Изнутри паразита

В этот день Гарри и так многое намекало на то, что ему следует срочно паковать вещи и бежать на ближайший поезд, сваливая из Хогвартса как можно быстрее. ‎Но он здесь. И даже после... этого. Все еще здесь. ‎Седьмой курс обучения в школе чародейства и волшебства мог быть последним в жизни Гарри — теперь ему начинает казаться, что последним в его жизни станет этот проклятый день. Ну, хорошо. Может быть, он немного драматизирует. Не судите его за это, ладно? У него есть весомая причина!

‎***

‎Октябри всегда начинались с дождей, иногда даже парадоксально совпадая датами, но со временем это перестало быть удивительным. Хотя на первом курсе это Гарри крайне удивляло. Нет, не то, что октябри в Хогвартсе славились дождями, а то, что на территории Хогвартса вообще может идти дождь. Наверное, Гарри хотел верить в то, что защитные чары замка защищают его вообще от всего — от непогоды в том числе. Выходит, если бы человеку была дана задача спрятаться на планете земля так, чтобы никто не мог даже предположить, где ты находишься — ты бы никогда не выиграл. Нашелся бы какой-нибудь когтевранец, восклицающий "он точно под небом", и был бы прав. Никто не может укрыться от неба. Даже Хогвартс. ‎Они с Роном выходят из раздевалки в обволакивающей тишине, только где-то за спиной позвякивает ящик мячей в руках Кэти, но когда команда оказывается на улице и попадает под мелкий колкий плач, то вся команда в унисон громко стонет. ‎ – Второй день подряд! Дождь всегда будет выпадать на наши тренировки?!  — Джинни оказывается особенно раздраженной по сравнению с остальными. Уходя вперед к полю, грозной тучей ступая на мокрую траву она чуть не поскальзывается, что лишь больше разводит ее и без того плохое настроение. Гарри не знает, что с ней происходит в последние дни – к сожалению, ему приходилось это наблюдать, живя с ней вечерами в одной гостинице, а теперь еще и за ее пределами, но лезть в это не собирается. ‎Она как-то призналась ему в любви на шестом курсе. Гарри она никогда в этом плане не интересовала, но отказ она явно не ожидала. До тех пор у них были не плохие взаимоотношения, и будь они такими сейчас, Гарри мог быть вторым после Рона, стремясь поддержать подругу. Но после отказа Гарри все куда-то скатилось. Джинни просто стала его игнорировать, и Рона в том числе, смотря на них обоих как-то чересчур зло. Впрочем, и это Гарри тоже не интересно. ‎По команде Гарри седлает метлу и взвывает в воздух. Все мысли выветриваются из головы свистом холодного потока, в лицо бьет дождь, попадая в открытый рот – широченная улыбка, символ Поттерского «плевать» на несовершенство погоды, удовольствие он получит в любом случае, что бы то ни было – матч или спортивная репетиция, он выжмет все соки целиком, но никогда не обременит полет на метле плохими ассоциациями. Когда по ощущениям Гарри долетает до точки отсчета, то тут же направляет метлу вниз, удерживая рукоять одной рукой. Набирает разгон, спикируя почти под прямым углом, а замечая боковым зрением бладжер, обхватывает метлу одними бедрами, скрестив лодыжки, наклоняя корпус взад, делая петлю. Со стороны трибун слышаться восхваляющие, визжащие звуки, от чего в животе приятно тянет. Да, он может и так. ‎ ‎Ну. Поттер, а не живот. ‎Не проходит и десяти минут после начала, когда золотой мячик оказывается в руке, вибрируя своими крылышками в ладони, пульсация через перчатку отзывается щекоткой. Приятное чувство победы мешается и с легким огорчением, когда приходится направлять метлу вниз. Иногда Гарри мог намеренно не ловить снитч, дабы больше провести время в воздухе, испытав в командной тренировке разработанные собой же трюки. Получал нагоняй от Анжелины, то видел же – она это для вида. ‎На поле его яростно подхватывает Рон, счастливо крича, не жалея связки, какой же Гарри молодец. Со стороны могло показаться, что Рон стремиться Гарри придушить, и Поттер всегда поражался этому контрасту в своем друге, умении сочетать совершенно разные вещи, которые он так чудесно балансирует во всем себе. Это его качество с каждым новым годом лишь больше проявлялось и приобретало более четкие формы. Рон — настоящее солнце. С каждым годом все жарче. ‎Вся оставшаяся команда подходит и заключает их в круг, обнимая друг друга за плечи. И момент становится таким личным. Это их последний год. Последний год игры в квиддич, последний год в схватках между факультетами, последний год совместной радости за победу… и Гарри знает, что все это понимают. Пускай он и уверен, что никто, как он, квиддичем так больше не живет – момент все равно не перестает окутывать Гарри теплом, защищая от холодной и противной сырой одежды. ‎Но вдруг момент рушится, когда рядом проходят улюлюкающие слизеринцы. ‎На их тренировки они очень часто заглядывали — всегда, если быть более точным. Садились на верхние трибуны с видом оценивающих судей, что-то даже умудрялись друг с другом по делу комментировать – и где только их пустующая черепная коробка набралась ума? Пускай Гарри и знал, что слизеринцы отличаются особым умом, но все же! ‎На этом все плюсы заканчиваются, особенно, когда мимо проходящие шпалы, по своей натуре бледные, патлатые и отвратительные, выкрикивают мерзкую шутку в сторону Кэти. ‎ — А грязная кровь бывает разных категорий, а, Белл? От более свежей до протухшей, к примеру? Наверное, тебе досталась самая ужасная, затормаживающая мозговую деятельность, раз от простейшего бладжера не смогла увернуться... ‎Гарри уже чувствует подходящую к горлу тошноту, пока в висках закипает, как из-под руки у него выворачивается Рон, который даже не собирался дослушивать, а уже просто бросился на них с кулаками. Гарри его в этой мысли поддерживает и тоже начинает выбираться из всей возмущающейся и разгневанной команды, пока... ‎Не происходит это. ‎— Ха-ха, а это неплохо! ‎Голос, смеющийся с шутки. Шипящий, давящий, от которого в одно мгновение зажгло во лбу. Гарри хватает себя за голову от невыносимой разъедающей боли. Вокруг еще слышится крик возмущения, а потом все будто резко замолкают, примерно после того, как Гарри падает на землю. Он понял это лишь тогда, когда боль отдала еще и в задницу, — ну, что ж такое то! — но это было ничто, по сравнению с тем, какая боль была вызвана голосом. Такой Гарри слышит впервые, анализировать его и как-либо охарактеризовать сейчас нет сил и банально условий, Гарри вообще мало сейчас соображает, буквально катаясь по полю от невыносимой, пробившей его пытки. Когда остатки отвратного смеха в голове утихают, и остаются лишь перекаты эхо, напоминающие уходящие от берега волны, предвещающие цунами, Гарри резко отпускает. Голову больше не печет, лоб не горит, он вполне здраво может оценить, насколько чист его пульс и с уверенностью сказать, что может идти не шатаясь. ‎Когда он в облегчении раскидывает руки в стороны и делает глубокий вдох, к нему подлетает Рон, присаживаясь рядом на колени. Легко трясет его за мантию, смотря очень беспокойно и тревожно, что-то бормоча. Или крича? Гарри прищуривается и присматривается к губам друга, пытаясь понять слова. Шепча…? О. Так Гарри оглох. Или что-то вроде, потому что он оглядывается и понимает, что вокруг него собралась уже вся команда, а милая Кэти успела сбегать за мадам Помфри. Но никого из них он не слышит, хотя должен, ведь из-за этого, наверное, должна развиться такая суета. Прикидывая в голове, как бы сейчас вокруг было громко, Гарри даже радуется, что оглох. Или что там с ним? Не так важно, когда мадам Помфри вливает ему в рот какую-то особенно редкую гадость, и фантомная пробка в ушах рассеивается, и вот Гарри уже снова здесь. На широком поле, среди команды Гриффиндора по квиддичу, рядом с любимой метлой, которую Рон зачем-то вложил ему в руку, видимо надеясь, что это поможет. Гарри даже улыбается. Не забыть бы потом подколоть Рона на счет этого перед сном, чтобы ворочался в постели от стыда… Дойти до замка команда предлагает ему помощь, но Гарри отмахивается, выдавливая улыбку. Так что же это все-таки было? Сначала Гарри ставит на то, что это могли быть слишком громкие мысли вслух – но это бред и ересь, потому что никогда бы не стал Гарри смеяться с шутки про грязнокровок! Грязнокровок, понимаете? Осознаете весь масштаб проблемы? Какая-то часть мозга Поттера посмела завибрировать своими фибрами, потому что ей стало крайне смешно от такого отвратительного юмора, да еще и подать голос и суметь сложить буквы в слова. «А это неплохо!» – фу! Да, точно. Голос. Такого Гарри прежде не слышал. Сейчас, когда он не на поле, и не стремится проломить голову руками, а в удобной кровати, и вполне добровольно ломает голову уже над нумерологией, то может оценить всю его звуковую ценность сполна. Отложив учебник, Гарри упирается затылком в стену, погружаясь в воспоминания. Хотя, на самом деле, этого не нужно, ведь голос все еще сидит в самой подкорке. Гарри помнит его тембр и низкий регистр, – глубокую хрипотцу, такая бывает у человека, который давно не разговаривал – сумасшедший восторг и затихающий ядовитый смех. Если уж у Гарри и были предположения, что кто-то мог просто залезть ему в голову и вот так неудачно не сдержаться, то сейчас и этот вариант тоже окунается в бездну. Такого голоса Гарри еще не слышал, услышал бы – запомнил, потому что такие натуры… не забываются. Да и зачем кому-то лезть ему в голову? Там нет ничего особенно важного, кроме, разве что, всех тех трюков на метле, которые он разрабатывал самостоятельно… Кто-то захотел добыть его идеи? Бред! Еще, Гарри мог бы предположить, что ему показалось. И пока что… это самый адекватный и обоснованный вариант. Поэтому да. Он оставляет его. Ему показалось. Гарри не рассказал Рону, что с ним случилось и почему