазиса, совсем не похожим на райский уголок, описываемый в легендах. Далеко у горизонта синело море, чьи воды не питали эти земли и ничуть не помогали им процветать, вопреки тому, что было сказано в древних летописях. От обиды на глазах вскипели слезы; сам себе Сетос поклялся, что обязательно увидит мир, гораздо более похожий на легенды, обещающие богатство и процветание не только миру, но и конкретно взятой зоне. Может быть он даже сам станет одной из новых легенд. Может быть для подобной судьбы он и был рождён. Все может быть.

***

В пятнадцать дедушка сказал ему: — Я передал тебе все знания, которые ты в этом возрасте способен воспринять. Пора сделать следующий шаг и научиться быть настоящим мужчиной. Лишь после этого твое обучение по праву будет считаться достаточным для этой поры и получит разрешение продолжиться на новом уровне. Ты или сумеешь, или нет. Месяц спустя, празднуя день рождения, Сетос жадными глазами следил за танцами полуобнаженных девушек, пил вино до тех пор, пока не терял сознание, а утро неизбежно начиналось с того, что он выбирался из окружения уснувших на нем красавиц и на карачках полз до ближайшего кубка с водой и вазона для справления нужды. Еще спустя два месяца он готов был сбежать из дома удовольствий и стать отшельником долины Переломай ноги. У него болело и тянуло все тело, ненасытные красавицы были сверху, снизу, справа и слева, за деньги способные на все и даже больше. Чем дальше, тем чаще от звука щебечущих голосков в груди расцветала паника, а от зрелища обнаженных грудей Сетоса начинало тошнить. С девушками надо было завязывать — ещё немного и он пресытится ими настолько, что станет несостоятелен как мужчина. В доме удовольствий, где его охрана пила не трезвея вместе с ним, Сетос практиковал свои скромные таланты к музыкальным искусствам, поднимая уровень до признанных высот; уд, на котором он не очень охотно играл в храме, научился в его руках исполнять весёлые мотивы плясовых с аккомпанементом других инструментов. Сопровождение подыгрывало кто на чем, девушки выплясывали, будто минувшей ночью не объезжали его поочерёдно, пока не опустошили до тянущей боли. Он ублажал словами слух других, пока они ублажали его не словами вовсе, говорил о картинах, которых не видел, но о которых столько читал, и до автоматизма отработал навык затяжного поцелуя. Это было серьёзное испытание, и он ещё долго не понимал, как прошёл через него, но спустя время, слившееся для него в невыносимую пестроту дней, сопровождающие снялись с места, сняли с него самый упорный и красивый груз, рассчитались с хозяйкой — и отбыли домой. Сетос никогда еще не был так рад затворничеству храма. Он отсыпался неделю, питался вяленым скорпионьим мясом, почитая за деликатес после приторных сладостей публичного дома, с наслаждением прочитал какую-то особо нудную ученую книжку с печатью Академии на корешке, а закончив — ощутил себя почти нормальным человеком. Дедушка вызвал его снова, когда он отошел от этого визита окончательно, и сказал: — Однажды тебе придется серьезно потрудиться, чтобы храм вновь наполнился обитателями; твои потомки и потомки твоих потомков — вот и все, на что наш храм может надеяться, и до тех пор, пока учившие тебя все еще живы и способны передавать знания, тебе следует помнить о возложенной на тебя миссии. Без труда расшифровав призыв плодиться и размножаться, Сетос позеленел. От мыслей о том, чтобы переспать с какой-нибудь хорошенькой девушкой и заделать ей ребенка, его замутило так, будто он выхлестал бутылку вина в одного, а потом долго и методично работал в постели. Укачало; зажимая рот рукой, Сетос опрометью бросился прочь, с ужасом понимая, что неминуемое все же случилось: он был просто не в состоянии даже думать о том, чтобы оставшись наедине с женщиной, совершать в ее сторону какие-либо поползновения. Дедушка был безутешен. Окружающие наперебой убеждали их обоих, что с возрастом негативный опыт сгладится и Сетос точно сумеет исполнить свое предназначение, но в мрачном взгляде воспитавшего его человека юноша видел: тот не верит в счастливый прогноз. Поскольку Сетос в него тоже не верил, он ходил тихо-тихо, учился прилежно, читал так, будто без еще одной странички впитанных знаний мгновенно умрет, и с тоской думал, что для полного счастья ему не хватает малого: покоя и неприкосновенности. На следующий день рождения в его спальню послали первую соискательницу места в его несуществующем гареме, кропотливо выбрав девушку симпатичную, но без особых амбиций и великого ума. Глянув на ее алые губы, выдающие играющий в крови выпитый дурманящий напиток и оценив бараний взгляд затворницы, никогда не видевшей мужчину одетым меньше чем в три слоя одежды, Сетос вздохнул, уложил ее в постель, как маленькой подоткнув одеяло, а сам отправился в любое другое место. Другим местом оказалась комната дедушки. Они поскандалили как все нормальные родственники, с битьем семейных реликвий и угрозами разорвать семейные узы, после чего девушка из комнаты Сетоса волшебным образом исчезла, а попытки окружающих поздравить его пожеланием в срочном порядке завести себе первую постоянную любовницу-наложницу-жену заглохли. До следующего года.