его так дергало – соврал, что просто зажгло в голове. Ну, в принципе, это даже не вранье. Он просто не договорил, вот и все. А еще попросил не рассказывать Гермионе. Бедняга держится на последней нервной клетке, даже не смогла прийти на их с Роном тренировку, которые, обычно, (никогда) не пропускала, прогуливая ее в библиотеке. Рон посмотрел очень печально и потерянно, но все же пообещал. Перед сном Гарри забывает припоминуть Рону ситуацию с поля, проваливаясь в сон. А на следующий день наступает урок ЗОТИ, и вот тогда чемодан начинает поглядывать на Гарри с очень заинтересованным оказаться за тысячи миль отсюда взглядом. Снейпа Гарри ненавидел в любом случае, а когда тот начал преподавать у них два предмета сразу, а значит и в жизни Гарри его стало в два раза больше, то это начало переходить всякие границы. Пускай и объяснял теорию он неплохо, по крайней мере, с большим блеском в глазах, нежели на зельеварении, когда просто отчеканивал палочкой краткие рецепты и съебывал в закат, ой-простите, начинал ходить по кабинету и пилить спины и затылки учеников, то все равно оставался бесячим Северусом Снейпом. Гарри иногда казалось, что его спину и затылок он пилит с особенной яростью. С чего бы это? Неважно. Все это становится неважно, – понимаете масштабы катастрофы два-точка-ноль? Бесячий Снейп становится неважным! – когда Снейп, наконец, отрастил себе что-то покрепче, чтобы у него хватило совести вместо одной теории дать, наконец-то, какое-то средство обороны. Гарри слушает его внимательно, вникает в алгоритм действий, перед глазами всплывают образы примерно того, что у него в итоге должно получиться. Снейп рассказывает о каком-то белом щите, чем-то схожий с патронусом, но не требующий счастливых воспоминаний. Щит взрастает белой дымкой перед тобой и врагом, делая тебя для врага недосягаемым на несколько минут, тем самым давая фору. Ладно. Довольно полезно. Их ставят в пары, Гермиона добровольно и даже как-то с большим энтузиазмом отправляется за столы когтевранцев, c которыми у них был парный урок, и там подходит к Полумне. Гарри поворачивается к Рону – будто у него есть выбор. Будто он хочет его иметь. Рон – идеальный друг и хороший напарник на уроках. С первым он справляется явно лучше, учитывая тот факт, что дни, когда они в паре не взрывали котел на зельеварении, можно сосчитать пальцами одной руки… Сначала пробует Рон – направляет палочку на Гарри и проговаривает заклинание про себя, взмахивает рукой в сторону. Как ни странно, ничего у него не получается. Гарри даже не ухмыляется. Рон пробует еще раз, потом еще, и еще. Пробует сказать заклинание вслух – но из кончика палочки, за место перламутрового света, вытекает крупицами что-то салатовое. Идею они решают больше не испытывать. Когда Рон пробует одиннадцатый раз, а Гарри из чистого интереса начинал считать вслух, уже даже посоветовавшись с Гермионой, у которой, к слову, тоже ничего не получалось, то лишь печально выдохнул и передал эстафету Гарри, посмотрев как-то уж слишком жалко после последней неудачной попытки. И тогда Гарри проделывает все то же самое – направляет палочку Рону в лоб, отойдя на пару крупных шагов назад для безопасности, и уже хочет проговорить в голове заклинание… – Вырисуй в воздухе восьмерку и заклинание не понадобится, пацан. Голос. Тот самый голос, от которого еще вчера Гарри страдальчески вопил, бил себя по голове и рвал волосы, теперь снова остывает в вакууме сознания эхом, вот только сейчас никакого адского жжения до трясучки он не вызывает. Но, что удивляет больше – слова и их смысл Гарри хорошо понимает. Правда, застывает на пару секунд от шока, осознавая, что прошлая теория, в которую он и так слабо верил, теперь точно не может оказаться правдой – ему не показалось. Голос правда не его, а человека, который каким-то образом пробрался в его голову. Что-то на манер паразита. Но, может быть, хотя-бы полезного? И тогда Гарри прижимает язык к нёбу и взмахивает рукой, вырисовав перед собой «восемь». Цифра проявилась белой полупрозрачной дымкой, а потом развернулась в горизонтальное положение и будто затвердела, окрасившись в сияющий жемчуг, превращаясь в большой щит. – На удивление, Поттер справился быстрее всех. Минус десять очков Гриффиндору. За выскочку. Из всех углов кабинета раздались возмущения – и когтевранцы и гриффиндорцы издали протяжный выдох. Видимо, единственное предназначение Снейпа в школе – сближать людей. Как там говорилось? «Общий враг объединяет»? Выходя из кабинета, на него кидаются Рон с Гермионой. – Как это у тебя получилось? – Там же был указан другой жест, откуда ты его узнал? И почему мне не сказал?! – Другой жест? Гарри, что? Ты знал какое-то другое заклинание, которое оказалось действенным? – И не сказал мне! Ну, нам! – Да какая разница, Рон! Гарри не впервые удивляет, хотя, вот конкретно это стоит обговорить потом… главное то, что Снейп зачем-то скрыл от нас настоящее заклинание и выдумал какую-то чушь! – Девка глупости говорит, заклинание то рабочее было. Просто мозгов у вас на такое пока не хватает, не слушай ее, пацан. Слушай меня. – Да послушай же, Гермиона, Гарри явно воду крутит! Мутит… как там по-магловски? – Завязывай шутить, Рон, сейчас дойдем до комнаты и во всем разберемся. – Да, Гермиона, ты как всегда… эй, куда собрался! Когда в цепочку словесной перепалки друзей вклинивается голос, который пока остается для Гарри загадкой во всех аспектах – и в том, как он появился, и в том, как может врываться в мысли Гарри, и в том, а правда ли это голос, или Гарри сходит с ума? – Гарри вдруг теряет всякий смысл их ругани, переставая улавливать смысл слов и вопросов, на которые принялся уж отвечать. И тогда он начинает медленно пятиться назад, а отходя на приличное расстояние, срывается на бег. Сзади его окликает Рон, но Гарри и не думает остановиться, перепрыгивая через ступени, направляясь к мужскому туалету. Вода не поможет вымыть изнутри паразита, сколько ей не плескайся – но Гарри все равно продолжает натирать лицо, чувствуя, как постепенно немеют руки, как жжет щеки, нос и губы. Ледяная вода немного отрезвляет, и тогда Гарри отшатывается на ватных ногах от раковины, прилипая к стене. Не в силах устоять, он скатывается вниз, оседая на полу. Гарри в ужасе – и пока что ему можно вручать кубок за то, что он еще неплохо держится, ограничиваясь лишь тщетными попытками внушить себе, что все это не по-настоящему. И если кто-то правда хочет вручить ему кубок, то им лучше поспешить, потому что Гарри явно еще не долго сможет пробыть в таком состоянии. Уже сейчас в голову закрадывается мысль устроить переполох в замке и бегать по этажам, подняв флаг, крича что-то на манер «Помогите, я с «приветом», не бойтесь, «до свидания» пока никто не гарантировал». – Будь оптимистичнее, зеленые глазки. Я ведь тебе помог. Всякие мысли сразу раздвигаются в стороны, оставляя внутри сплошной вакуум для голоса. Гарри почему-то вдруг успокаивается, но не настолько сильно, чтобы отложить идею с флагом. Когда голос начинает что-то говорить, за секунду «до» в голове Гарри будто появляется расщелина, которая поглощает все его мысли. И все его внимание, ему не подчиненное, переключается на смысл его слов, которые легко удается понять с первого раза. Это невозможно контролировать, Гарри понимает это уже на подсознательном уровне – это система, которая работает на абсолютном автоматизме, и ей ничего не помешает. «Будь оптимистичнее» - голос раздает советы, а? Хорошо. Может быть, оптимистичнее Гарри не станет, но постарается быть чуть рассудительнее. Почему-то Гарри кажется, что контролировать эту систему может голос. Врываться в его мысли, когда захочет, ему явно под силу. Просто в тот первый раз что-то пошло не так, и поэтому так сильно зажгло в голове – будто задели нерв, а если провести аналогию с системой, то, скорее… не тот провод. – Ну? И каков твой вывод? Ха-а… А вот это уже интереснее. Гарри, может быть, и сходит с ума, но не настолько, чтобы не понимать, когда он думает, а когда говорит вслух. И последние его мысли о системе были точно мыслями. Значит, голос может читать его мысли? – Что-то вроде, пацан. Ближе к делу. Не то, чтобы вывод, о котором спрашивал голос ранее, у Гарри есть. Надо еще додумать… – Зачем думать, если можно спросить? Он даст ему сегодня поговорить в голове с самим с собой, а?! Ему разрешено хотя-бы э..! – Нет, пацан. Раз уж знаешь, давай привыкай. Ты так аппетитно злишься, намеренно буду тебя перебивать. Как же это выбеши..! – Не то, чтобы меня сильно это касается. Замол..! – Не-е-а-а… – Закрой свой рот! – Вот так вот. Молодец. И тогда Гарри чувствует, будто голову и мысли что-то покидает. Как будто что-то густое и объемное, находящееся в его голове, вдруг стало водой и просочилось в щель. Он этого добивался? Чтобы Гарри заговорил с ним ртом? Что за придурковатые наклонности! Какое извращение! Значит, голос живет в его голове. Способен входить в «систему» и разговаривать с Поттером, читать его мысли… Фу. Наверное, в голове очень противно. – Не сказал бы. – А? – Не туда думаешь, пацан. Нет у меня такого понятия как «Выходить» и «Заходить» в твою голову. Но могу уходить на задний план твоих мыслей. Быть не ощущаемым. Но и в том и в другом случае я всего тебя слышу. От меня не скроешься. – Что на сче… – А вчера я не смог сдержать контроль над тем, чтобы оставаться не ощущаемым тобой. Твой мозг был в уязвимом положении, сразу после воздуха приспустился на землю, дофамин разыгрался… а потом эта шутка. Не сдержался. В общем, твои мысли всосали меня на твою лобную долю, считай так. И поэтому ты меня услышал. Было больно, а? – усмешка, на которую Гарри недовольно поджимает губы. – А раньше? Раньше я тоже был «уязвим», а шутки слизеринцы пускают каждый такой день. – А раньше меня здесь и не было. – Что? Но голову уже снова окутывает влажным паром, а ощущения такие, будто что-то внутри испарилось. Съебался, значит. А ведь все равно все слышит! Все несколько следующий дней Гарри ведет себя уже менее странно. Ну. Не катается от боли по полю, например, или не использует заклинания, которые до этого ни разу в жизни не встречал, и знать, следовательно, не мог. Но перед Роном и Гермионой все равно нужно было выкрутиться, объясниться. Когда после туалета вечером он пришел в гостиную, где сидели его друзья, то Гарри сообщает им, что ему невероятно плохо, и, нет, к мадам Помфри я не пойду, она снова даст мне ту отвратительную гадость, поэтому я, ребят, пойду, отлежусь, до завтра. И все то время, пока Рон и Гермиона страдальчески сидели над сочинениями по ЗОТИ, потому что: «Те, кто не сдал мне отсчет по заклинанию Щитом, пишут пятьдесят два дюйма пергамента про его теорию», Гарри думал о том, что им сказать. Откуда знает? А Рону нужно было выдумать дополнительную историю, как день тренировки связан и с сегодняшним его вечерним странным поведением, когда он убежал в туалет. Так вот на завтра… Рон и Гермиона не стремятся его допытывать. Когда они все встречаются в гостиной, Рон подзывает его рукой и спрашивает, будет ли сегодня тренировка. Ее, к слову, не было. Гермиона подхватила допрос и аккуратно задала вопрос, нужно ли ему дать списать нумерологию. К слову, этого было не надо. В общем, вели они себя вполне адекватно. Для кого-нибудь другого, кто видит Гарри впервые в жизни, успев перед встречей быстро вычитать какую-то статью про то, как вести себя с очкастым семнадцатилетним парнем, с ума сходящий по погоне за мячом по воздуху! Потому что – Рон, и не вызубривший наизусть расписание, которое составлял весь вечер вместе с Гарри, как с капитаном команды, помогая высчитывать такое время, чтобы всем было удобно? Потому что – Гермиона, и с невинным взглядом дающая списать нумерологию, предлагая первой, готовая всучить пергамент в руку, и это не в его мечтах? Они что-то задумали. Явно задумали. Но как Гарри может к ним подойти и попросить раскрыть карты, когда у самого по карманам спрятано еще пару колод? Конечно, никак. Поэтому он решает тоже играть невинную овечку, принимая участие в их театре. Так что… день не отличается чем-то особенным чисто объективно. Гермиона и Рон продолжают держать лицо, а Гарри старается натянуть улыбку пошире – ну, это уже субъективщина… Так продолжается уже меньше недели, никто из них сознаваться не собирается, и раскрывать Гарри свои вселенские тайны тоже. Значит, у него есть время заняться своим делом. И Гарри решает поговорить с голосом. Точнее… с Голосом. Имя, если оно вообще у него есть, потому что пока что Гарри воспринимает его не иначе, как просто дух, который умеет внедряться в головы чужих людей, и, видимо, побывал не только в голове Гарри… в общем, имя он свое не называет. А еще – больше не отвечает ему, когда Гарри окликает его мысленно, да и все эти дни больше не появлялся на переднем плане его сознания. Гарри его не ощущал, и почему то это не было облегчением. Он пытался сосредоточиться на важных делах, вроде квиддича или подготовке к ЖАБА, но у него не получалось ни на чем концентрироваться, когда он знал, что его всего читают как открытую книгу. И сейчас Гарри не выдерживает, убегая в туалет, выходя за полчаса до отбоя. – Ну? Доволен? Мы остались наедине, – Гарри упирается руками в раковину, смотря себе в глаза чистейшего зеркала. В ту же секунду он ощущает, как в голову проходит клуб густого пара. Ассоциация со струей воды, просачивающейся в щель, перерастает в змею, крадущуюся к своей жертве. Да, учитывая, что голос у Голоса местами странный – иногда он воспроизводит не оправданные длинные шипящие, то его вполне можно принять за змею. – Мне не принципиально, где ты будешь со мной болтать. Это ведь тебе не хочется показаться странным, когда будешь говорить сам с собой. Даже не вопрос. Констатирует факт, сволочь! – Не люблю, когда ругаются. – А мне плевать, что ты там не любишь. – Разве? А если я сейчас уйду? – Проваливай. И тогда из головы снова выползает змея. Гарри выдыхает, но тут же понимает, что только что сделал. Серьезно? Разрешил ему уйти, хотя несся сквозь этажи за разговором? Ну, что за придурок! – Ладно, ладно. Иди сюда. У меня есть разговор, – но все, что встречает Гарри следом – сплошная тишина. Что случилось? Неужели Голос, ехидная язва с прицепом отвратительного юмора, вот так взял и обиделся? Ха, не смешите! – Эй. Я Серьезно. Выходи, – но Гарри начинает чувствовать себя придурком, который пытается разговорить камень, не имя при себе волшебной палочки. Видимо, Голос ничуть не обижен. Видимо, этот идиот решил над Гарри насмехаться, наказывая молчанием! Смешно ему сейчас, наверное, да?! Сидит припеваючи у Гарри в голове, где явно успел навести свои порядки, и вот! Кем бы он там не был, Гарри его ненавидит! В полном молчании и попытках разговорить Голос проходит неделя. И это самая отвратительная неделя, которая когда-либо была в жизни Поттера. Семь дней притворного поведения Рона и Гермионы, которые все еще не собираются объяснять, что происходит, ведут себя с Гарри, как с хрупкой вазой, которую боятся разбить. Все такие из себя осторожные и бережные… А где порицания Гермионы?! Где язвительность Рона?! Где Гаррины друзья?! Семь дней молчит Голос. Гарри сходит с ума от одного только осознания, что он внутри и все знает, читает его мысли, понимает, что Гарри его ждет, но тоже устроил свои игры, издевательски над Гарри смеясь, игнорируя любые его попытки с ним заговорить. Методом простых исчислений Гарри понял, что в связи с молчанием Голоса и хрен знает, каким планом друзей, он не может делать совершенно ни-че-го. Подготовка к ЖАБА в библиотеке становится утомительной и раздражающей скукой, перо выскальзывает из рук, а буквы перестают быть читабельными. Текст куда-то плывет и смазывается, при чем не только тот, что в учебнике – сам Гарри тоже не может нормально писать. А потом обнаруживается самое ужасное. Гарри не может летать. Нет, конечно, не в такой категоричности. В один из дней, вроде, на третий, Гарри решает забыться в ранней индивидуальной тренировке – спасибо Макгонагалл, которая подписала разрешение. Погода стояла более, чем прекрасная – солнце не било в глаза, дождь не намекал о себе ни одной тучей, а ветер был в точности такой, какой должен. Мягкий, не сильно холодный, но отрезвляющий. Выбивающий из головы все мысли. Но этого не произошло, когда Гарри сел на метлу и взвыл в воздух – совершенно никакого отклика того самого умиротворения и спокойствия, никакого привычного расслабления! Гарри даже не стал пробовать добиваться этого результата дальше, просто спикируя вниз и летя на землю, умирая от желания упасть на траву в отчаянии. Для укрепления результата он пробует то же самое и на четвертый день, но уже понимает, что ему ничего не светит, когда в руке оказывается метла. Всегда, когда Поттер брал в руку метлу – происходило чудо, самый настоящий дзен. Сейчас метла ощущается не проводником в райский мир, дарящий внутреннее благословление, а обычным веником, годным только на то, чтобы подметать полы. Но через неделю, когда Гарри пошел в туалет уже по настоящей нужде, появляется Голос. Сначала он – виток густого воздуха, ползучая в ряд мыслей змея. Потом – звук. – Так что там был за вопрос? – Сволочь! – Гарри тут же подбегает к зеркалу и кричит на самого себя, смотря себе в глаза. Но все же, крича совершенно не на себя, и смотря в глаза кое-кому совершенно другому. – Тебе вообще нормально?! Оставить меня на неделю, в полной тишине, уйдя вот так, без совести?! – Ты же прогнал меня. – А в голосе – ни капли сожаления. Лишь усмешка, грязная и подлая. Он явно доволен своей проказой. – Не издевайся. Мне хватило. – Я поду-у-маю… – притворная задумчивость, голос льется сухоцветом. Винное дело горько на вкус. – Ладно, пацан. Выкладывай. –Наверняка ведь знаешь, что я хочу спросить? Чего выжидаешь? – Пока откроешь свой рот и изложишь все сам. И без ругани. Или я был не достаточно очевиден все эти семь дней..? – Что ты вообще такое? Дух, материя? Человек? – Гарри решил не дожидаться конца предупреждения, больше смахивающего на угрозу. – Последнее… есть особое заклинание, помогающее мне сейчас быть здесь. Какое – не скажу. И зачем я это делаю – тоже. Не надейся, пацан. Спать не сможешь, – Голос перебивал мысленную тираду Гарри каждый раз, когда он мысленно задавался тем или иным вопросом, отвечая на него крайне неоднозначно. Вычеркните из мира понятие неоднозначных ответов. Гарри их ненавидит. – Тогда зачем ты вообще сюда явился, спустя семь дней? Знал, какие у меня есть вопросы, и пришел, говоря «Не скажу, не скажу»? Так, что ли? Нравится меня мучить? – Может быть. Это я о последнем, – Голос делает очень сомнительную паузу, растягивая слова на слизеринский манер. Раз он был человеком, да еще и магом, явно учился там. – Но ведь у тебя есть еще вопрос? Сначала Гарри молчит, несколько дезориентировано смотря сквозь себя. Но потом, все же, собирает себя в руки. – Как к тебе обращаться? С минуту Голос молчит. Гарри словно оказывается в своей реальности, из которой его выдернули, вывернув наизнанку. Он снова слышит капли, бьющиеся о камень раковин позади себя, какие-то голоса, эхом доносящиеся с верхних этажей. Он почти забывает, зачем стоит здесь, но Голос отвечает ему. – Реддл. – А имя? – Я прокляну тебя, спроси ты меня об этом еще раз. И тогда Поттер чувствует опустошение. Густой пар испаряется, уходит змея. Значит, Реддл, да? А потом все начинает идти… вполне неплохо. Касаемо Реддла. Рон и Гермиона