***

Сетосу двадцать один, когда он с пробором кладет на весь храм, и, прихватив с собой охрану, сбегает из пустыни в Сумеру. Он днями напролёт наблюдает за людьми вокруг, посещает все выступления труппы театра Зубаира, и мечтательно думает о том, как прекрасно движется Нилу: в отличие от девушек памятного заведения, в ней нет пошлости, а невинность оказывается почти непритворной. Красавица в одеждах по мотивам нарядов Набу Маликаты неосознанно совершает ритуалы поклонения, всем сердцем любя богиню, о которой осталось так мало памяти, и Сетос горячо желает ей долгой и счастливой жизни. Дедушка разок опрашивает сопровождение о танцовщице и поджимает губы: храм повернут на Дешрете и слуге его Германубисе, даже если всуе все поголовно твердят про знания, про истину, про наследие. Впустить в свои ряды самопровозглашенную жрицу богини цветов храм не готов, но тут-то Сетос и растягивает губы в ехидной улыбке, обнаруживая слабость окружающих и спеша использовать её к собственной пользе. К восторгу театралов и к отвращению храма, Сетос вкладывается в девушку финансово и интеллектуально со страстью горячечного поклонника в острой фазе надуманной влюбленности. Дедушка начинает думать куда-то не в ту сторону, планируя похищение потенциальной невесты, но тут все катится в Бездну: на глаза Сетоса и сопровождения попадается Сайрус, которого юноша не запомнил в нежном возрасте, в таверне Ламбада пустынники ловят бритвенный взгляд Сайно, украденного из храма и взращенного вдали от родины, а сам Сетос немногим позднее ловит под руку оступившуюся чужестранку в шляпе с вуалью и влюбляется с первого взгляда в кукольное лицо с большими синими глазами, подчеркнутыми алой подводкой. Сердце молодого пустынника разбивается вдребезги, когда чужестранка оказывается чужестранцем под опекой властительницы Кусанали, и, впервые готовый согласиться на похищение красавицы с выплатой выкупа её родным, Сетос удрученно воображает себе последствия межрегионального скандала, поступи они подобным образом. Мало того, что чужестранец родом из Иназумы, где за сотни лет не изжила себя практика мести до последнего кровного родича за нанесенное оскорбление, так ещё и сам красавец со странным именем Мастер Шляпка оказался на редкость… сложным человеком. Студент Вахуманы, там он явно изучал не столько социологию и дипломатию, сколько исполнял наказ Дендро Архонта учиться не убивать людей словами. Однако Сетоса так томила даже остроязыкость юноши, что из сладостных грёз его сумела выдернуть лишь обострившая болезнь дедушки, а дуэль с Сайно вся была пронизана лишь одной мыслью: если он станет главой храма так рано… если он станет сам себе хозяином, то ему и слова никто не скажет поперек, реши он ухаживать за мужчиной. В конце концов, и в гареме Алого Короля хватало мужчин, и ещё неизвестно, сколькие из них ублажали его всю ту пору, что правитель не смел даже дышать на следы богини цветов, бродящей по семидесяти оазисам, текущим там, где она проливала свою кровь. Увы, Сетос проиграл. Выдирая из себя частицу души Германубиса, он сгорал от боли поражения и мятежной сладости свободы. Подумалось вдруг: теперь он не нужен храму. Дедушка мертв; никто не скажет ему в срочном порядке жениться, никто не помешает отдать сердце тому, кого он действительно желал бы видеть рядом всю жизнь. Вот только… что он имел без осколка силы? Принц без государства, отдав то, с чем жил всю жизнь, Сетос потерял все — свое место, свои права, смысл жизни, огнём в ночи горевший для него весь сознательный период. Он остался ни с чем. Он не проиграл разве что собственное имя в этом поединке. Так зачем кому-то обращать на него благосклонный взгляд? В возвращении ему права возглавить храм Сетос видел лишь насмешку. Марионетка человека, который не желал править, который желал свободы, как и сам Сетос. Они сражались, похоже, не за право возглавить храм, не за его секреты, не за силу Германубиса. Они сражались за право сбросить с себя оковы нежеланной ответственности, и Сайно сделал так, что получивший вроде бы свободу Сетос в тот же миг лишился её. Это могла быть ничья и пепел, если бы выплаченная вира одновременно не лишала права на беззаботную жизнь, а ее возврат не толкал назад к позиции оставшегося в долгу за все, что Сетос желал и не желал иметь, кроме частицы духа. Право жить своей уже не столь беззаботной жизнью вновь обращалось обязательством перед храмом. Право жить так, как сможет и пожелает, вновь утрачивалось — в обмен на положение и обязанности. Сетос не понимал, что же это такое, и как на самом деле обстоят дела, пока Сайно не хлопнул его по плечу и не сказал: — Живи так, как пожелаешь. Дела храма стояли двадцать лет — подождут ещё немного. Следующим днем Сетос уже протягивал засахаренные цветки в подарочной коробке своей ожившей мечте и приглашал прекрасного Странника послушать, как для него от всего сердца будет петь уд. И ему было наплевать на то, что скажут в храме. На него чужими глазами смотрела вечность, и Сетос мечтал быть вырезанным на ее страницах. Даже если это будет всего лишь память кого-то, из-за чьей спины ему мерещился недобрый взгляд и отблески бури, у Сетоса была всего одна жизнь и одно сердце. Бурю он вполне мог устроить и сам, наперекор чужой молнии выпуская свою. Полюбить так, чтобы жизнь обрела смысл тогда, когда казалось, будто все кончено? Увольте. Коль уж его сердце так страстно любит, Сетос может лишь надеяться, что эта любовь его не убьет. Странник улыбается ему из-за прижатой к лицу руки, пригубив вина — и Сетос понимает, что восстанет из мёртвых, чтобы увидеть эту улыбку снова.