все так же ведут себя, Гарри поражается, как им хватает выдержки. Зато теперь Гарри снова может хорошо летать, тренировки проходят в то же самое удовольствие. А Реддл… становится довольно напористым. Больше он не ждет, когда Гарри заговорит с ним первым, позвав вслух, теперь он сам дает о себе знать в любой удобный для него момент. Но, так уже видимо получается, что удобный для него момент допытать Гарри – это абсолютно всегда, а удобно ли Гарри отвечать ему – Реддлу совершенно плевать. Его забавят такие ситуации, когда… – Что это? Слизнорт до сих пор учит детей и пребывает в школе? Гарри отвечает ему самым тихим шепотом в руку, что иногда он может заменять Снейпа, а сам учит исключительно младшие курсы. – Снейп? Впервые слышу. А хотя стой, погоди… чего это ты шепотом? Ничего не слышу. Давай нормальным голосом. И много чего еще крайне неудобного. Но, стоит отдать Реддлу должное – хоть какие-то чувства у него, видимо, есть, и разговаривать во время тренировок он себе не позволяет. Вот так наступает и ноябрь, когда у Гриффиндора должен был состояться матч с Когтевраном – но Реддл тоже не пакостил, сидел молчком, не проникая в мысли Гарри. Всегда, перед тем, как должна была начаться тренировка – Реддл уходил на задний план сознания, и Гарри его не ощущал. То же самое он проделал и перед матчем. И тогда Поттер невольно подумал про себя, что, наверное, Реддл тоже когда-то любил квиддич, и поэтому так уважительно относится к тому, чем Гарри так яростно живет. Поэтому вечером, после матча, уйдя в туалет, Гарри задает ему вопрос. Точнее, пытается. – Реддл… – Нет, пацан. Ненавижу квиддич. –… ладно. Гарри заставляет себя ответить быстрее, чем побегут его мысли и Реддл сможет прочитать не самые цензурные слова. Реддл уходит на второй план его сознания впервые за этот месяц, не потому что Гарри занят квиддичем. А потому что… не хочет говорить об этом? Ну как можно не любить говорить о квиддиче? Как можно не любить квиддич?! Ну а в основном – Реддл очень красит его жизнь. Во-первых, продолжает помогать с учебой. Но только на уроках, оставляя домашнее задание только на его плечах. На уроках Реддл становится-таки второй Гермионой, только более едкой и язвительной. Но вот над неудачами Гарри он никогда не смеялся. Мог помолчать, что-то, видимо, проанализировать, а потом помочь. И иногда не всегда прямо – мог дать только намек или подтолкнуть к решению, явно наслаждаясь, как Гарри пытается сопоставить все его подсказки с теорией в учебнике и слепить из этого стоящий «Превосходно» результат. Но это было всегда довольно интересно, потому что Реддл умел формулировать свои подсказки так, что это не было слишком очевидно, но при этом логично и супер… профессионально? Гарри однажды пытался построить догадку о том, что Реддл – бывший учитель, вот только голос у него был слишком молодой, да и манера речи… тоже. Гарри не мог дать ему больше двадцати, а иногда складывалось впечатление, что они ровесники. Это было бы… здорово, наверное. Рон и Гермиона все так же продолжают свой театр, который строится на их странном поведении, а это странное поведение включает в себя обращение с Гарри как с хрупкой фарфоровой куклой. Иногда они задают исключительно странные вопросы. Например, в одно утро в гостинице, когда Гарри проснулся с крайне хорошим настроением, и встретил друзей уже сидящих там, то даже не успел поздороваться, когда они прилипли к нему с этим. Гермиона, только завидев его, почти прокричала: – О, Гарри! В последнее время у тебя такое хорошее настроение… у вас все хорошо, да? – Гермиона! – Рон зашипел на нее, стремясь прикрыть ее рот ладонью. – Она хотела сказать, все ли хорошо у тебя, а? И правда, такое хорошее настроение… Гарри тогда, ошарашенно округлив глаза, кивнул и глупо улыбнулся, уходя в большой зал. И что это за херня? – М-м… какие они не очевидные. И правда, что за херня, пацан? Кто такие «у вас»? Я чего-то не знаю? – Когда Реддл начинает говорить, Гарри забегает за ближайший гобелен, зажимает рот ладонями и говорит блеклым шепотом. Это не впервые, когда ему приходится отбегать за углы или выискивать пустые ближайшие пустые кабинеты, чтобы удовлетворить Реддлово величество. – Сам не знаю. И хватит спрашивать меня об этом так, будто ты обязан следить за моими связями. – Не хочу иметь ничего общего с тем, чтобы наблюдать за твоими зажиманиями с кем-то. – Но ты все еще в моей голове, а? Неужели, добровольно уйдешь, если я зажму какую-нибудь девушку прямо сейчас? – Не посмеешь, – Реддл шипит. Гарри уже привык к тому, что у Реддла есть эта манера, немного продолжать шипящие… но сейчас это почти натуральный язык змеи, смесь чего-то… яростного? Чего-то полегче? Вообще-то, Гарри просто шутил. Никого он зажимать не собирается, тем более просто за тем, чтобы вытравить Реддла из головы. Да, они уживаются вместе уже больше месяца, точнее… пытаются, потому что Гарри, как минимум, все еще почти подпрыгивает, когда Реддл начинает внезапно говорить. «Да не удивляйся ты так, пацан», говоря это так, будто такой карманный голос есть у всех. Но вот не смотря на это, сейчас Реддл звучит очень… как Реддл. Но будто чуть в большей степени. Гарри пока не может подобрать этому слов. Это что-то суровое, слова отливают некоторой ненавистью, но явно не направленную на Гарри! Почему-то в этом он уверен, и он не будет объяснять, почему. Это что-то под кожей. Одновременно с этим голос выражал и что-то боязливое… но, Реддл – и страх? Скорее настороженность. Какое-то… – Чего замолчал, пацан? Присматриваешь кого? – Ну, для тебя я все равно не молчу. Ты все-таки читаешь мои мысли. И тут Реддл уже странно утих. Туман в голове стал гуще, почти давящий, завязывающий лентой глаза. Он начинает говорить снова после короткого мычания, будто принимает Гарри за идиота: – Я не могу читать твои мысли. Мог бы – меня бы здесь не было. – Что? А как же… – Что? Как я мог тогда договаривать фразы за тебя? – Да! Вот даже прямо сейчас! – Глупец. Ты слишком очевиден в своих вопросах, их было легко предугадать. А на счет этого – все еще проще. Наверное, и сам уже понял, что у нас не было больше никаких моментов, когда бы тебе могло так показаться? – Тогда почему говоришь, что тебя бы могло здесь не быть? Если я уже – слишком для тебя очевиден? – А это уже мое дело, пацан. И тогда Реддл снова уходит, змея скользит с ветки дерева. У Гарри странное предчувствие… но сейчас все блекнет, когда живот начинает угрюмо мурчать. Еще несколько дней проходят в полной тишине, так Реддл замолкал, когда о чем-то глубоко задумывался. Потом он приходил и обычно ничего не говорил, но давал понять сквозь поэтичные намеки, что ничего страшного не произошло, и что он снова здесь, рядом, в голове, на переднем плане. Это почему-то успокаивало. Сначала Гарри боялся, что Реддл уходит, потому что он мог его ненароком обидеть, и после первого такого неожиданного ухода старался вести себя с Реддлом помягче. Если их обычное общение состояло из сарказма и подколов в сторону друг друга, общих шуток, или разделенной на пару ехидности, то тогда, боясь, что Реддл мог огорчиться на что-то из этого, Гарри пытался не пропускать подобной речи. Но не прошло и полдня, когда Реддл заметил, что что-то не так. Тогда Гарри знатно досталось, ведь Реддл устроил самую настоящую драму из-за того, что какой-то жалкий Гриффиндорец, кроме квиддича у которого в голове ничего нет, смеет жалеть его. Ох, какое унижение. Но тогда они оба хорошо посмеялись. Точнее, Гарри.. у Реддла будто не было смеха. Он сдерживал и не пропускал его, изо рта вырывались какие-то странные бульканья, заглушаемые смехом самого Гарри. Но в такие моменты в голову била легкая, приятная вибрация. Наверное, это и есть его смех. – Я думаю, тебе все-таки стоит подойти к своим идиотам. Меня уже бесят эти их улыбки, они думают о каком-то бреде. Спроси, что они думают. Если тебе понадобится наругать их за ответ – я помогу. А я уверен, что они будут заслуживать хорошего пинка, – вечером, когда Гарри сидел в гостиной с Роном и Гермионой, уже привычно странными, Реддл появился. И с не самым хорошим советом. Да, наверное, Реддлу, который знает его друзей ну явно не больше двух месяцев, может показаться, что игры уже пора заканчивать, и они правда достойны «пинка». Но точно не Гарри, который знает их семь лет. Будь это что-то серьезное, а именно если бы друзья вдруг стали бы странными после какой-то очень громкой ситуации, то Гарри бы начал беспокоиться и высосал из них всю правду куда быстрее, чем Реддл об этом заикнулся. Но ничего серьезного и громкого не было. О голосе ни Рон, ни Гермиона знать никак не могли – это аксиома. Поэтому они молчат о чем-то… своем. Что-то выдумали, что-то не так поняли. Или так, но Гарри это пока не обязательно знать, потому что он до сих пор этого не знает. В какой-то момент это стало даже забавно, и Гарри кажется, что его два «идиота» тоже получают от своей молчанки какое-то удовольствие. Это идиллия, которая Реддлу непонятна. Теперь, когда Гарри знает, что тот не умеет читать его мысли, впервые становится грустно. Если бы умел – сам бы понял, и не нужно было бы ему все это повторно объяснять! Перекинувшись парой фраз с Роном и Гермионой, на что получил радостные кивки и улыбки, он вышел в коридор, отправившись в туалет. – Эй, куда ты пошел? Твои идиоты, если что, сидели напротив тебя. Очки пора сменить? – Перебор с оскорблениями. Нет, Реддл, я не буду говорить с ним. Они сами все скажут. Признай, что я знаю это лучше тебя. – За эти два дня треснулся головой? Все же упал со своего веника? – Видимо, если я падаю, то страдаешь только ты. Некая компенсация за проживание. Коммунальные услуги, слышал о таком? – Отходим от темы. Что за увиливание? Что за улыбочки? Нравится, когда тебя дурачат? – У меня с ними общая игра. Я скрываю от них тебя, они от меня – что-то свое. Нам вполне весело. – Еще месяц назад ты с этого бесился, пацан. Чем тебя обворожили? Гарри не знает, что влияет на его следующий ответ. Хорошее настроение? Легкая усталость, из-за которой мозг вдруг перестал фильтровать мысли? А может быть, голос Реддла, который вдруг перестал звучать раздражённо и в него просочилась какая-то сладость? Гарри упирается руками в раковину, в которой скоро должны были остаться отпечатки его пальцев. Смотрит в зеркало, себе в глаза. Обращаясь не к себе. Смотря не на себя. – М-м... разве что ты, думаю. Вместо своих порицаний на меня, мог бы лучше что-то рассказывать. У тебя приятный голос. В голове что-то начинает стучать. Пульсация сразу протекла в виски, отдавая приятной томностью, мягким режимом массажа кончиками чужих пальцев. Гарри склоняет голову в плечо, трется щекой о мягкий свитер, связанный миссис Молли. Все тело вдруг окутывает теплым одеялом, от которого хочется провалиться в сон. Если бы Реддл проделывал пока-что-не-пойми-что каждый раз, когда Гарри не мог уснуть, то он уверен – проблем бы больше не возникло. – Что такое, Реддл? Два дня практиковался в доставлении людям удовольствия? Могу высказать свое мнение… – Помолчи. Впервые – сколько этого впервые происходит с того момента, как появился Реддл? – голос звучал робко. Гарри уверен, что здесь нет какого-то подтона, и ему точно не показалось. Реддл робеет, Реддл не знает, что сказать! Это вызывает восторг, от которого Гарри совсем перестает контролировать то, что говорит. – Снова я что-то сделал не так? Ты смущаешься, Реддл? Мне будет очень плохо, если ты снова уйдешь. Какая-то слащавая гадость, которую сам Гарри никогда не считал гадостью, но вот Реддлу она точно такой покажется, вдруг снова вызывает прилив приятной вибрации в висках. Появилось желание зарыться в свои волосы и провести по коже ногтями… интересно, а какие волосы у Реддла? И смог бы Гарри зарыться в них? Позволил бы он это? Это первый раз, когда Гарри задумывается о Реддле, о голосе в голове, как о живом человеке, имеющем тело. И волосы… Наверное, волосы у Реддла жесткие, но ухоженные. Всегда как-нибудь прибраны, изящно уложены. Не то, что волосы Гарри. А лицо… скорее всего, лицо у него красивое, точенное… – Перестань... думать что думаешь. Ты странно меня сжимаешь, мне не нравится. – Прямо-таки не нравится, Ре-еддл? – Гарри все еще ничего не может поделать с тем, что голос Реддла перебьет любые его потоки мыслей. Да и не хочет, на самом деле, что-то делать. Тянуть гласные его имени Гарри определенно нравится. Продолжит так делать. Так вот, о лице. Его бы Гарри, будь такая возможность, сжал бы в ладони и повертел туда-сюда, в разные стороны, чтобы осмотреть каждый его угол. Линия челюсти наверняка такая тонкая и острая, что можно порезаться. Глаза с прищуром, внимательные и проницательные, с красивым разрезом. А губы, наверное, такие тонкие и бледные, что при широкой улыбке их почти не видно. А губы… а губы у Реддла… – Я.. я говорю… перестань. Устроил печку, я сейчас умру… о чем ты там думаешь, придурок? Завязывай, иначе я расплавлюсь... Этого хочешь, п-пацан? Расплавится…? Если бы Гарри было жарко, он бы снял одежду. А если бы Реддл снял одежду? Интересно, какое у него тело… Наверное, он… – А-ах! В голове раздается раскатистый протяжный стон. Почему-то именно он приводит Гарри в себя, прошлые фантазии о Реддле без одежды улетучиваются, а вместо них приходит беспокойство. За Реддла – беспокойство. Что он сделал? Реддл говорил о том, что ему жарко… но от чего? Что мог Гарри такого подумать..? – Реддл? Все в порядке? – Гарри даже не пытается скрывать своей тревоги. Не хочет скрывать. То, что он переживает за Реддла, должно стать всеобщим фактом. Самая искренняя истина. – О чем ты думал? – голос уже не выражает той интонации, которую Реддл допустил. Следа от натурального стона будто и не осталось, вот только Гарри не может перестать о нем думать. Но сначала – ответ. – О… – и тут вдруг до Гарри доходит, что он собрался рассказать. Ничего не скрывать от Реддла вошло в привычку, слова лились механически, Гарри даже не пытался их останавливать. Но сейчас, когда ответом должно быть что-то на манер «Я представлял тебя без одежды, Реддл, правда, немного не успел додумать. Хочешь, продолжу?», то Гарри терпит желание завязать язык в крепкий узел. Реддл точно такого не оценит! – Не знаю. Не помню. Гарри не хочет врать. Но это становится чем-то необходимым наравне с кислородом, который сейчас Поттер пытался вдыхать как можно менее судорожней. – Не смей врать. Что угодно, кроме умалчивания и вранья, Поттер. – Реддл впервые зовет Гарри не «пацан», или, еще из любимого «зеленые глазки». Это даже не имя, но Гарри не может объяснить, почему колени вдруг подкашиваются, а несчастная раковина начинает трещать под сильной хваткой. – Хорошо. Пока что я не могу рассказать тебе это, – приходится почти цедить сквозь зубы, чтобы не выпустить изо рта язык, который стремится облизать пересохшие губы. – Почему? – Реддл снова звучит ново. На этот раз Гарри уловил нетерпение. Он представил себе Реддла, высокую фигуру с уложенными волосами, склоняющего голову к плечу, округляющего глаза в ожидании ответа. Он хоть понимает, как возбуждающе звучит? – Потому что… пока не разобрался сам. Слушай, когда ты говорил, что, даже заходя на задний план моих мыслей, слышишь меня всего, что ты имел ввиду? Ты ведь не умеешь читать мысли? – попытка перевести тему, на которую Гарри не рассчитывает и ждет следующих порицаний. Но Реддл ведется. – Я имел ввиду, что чувствую твое настроение. Твои мысли, намерения, слова, вылетающие из твоего рта – все это я могу предугадать просто потому, что ощущаю его. Настроение… настрой. – Хорошо. Тогда… какое твое предположение на счет того, что произошло сейчас? – Не знаю. Что-то новое, и для тебя тоже. Ты такого еще не ощущал. По крайней мере, пока я не появился здесь. – Ладно… – Поговорим завтра, пацан. Время. Из головы выползает змея. Да… время отбоя. Так что же это все-таки было? Такой же вопрос Гарри задавал себе, когда Реддл только дал о себе знать. Все вдруг начало крутиться вокруг него, и больше в этом удивляет, что Гарри все совершенно устраивает. Весь день, пока Реддл сидит и отмалчивается, не появляясь на переднем плане, Гарри понимает, что… не может избавиться от того, чтобы перестать думать о Реддле, как о вполне живом, физически ощущаемом человеке. Реддл десять раз уже подтвердил, что он человек, осталось только подтянуть его за лямки и спросить напрямую, чтобы больше не тяготиться – Гарри сделает это сегодня. Но не в этом суть. Гарри начинает представлять Реддла. Он определил для себя, что Реддл точно высокий – иногда его голос мог срываться на фальцет, что было довольно забавно, учитывая, что это не подлежит всему тому образу, который Реддл вокруг Поттера крутит. Волосы красиво уложены, в какие-нибудь красивые завитки. Что, если эти волосы будут мокрыми? Какой они достигают длины, мешают ли глазам? Гарри вдруг поимел желание провести по этим волосам рукой, что и делает в жизни, вознося ладонь вверх, к потолку, пропуская через пальцы воздух. Через эти пальцы он мог пропускать пряди. Точно не белые – почему-то в голове совсем не укладывается, что Реддл может быть блондином. Может быть, темный каштан, так, чтобы отливал закатным солнцем, или даже совсем черные, как у самого Гарри. Почему бы и нет? Это тоже ему подходит. И лицо, и тело Реддла были бы угловатыми, острыми. Четкие черты, как скульптура. Очень… привлекательная, наверное. Нет. Крайне привлекательная. Правда характер Реддла далеко не сахар, впрочем, полностью соответствует его телу, такой же острый и колкий, пожалуй. Но и Гарри тоже не подарок, он уверен, что, будь Реддл прямо здесь и сейчас человеком, они бы вполне подружились. Или, правильнее сказать, спелись… Гарри не знает, в какую категорию их взаимоотношения можно определить сейчас, но они явно не друзья. Да и вообще начало их общения было довольно неопределенным, как минимум потому, что это общение началось против воли Гарри. Но сейчас его все устраивает и жаловаться он ни на что не собирается. Да, Реддл иногда бывает несгибаемее стали, но сквозь эту тернистость даже интересно пробираться, промалывая путь руками. И сегодня Поттер сделает еще один рывок, спросив его о том, как он учился в Хогвартсе. Но к вечеру Реддл так и не объявляется. Ладно, наверное, на этот раз он задумался слишком глубоко. Но он всегда выполнял свои обещания, и вчера он сказал, что они поговорят сегодня… У Гарри много вопросов, а сегодня последний выходной! А внутри будто совершенное опустошение. Ну, не может же он быть зависимым от Реддла, змея в голове, который не пойми откуда взялся, а сейчас куда-то вдруг пропал? Ну, или не пропал, Гарри просто драматизирует. Не важно, потому что Гарри правда расстроен из-за того, что Реддл вдруг не сдержал своего обещания, Гарри по нему натурально скучает. И это странно – скучать по такому человеку. Гарри никогда не забывал, что Реддл насмехался над грязнокровками. И это бы должно отталкивать, но сейчас Поттер даже на это на морщится. Если так посмотреть, то у Реддла эта оплошность была всего раз, в самом начале. Потом все это просто испарилось. Реддл мог проявлять какое-то пренебрежение к окружению Гарри, когда поселился на его переднем плане мыслей, но потом и это начало медленно рассасываться. Будто Реддлу стало просто плевать. Но это уже лучше, чем ненависть и пренебрежение, да? Наверное, да. Гарри засыпает в тишине, если не считать пожелания о доброй ночи от Рона. А на следующий день… тоже ничего. Реддла как ветром сдуло, спросонья Гарри не чувствует проникающий в голову густой дым, его не приводит в чувство бодрый голос. Интересно, Реддлу вообще нужен сон? Они с Роном встречают Гермиону в гостиной, откуда идут на завтрак в большой зал. А в большом зале… Гарри видит незнакомое лицо. Взгляд падает на стол слизеринцев, которым озвучивали очки, и там, между плечами, окутанных в зеленые мантии, Гарри видит бледное, точеное лицо. И все бы ничего, вот только на момент, когда Поттер успел его заметить, человек уже смотрел на него. Внимательно, пристально. Кто это? – Кто это? – Гарри толкает Рона локтем, продолжая смотреть на незнакомца. – Э-э… – Рон тянет ответ, пытается, видимо, вспомнить. – По-моему, это тот выскочка, который везде числиться обаятельным слизеринцем, у которого все оценки «Превосходно». Не знаю, Гарри, я слизеринцами в принципе не сильно интересуюсь. – А он, по-моему, тобой заинтересован, Гарри, – подключается Гермиона, хватая Гарри за край рукава. – Почему он смотрит на тебя? – Он все время был здесь? – Ну, да? Все семь лет, Гарри. «Приличный мальчик слизеринец» – помнишь же? – Не очень… – Гарри почти не слышит, что говорят люди вокруг, потому что в ушах начинает нарастать какой-то белый шум. Приличный мальчик со слизерина хлопает длинными ресницами и клонит голову вбок. Что-то не так. Его точно здесь не было. Приличный мальчик со слизерина – это же сенсация, как Гарри мог бы о ней не слышать? По всем «Превосходно»? И Гермиона не проклевала всему Хогвартсу мозги? – Я… отойду, скоро буду… И Гарри отводит взгляд, вставая с места и направляясь к выходу. Но приличный мальчик со слизерина все равно продолжает смотреть, и это Гарри чувствует затылком. В какой-то момент шаг перерастает в бег, и Гарри оказывается в туалете в считанные секунды. У зеркала он жмет скрипучую раковину и смотрит на себя. Не на себя. Но есть ли там сейчас, на кого смотреть? – Реддл. Реддл. Реддл, Реддл, Реддл. Реддл! – крик, Гарри знает, что бесполезный. И хочет, чтобы он был таковым. Не хочет, чтобы Реддл звучал только в его голове. Не хочет, чтобы ему пришлось подбирать нужное место и нужное место, чтобы заговорить с ним. Как он сделал это – не важно. Не сейчас. Главное, что бы… – Не обязательно кричать, пацан. Гарри оборачивается и упирается спиной в раковину от непонятного испуга, но скорее удивления, смотря в место, откуда доносится такое знакомое «пацан». Гарри бы послушал, как звучит вживую от Реддла «зеленые глазки». Или… Поттер, например… Гарри уверен, что это он, и других доказательств не нужно, когда Реддл открывает рот и позволяет от туда литься словам. Голос, тембр. Это все его. – Я думал, тебе понадобится больше времени, чтобы догадаться… как? – на бледных, тонких губах, таких, которые представлял себе Гарри, играет небольшая улыбка. Как же она ему идет. – Ты выглядишь в точности так, как я представлял. – И это – самая легкая правда в жизни Гарри. – А ты меня представлял? – Реддл складывает руки на груди и с наигранным удивлением начинает делать медленные шаги в сторону Поттера. Он не выглядит злым или недовольным этой информацией, а ведь Гарри представлял себе совсем иное. В ответ на свою мысль Гарри улыбается, откидывая голову чуть назад. Да, Реддл высокий. Наверное, даже выше, чем думалось… – Момент был. Вчера вечером, когда ты очень бессовестно бросил меня, пообещав вернуться. – Настолько сильно хотел поговорить? – блики глубоких карих глаз дергаются, Реддл щурится, что делает их лисьими. В моменте Гарри кажется, что яблоко отливает красным, всем видом Реддл показывает, что заинтересован. Хотя, в чем? Нужно ли готовиться Поттеру к тому, что с него потребуют подробного пересказа вчерашнего дня? – И о чем же? И тут он оказывается слишком близко. Между ними меньше метра, Реддл распрямил плечи и выглядел теперь выглядел очень величественно. И требовательно. Гарри раскрывает рот, чтобы ответить, но не может. Понимает, что не может, когда внимание плавно и каверзно переключается на одного только Реддла, на его вид, облик, силуэт. У Гарри есть небольшое оправдание – он все еще в шоке. Поттер ему чуть выше плеча, но явно будет покрепче. Еще одна догадка оказалась правдой. Реддл, пускай на нем три слоя одежды, выглядит очень утонченным, худым. Внутри колит желание его откормить. Внутри колит желание под эту одежду заглянуть. Чтобы убедиться – правда ли там все такое угловатое и острое? – Например, о твоей учебе. Засыпал вчера с рассуждениями о том, на каком бы факультете ты мог учиться… впрочем, не удивлен. Слизерин тебе чудесно идет. И зеленый цвет – тоже. – Гарри тянется рукой к шарфу Реддла, что свисает с его плеч. На это Реддл будто ведет плечом в сторону, но застывает, продолжая смотреть в глаза. Это не страх… что-то другое. Не привычно? Поттер гладит пальцами по зеленым линиям, и вдруг замечает, что Реддл меняется в лице. Вместо лисьего прищура приходит какое-то недовольство, схожее с грустью или разочарованием. Глаза забавно округляются, и Гарри уже хочет спросить, что не так, но Реддл перебивает его. – Говоришь такие речи, но при этом утверждаешь, что единственное, о чем ты хотел поговорить – это про мою учебу? – Нет, много чего еще… – Расспросить меня про школу? Узнать все мои секреты? Точно не хочешь подумать получше прежде, чем открыть рот? – А у нас есть столько времени? Не хочешь сказать прямо? – Гарри не знает, как сдержать улыбку и этот непривычный ему тон, походящий на дешевый флирт. Стоп, что? – То есть до сих пор не знаешь, почему ты меня чуть не испек? Или придуриваешься? Я надеюсь, что второе, чтобы не портить вполне неплохие впечатления о качестве твоих мозгов. В какой момент голос Реддла начал звучать так властно и вынуждая – Гарри не знает. Но точно знает, что это заставляет его чувствовать себя так же, как тогда, когда пытался вообразить себе Реддла без одежды. В горле пересыхает, а спину приятно покрывает мурашками, из-за чего Гарри выгибается. Сжимается грудь, из легкий вылетает низкий выдох и оседает на губах. Зрачки Реддла на это сладко темнеют. Ха-а… это довольно смешно, если не учитывать, что Гарри даже при сильном желании не сможет выдавить из себя ничего больше, кроме как одни такие выдохи. Неужели, Реддл требует с него…? – Хочешь, чтобы я воплотил твои желания в жизнь? – голос сам собой переходит на шепот, Гарри кажется, что тусклая лампочка света меркнет, будто по чьей-то просьбе требует оставить их в полной темноте. – Только не надо сейчас говорить, что это были только мои желания. Шепот Реддла звучит удушливо, хрипло, крайне возбуждающе. Хорошо, Гарри принимает это слово – возбуждающе. Реддл возбуждает. И он это, по всей видимости, знает. Потому что в ответ на то, как Гарри вцепляется рукой ему в волосы и тянет на себя, впиваясь тому в губы, Реддл отвечает без единого сомнения в действиях. Упирается руками в раковину, зажимая и заставляя почти сесть на нее, откинув голову к зеркалу, поддается вперед и пытается сминать губы Гарри, повторяя его действия. Так он не умеет? Гарри подавляет смешок, но все равно улыбается, растрепав волосы Реддла двумя руками, как хотел еще вчера вечером, в фантазиях – обрамляет руками острые скулы, поглаживая пальцами аккуратные уши. Реддл на улыбку лишь серьезничает, стараясь придать действиям уверенности: лезет Гарри под мантию, оглаживая его тело поверх футболки, на что Поттер уже не может сдержать смешка, разрывая поцелуй. – Что не так? Реддл выглядит до ужаса непривычно – Гарри приходится вжаться с стену, чтобы получше рассмотреть свою работу. Растрепанные волосы мягкими волнами теперь падают лицо. Покусанные губы больше не бледные, а чуть припухшие, с оттенком алого. Да, так ему определенно идет. – Все хорошо… будь смелее, – Гарри обхватывает запястья Реддла и ведет их под футболку, кладя на поясницу. Бледные щеки покрываются ядовитым румянцем. Смущение невероятно Реддла красит. Он не говорит ни слова, покорно притягивая Гарри ближе, слегка сжимая бока. Реддл тянется за поцелуем не навязчиво, но в отличие от него Поттер менее терпелив, и поэтому он снова в них врезается, на что получает сдавленное мычание. Вообще-то целоваться Поттер умеет, и это просто факт. Джинни ему не нравилась, но помимо нее были еще девушки, которые так или иначе Гарри привлекали. И некоторые из них были довольно… экспериментальны. Гарри невольно царапает Реддлу шею, когда пытается притянуть его еще ближе. Находя себя в неудобном положении, приходится заново разрывать поцелуй, на что Реддл недовольно что-то восклицает, но не успевает, потому что Гарри хватает его за локоть и разворачивает к стене, прижимая. Снова целует, но на этот раз, пользуясь тем, что от вздоха Реддл раскрыл рот, проникает внутрь языком. На это Поттер получает довольный стон, вырывающийся из чужой глотки, похожий на тот, который издал Реддл, когда еще был в его голове. Поцелуй выходит быстрым и лихорадочным, Реддлу требуется больше секундных передышек, которые Гарри ему с большим удовольствием дает, наслаждаясь его немного потерянным видом, но очень громко говорящими глазами, выражающими жажду и абсолютный голод. Реддл цепляется на волосы, одежду и за то, что под одеждой, всячески пытаясь вжаться больше, хотя Гарри и так уже вжался в него грудной клеткой. Надо найти место поудобнее. И почище… Реддл почти скулит, когда Гарри отодвигается от него, приколачивая к стене. – У нас сейчас свободна гостиная… – Где угодно, только не гостиная Гриффиндора. – Тогда ваша? Реддл дышит прерывисто, грудная клетка быстро поднимается-опускается. Он отводит взгляд и смотрит в сторону выхода. Сглатывает, Гарри не в силах оторвать взгляд от скачущего кадыка. Появилось желание его прикусить. – Тогда наша. Гарри хватило бы и простого кивка, чтобы увести Реддла подальше от постороннего мира и доставить ему столько удовольствия, сколько тому будет угодно. От охрипшего низкого голоса, звучащего незнакомо мягко, Гарри сам судорожно выдыхает, и только потом берет Реддла за руку, ведя за собой. Можно попробовать поднять его на руки, Гарри бы хотел донести самым лучшим образом, уложить на огромную мягкую постель и засыпать того всей той нежностью, которую при себе имеет. Дома у Гарри есть большая кровать, родители бы точно поняли, приведи он в дом такого слизеринца… спальни что Гриффиндора, что Слизерина, похвастаться роскошью не могут. А Реддлу бы подошла роскошь. Величество… корона? Реддл проходит вперед, оставляя Гарри у двери, вытягивает палочку из кармана мантии и закрывает ее. Стоя спиной к Поттеру, он торопливо стягивает мантию. Черная ткань скользит по широким плечам, падает на пол. За ней – стянутый через вверх темно-зеленый свитер. Когда Реддл принимается расстегивать пуговицы, то он поворачивается, тут же останавливаясь. Гарри до сих пор стоял истуканом, боясь пошевелиться, сам не понимая, почему. Он бы сгреб Реддла в охапку, повалил на одну из коек и сделал бы все, о чем мог фантазировать минутами ранее. Но руки сковывает цепями неуверенности. Ему нужно дозволение. «Просто скажи да и я поспею за тобой псом» – Где же твоя былая уверенность, а? Кто вжимал меня в плитку меньше пяти минут назад? – насмехается, а ведь у самого пальцы краснеют и дрожат – Гарри даже отсюда видно. Он подходит к Реддлу совсем аккуратно, будто боясь спугнуть. На него смотрят в ответ очень презрительно – не хочет, чтобы с ним нянчились. Не хочет казаться тем, кому это нужно. Гарри знает, что ему это нужно. Руки оказываются на оголенных плечах, скользят вниз, вместе с тем стягивая распахнутую рубашку. Кожа у Реддла бледная, тонкая и хрупкая. Наверное, если попытаться оставить на каком-нибудь участке засос – то тут же покраснеет, долго не сойдет… А еще Реддл весь холодный – стоило теплым рукам Гарри чуть дотронуться, как изо рта вырвался сдержанный стон, который Реддл поспешил смазать, закусив губу. Поттер подтягивается вверх, накрывая их своими. Поцелуй получается медленный, мягкий и глубокий – отвлекающий маневр, пока Гарри аккуратно наступает, укладывая Реддла на кровать. Тот забирается на нее целиком, откидывая голову на кровать. Гарри нависает, пару секунд любуется им – хлопок черных волос на белом покрывале притягивали, в них хотелось зарыться носом, глубоко вдохнуть запах. – Ты красивый. Вылетает само собой, как данность. Суть всего Гарри сейчас – венчать Реддла красивым, боготворить. Щеки у него вновь превосходно краснеют и Гарри начинает с них – обхватывает лицо Реддла руками и подставляет под губы. Спускается ниже, обводит языком линию челюсти, на что получает сладкий короткий стон. Останавливается на шее, принимаясь ту покрывать легкими укусами, немного оттягивая кожу, тут же зализывая и зацеловывая. Красные пятная уходили на острые выпирающие ключицы, которые Гарри обласкал пальцами. Реддл выгибался вслед каждому касанию, вместе с этим издавая самые разные стоны. Низкие и длинные, кружащие Гарри голову, короткие и резкие, которые Реддл стремился всем способами прервать, и хотелось заставить его ни за что так больше не делать, но сейчас были дела куда более важные. Интересные. Реддл подставлялся под губы Гарри, прогибая спину, сжимая руками одеяло. Так Гарри доходит до низа живота, держась за ремень низко посаженных брюк, когда Реддл вдруг под ним напрягается, грубо хватает за волосы и тянет на себя. – Хватит ребячества. Мы здесь не за тем, чтобы ты меня всего в синяках оставил своей Гриффиндорской звериной натурой. Раздевайся. Реддл пытается вылезти из под Гарри сам, видимо, чтобы принять сидячее положение, хватается за его плечи и ищет в них опоры, но Поттер шутливо увиливает, кусая его за изящный изгиб талии. Реддл шипит, бросая прошлую идею, и принимается стягивать с себя все оставшееся, требуя того же и от Гарри, смотря на его одежду с крайним презрением. Имела бы одежда эмоции – заплакала бы. Мантия, рубашка, брюки и белье Гарри – все оказывается на полу. Реддл осматривает его очень внимательно и это вызывает легкий дискомфорт, и Гарри бы мог выразиться, что под этим проницательными глазами чувствует себя голым, вот только он уже голый. — Я бы с удовольствием продолжил тебя рассматривать… но еще больше я хочу тебя обратно здесь, - Реддл указывает пальцем на расцветший алым бутоном укус на животе. Гарри сглатывает, чувствует, как начинают предательски гореть уши. Хотя, гореть начинает и низ собственного живота, и член, успевший опасть после той ярой атаки в туалете, а все просто потому, что Реддл так легко намекает на его привлекательность. С удовольствием бы разглядывал тело…? Гарри видел себя в зеркале – загорелая кожа, нескончаемые ушибы и шрамы, сухость мышц. Все заслуги квиддича. Реддл же был совершенством, с тонкими чертами и без изъянов, а худоба ему безумно шла. Гарри забавит то, как они в этом расходятся – он, в свою очередь, не слишком делен в словах, максимум, на что его хватило, это сказать Реддлу о том, какой он красивый. Реддлу же не доставляет проблем обсыпать Гарри похвалой. Пока Поттер выцеловывал ему грудь, изо рта Реддла легко вырывалось всякое «молодец», или «да, продолжай». На это Гарри реагировал очень не соответствующе, приходилось прерываться, чтобы перевести дух. Но при этом сладкая словесная сентиментальность – это единственное, чем Реддл мог хвастнуть. Когда дело доходило до действий, он расплывался лужей, обмякая в руках Гарри почти как тряпичная кукла. Но оставаясь все таким же сильным и ехидным, исключительно прекрасным. Гарри никогда не побеждал его в разговорной борьбе. Впрочем, Реддл легко решает его проблему – дотягивается до своей мантии и достает оттуда палочку, взмахивает ей в сторону окна. Шторы запахиваются, глаза обволакивает темнота. Реддл тянется вперед, Гарри подхватывает его за ребра, снова кладя на кровать, глубоко целует. Прикусывает кадык, как хотел еще гораздо раньше. Реддл пробует укусить себя за палец, чтобы сдержать вырывающиеся из него звуки, но Гарри смахивает его ладонь своей. Наседает над Реддлом и сгребает его запястья, прижимая над головой, и смотрит на него – ни капли не сопротивляющегося, запыхавшегося, явно удовлетворенного. Значит, нравится, когда так? Второй рукой Гарри закидывает ноги Реддла к себе на бедра. Берет его палочку, которую он все еще держал в руках. – Акцио, галстук. Из под вихря одежды вылетает зеленая ткань, которую Поттер подхватывает в воздухе. Дальше – дело ювелирное, с кропотливыми задачами Гарри всегда не справлялся на «Превосходно». Перевязать Реддлу руки, пока тот с приоткрытым ртом и явным удивлением наблюдает за процессом, оказывается не так просто, потому что Гарри желал получить аккуратный узел, но получилось то, что не тянуло даже на «Т». Во всяком случае, пошевелить Реддл ими не мог, но Гарри все равно позаботился, чтобы ему ничего не пережимало. – Нужна какая-нибудь смазка… – Гарри выдыхает Реддлу на ухо, параллельно оглаживая гладкие длинные ноги. Если быть совсем откровенным – то весь опыт Гарри заканчивается на поцелуях, которые он практиковал с девушками. Как и сколько стоит возиться с растяжкой мужской задницы, он не имел ни малейшего понятия. Конечно, были какие-то базовые и вполне логичные представления о том, как это должно происходить. Все-таки, Поттер осознает, что что-то да знает, прокручивая мысли в голове. Интересно, откуда? Может быть, та книга Рона, которую он подарил ему на шестнадцатилетние…? Во-первых, Реддлу точно не должно быть больно, и для этого Поттер вылезет из кожи вон, но не допустит этого. Во-вторых, использовать нужно минимум четыре пальца, особенно, если учитывать Гаррин… размер. Не на его член ли Реддл так косился? Ну, и в-третьих – смазка. Таким Гарри никогда не обзаводился, а что уж говорить про Реддла, который робеет перед тем, чтобы поцеловать Поттера первым. Но вот только… – В ящике, – Реддл указывает на шкаф над собой разогнувшимся пальцем. – Первый. Возьми сам, у меня тут небольшая проблема. И невинно демонстрирует связанные руки. Ха. Гарри тянется к ящику и достает от туда небольшую стеклянную баночку, наполненную густой прозрачной жидкостью, усмехается, переводя взгляд обратно на Реддла. – Так ты знал, что я тебя сюда приведу? А если бы решил нагнуть тебя над раковиной, заставляя смотреть на свое отражение в зеркало? – Не стал бы, – Реддл клонит голову вбок, уверенный в своей правоте. Гарри ему не перечит: все так. – А теперь займись чем-то получше, чем вилять языком. И Реддл раздвигает в стороны ноги, отбрасывая голову назад, открывая вид на искусанную шею. Гарри судорожно выдыхает, но заставляет себя отвести взгляд и открыть склянку, вбирая на ладонь побольше смазки. Подставляя первый палец ко входу, Поттер внимательно следит за реакциями Реддла. Он не до конца уверен, что тот будет говорить ему о том, что ему может быть больно или неприятно, поэтому отслеживать все изменения его лица – лучший вариант. Или Гарри нашел себе еще одно оправдание, чтобы на это восхитительное лицо пялиться. Когда первый палец входит по две фаланги, у Реддла дергается член, начиная наливаться кровью – видимо, его не так легко возбудить. Грудь медленно поднималась и опускалась, и Гарри решил завлекать Реддла чем-то поприятнее, прильнув к твердым соскам губами, это он тоже где-то вычитал. Тихий стон – палец входит до конца. Продолжая в таком же темпе, Поттер целует Реддла везде, до куда может дотянуться – уши, которые оказываются очень чувствительными, но не настолько, как кадык и челюсть, которым Гарри уделает особое внимание. Ключицы и плечи, на которых мгновенно рассыпаются бордовые звезды. Вжимается в припухшие губы, когда второй палец оказывается полностью внутри. В поцелуй рвется гортанный стон Реддла, он выгибает позвоночник и обхватает Поттера за шею связанными руками. Гарри раздвигает пальцы на манер ножниц, чередуя нежные толчки с более резкими и грубыми; щупал почву, что нравится Реддлу больше. На вторые он отзывался более громко. Во всех смыслах. Третий палец входит с сопровождающим его звуком хлюпающей смазки, которая обильно стекала на постель, пачкая Реддловы ягодицы, на что он недовольно промычал. Свободной рукой Гарри перебирал черные волосы, убирая их с лица, зачесывая назад. Так Реддлу тоже было безумно хорошо. Звонкий поцелуй пришелся ему в лоб. Когда в Реддле было четыре пальца, тот уже почти не мог сдерживать стоны. Особенно, когда Гарри попадал по какому-то определенному месту внутри. В первый такой раз Реддла всего прошибло, неожиданно для самого Гарри тот громко и низко простонал, что-то проскулил в плечо Поттера сразу после, беспомощно мыча, царапая ему вместе с тем лопатки. – Здесь? Хорошо здесь? – и Гарри вгоняет пальцы обратно, целенаправленно бьет по чувствительному месту внутри, на что Реддл вновь реагирует так же ахиренно, срывая голос в длинном высоком стоне. – Вынимай… пальцы. Иначе я так и кончу. Гарри рычит ему в висок, приподнимает подбородок Реддла и сжимает щеки с силой, сразу проникая внутрь языком, мокро и жарко целуя. Вытаскивает пальцы, а потом одним движением развязывает узел галстука. Отцепиться от Реддла удается не так легко, но все же Гарри приковывает его к матрасу. – Хочешь так или развернешься на живот? Гарри не узнает собственный голос – сбивчивый, с глубокой хрипотцой, но при этом незнакомо нежный. Конечно же, он дает Реддлу выбор, но, честно признаться, Поттер бы с большим удовольствием расцеловал его спину. Рассмотрел каждый участок всего его тела. Реддл внимательно в него всматривается, зрачки, которые секундой ранее было чернее мглы и шире черной дыры, сужаются, а взгляд бьет задумчивостью. Он усмехается, из треснутой ранки вытекает капля крови. Гарри хочет ее слизать, но Реддл кладет ему на рот ладонь, отодвигая от себя обратно. Поттер почти хнычет, но Реддл успокаивает его раньше, чем он успел бы сделать это вслух: – Раз ты так хочешь. И начинает переворачиваться, упираясь локтями в подушку. – Нет, нет, я хочу знать, чего хочешь ты. Гарри обхватывает тонкие бедра и тянет к себе, стараясь придать всему своему виду серьезности. На это Реддл только фыркает. – А я бы и не слушал тебя, если бы не хотел сам. И тогда перед Гарри открывается восхитительный вид. Реддл разворачивается и встает в коленно-локтевую, трется грудью об одеяло, параллельно виляя бедрами. Как-бы ненавязчиво. Гарри стоит сзади и, как и хотел, рассматривает каждую часть точеного, вырезанного из мрамора тела. Тонкая шея, плавно переходящие в острые лопатки – где твои потерянные крылья, Реддл? – поясница, которая с такого ракурса кажется еще более узкой. Гарри может обхватить ее руками и ему не понадобиться для этого напрягаться. Тем временем Реддл поддается назад и трется худощавой задницей о его стоящий колом член. Как-бы ненавязчиво. И тогда Гарри сжимает кожу бледных ягодиц пальцами, слабо тянет на себя, слыша довольное мурчание Чеширского Кота. Берет в руку сочащийся естественной смазкой член и смазывает его дополнительной порцией той, что в банке, и приставляет к покрасневшему кольцу мышц, упираясь головкой. Найдя неплохую опору в Реддловой талии, Поттер принимается медленно входить. Стон, оседающий на мягком одеяле, сносит крышу, и Гарри движет бедрами вперед. Не входит даже на половину, дает Реддлу привыкнуть, начиная входить и выходить на ту длину, которая пока может свободно двигаться. Несмотря на хорошую растяжку, внутри все равно пиздецки узко – Гарри материться себе под нос, при этом каждый выход дается ему лишь стоном. Стоны Реддла нарастают, становятся менее сдержанными и более громкими. Когда член входит на половину и Гарри хочет снова его вытащить, Реддл оглядывается через плечо и по губам Поттер читает немое «нет», которое перерастает в очередной сип, когда Гарри его слушается и продолжает двигаться вперед. Сразу после этого он задевает то самое чувствительное место внутри, из-за чего Реддл раскрывает рот в немом крике, а тело поддается в дрожь. Упирается лбом в подушку, заглушая громкий и несдержанный стон, за которым следует ряд еще каких-то крайне возбуждающих звуков, от которых у Гарри темнеет в глазах. Он отстраняется и вгоняет член еще раз, стараясь попасть в ту же самую точку. У него получается, и тогда Реддл сжимает его настолько сильно, что Поттер почти кончает. – Двигайся… быстрее… ах! Гарри не нужны слова, но от звуков, которые издает Реддл, знатно ведет, и тогда он одним слитым движениям переворачивает его на спину, так и не успев ее расцеловать, но как только его лицо оказывается перед ним – резко впивается в губы, из-за чего они сталкиваются зубами, и входит до конца. Реддл обнимает его за плечи, длинные ногти больно царапают Поттеру спину, но это только больше возбуждает, и Гарри настраивает определенный темп, в котором Реддл и сам начинает поддаваться бедрами навстречу, мыча в губы. Гарри пробует играть с толчками – он явно здесь сейчас соображает чуть больше, чем Реддл, у которого глаза уже не отражают никакой проницательности – и так же, как на моменте с пальцами, пробует себя контролировать и двигаться то плавно, впиваясь зубами в шею, то грязно и грубо, снова усмехаясь в чужое плечо от того, что от этого Реддл стонет громче. Когда Гарри понимает, что скоро кончит, то воспроизводит в жизнь последнюю свою шалость – ведет ладонью по внешнему бедру Реддла, сжимает то, не удержавшись; и шлепает его по заднице. Реддл запрокидывает голову и хватается руками за подушку, хрипло хныча в потолок, и кончает, за чем сам Гарри бессовестно наблюдает, кончая следом внутрь. *** Они так же язвят друг другу, когда одеваются, подбирая с пола шмотки. – Это точно не мои трусы. У меня не настолько узкий таз. – Правда? А это точно не моя мантия, как хорошо первым видеть самые нужные книги на верхних полках. – Хвастаешься, что первым узнаешь о дожде? – Хвастаюсь тем, что мне вообще интересна библиотека. Комнату они подчищают заклинаниями, Реддл причудливо обводит палочкой и себя, чтобы убрать всю ту гадость, которую Гарри в него напустил. Наверное, не стоило кончать внутрь… – Об этом не переживай, пацан. Мне уже ничего не грозит. За Реддлом захлопывается дверь, а Гарри остается посередине общежития для мальчиков в блоке Слизерина. Ну, и как ему выйти от сюда незамеченным? *** На следующее утро Гарри нервно сидит за большим столом. Реддла нет. Его не было на завтраке, на обеде и сейчас, на ужине. За все то время, пока он ждал его – все внезапно о нем позабывали. Рон и Гермиона беспокойно оглянулись, когда Гарри спросил их о приличном мальчике слизеринце, остальных спрашивать уже бессмысленно. Если не знают его друзья, то не знает никто другой. Но после ужина, когда Гарри уже идет в гостиную, отправив Рона с Гермионой вперед, мысли вдруг наполняются уже родным и долгожданным вакуумом густого геля. Гарри срывается с места и бежит в сторону туалета. Реддл терпеливо помалкивает. Поттер надеется, что достаточно хорошенько вчера его отодрал, выбил всю слизеринскую дурь..! – Сумасшедший, придурок, урод! Почему ушел?! Оставил меня одного! Скрип раковины напоминает вчерашний скрип койки, когда Реддл снова выгибался под весом Гарри. – Ну, ну. Успокойся. Не могу же я объявляться в школе, которую окончил несколько лет назад, каждый день? Мне дурманного заклятия не хватит… – О, решился-таки рассказать о том, почему в один день ты – знаменитость, а в другой я близок к тому, чтобы оказаться сумасшедшим придурком, бегающим по Хогвартсу и спрашивающий, не знают ли такого одного в край охуевшего…! – Тш-ш…. Сейчас мне все равно надо еще отлучиться, хотел лишь показаться, чтобы ты не бегал по всему замку бешенной гончей. – Куда это ты снова собрался?! – По некоторым делам. Нужно кое-что уладить, чтобы мы могли с тобой без лишних проблем видеться, пацан. И тогда Гарри немного отпускает. Вся та ярость и обида, выросшая из чувства брошенности, рассеялись. Значит, Реддл о нем все-таки не забыл. – Тебя-то забудешь. Поговорим с тобой завтра. Обещаю, что завтра. Ближе к вечеру. – Хорошо. Сможешь обещать так каждый раз, когда уходишь? Хочу знать, во сколько мне тебя ждать. – Думаю, что да. Реддл замолкает, обрывая будто незаконченную фразу. Гарри думает, что он ждет от него ответ, но Реддл уже продолжает: – И, кстати. В зеркале ты бы меня все равно не увидел. Я в них не отражаюсь. Из головы выползает змея, а Гарри видит, как заливаются краской его щеки, когда он вспоминает свои вчерашние слова. Вот ведь паршивец! Когда Поттер возвращается в гостиную, там его застают Рон и Гермиона. О чем-то шепчась, они замечаясь Гарри и, перекинувшись взглядами, Рон смотрит вдруг на него так, как не смотрел с того самого момента, когда… – Гарри, это у тебя… от Джинни, да? Рон трет твою шею, очевидно указывая на багровые пятна, которые оставил вчера Реддл на его собственной шее. Да какая еще к черту..? – Это вы из-за нее меня ложкой ели? Точнее, из-за того, чего на самом деле не было? Гермиона подхватывает разговор, шикая на Рона. И смотря точно так же, как не смотрела уже очень давно. – Да… мы подумали, что нам стоит быть с тобой поаккуратней, раз у вас все сложно… Она тоже ведет себя как-то странно. Точнее вела. Это она из-за Дина. А ты…? Гарри в ответ решает лишь фыркнуть, показывая всем своим видом, что отвечать не собирается. Или не может. Впрочем, всему свое время.