Но никто не желает спасения.

***

Дилан держал в голове, что допустил очередную ошибку. Нет, не сейчас — сейчас они просто бежали, спасаясь от большого количества местных «врагов», разбегались по разные переулки пустого посёлка в панике, лишь надеясь на лучшее, — а тогда, когда позволил себе примкнуть к Лололошке. Когда они уже было нашли друг друга после самой утечки, начала беды. Встреча была, казалось бы, лучшим, что могло бы быть, однако не для Дилана. Не совсем. Он был обузой, и это знали оба, просто никто никогда не говорил этого вслух. До этого момента они держались вместе уже неделю, в течение которой брюнет окончательно понял свою полную бесполезность. Ло был тем, кто выживал. Точнее, способствовал выживанию, выжить же стремились оба. Он ловко орудовал ножом, находил воду там, где, казалось, её не могло быть, и чутьём угадывал, куда не стоит соваться. Дилан же лишь тащился следом, его присутствие было тихим, почти призрачным, и единственной его функцией, казалось, было учиться. Наверное, именно поэтому, когда из переулка хлынула настоящая волна, Лололошка крикнул ему: «Беги!» и Дилан тупо побежал. Один. Молясь, чтобы шатен последовал хотя бы примерно за ним. Теперь он искал. Не надеялся найти — именно искал, потому что альтернативой было сгинуть в этом выжженном городе, и это казалось слишком банальным концом. Скучно. Но город был огромен, а опасность подстерегала не только в виде пустых глаз и вытянутых рук. Встретить кого-то живого, кроме Ло, казалось ещё страшнее. Он нашел убежище на закате — квартиру на одном из самых верхних этажей жилой многоэтажки, еще хранившую элементы хаоса, когда ту, судя по всему, в спешке покидали бывшие владельцы. «Надеюсь, они хотя бы успели свалить». Двери были на удивление закрыты, так что каждый скрип при открытии заставлял дилана невольно ёжиться, сжимая в руке единственное оружие — кухонный, но заточенный нож, который тому дал Ло ещё до всех событий. В горле першило от жажды, в ушах стоял оглушительный звон тишины. Мысли текли вязко, как патока. «Нужно создать хотя бы иллюзию безопасности». И это было правдой. Чтобы не словить паничку в одиноком пребывании в малознакомых домах и на улицах, следовало передохнуть в относительно безопасном месте. Подумать. Поспать. Хотя бы на несколько часов. Методично, но с дрожащими конечностями, он принялся за работу. Припер дверь тяжёлым стулом, также передвинул кровать подальше от окна и входа. Какой-то одеждой из шкафа заткнул минимальную щель под дверью, преградив путь малейшему лучу света и звуку. Подошвой ботинка он отодвинул хрустальные осколки разбитой когда-то вазы, расчистив себе путь. Каждое движение было выверенным, всё ещё нервозным. Так, вероятно, готовятся к казни, а не ко сну. Но не в случае Дилана в данный момент. Когда комната превратилась в подобие беспросветной коробки, отгороженной от враждебного мира, он подошёл к кровати. Пружины жалобно и пронзительно скрипнули под весом тела, но уже не вызвали дёргания. Сердце начинало биться чуть спокойней. Он лёг. В руке, сжимавшей нож, дрожала не столько физическая усталость, сколько истощение души. Остаться одним повторно, после новости о том, что единственный близкий друг из его прошлой жизни жив, ощущалось хуже, чем если бы этой встречи не произошло. Перед тем как сомкнуть веки, его взгляд упал на зазубренную сталь в его руке. Нож Ло. Не просто инструмент, а символ его несостоятельности. Ло вручил ему его с одним попутным словом — «дерзай». Встал очевидный вопрос — как? Жизнь до этого ни коим образом не подготавливала Дилана к...этому. Его существование здесь, в этой запечатанной комнате, было абсурдной пантомимой выживания, пародией на действия Лололошки. Сознание начинало тонуть в мутных водах дремоты, но мысль, острая и ясная, пронзила этот туман: а если Ло поступил так, отправив его одного, не из-за его бесполезности, а дав ему последний, отчаянный шанс? Шанс перестать быть изгоем и стать хоть кем-то? Эта мысль была одновременно утешительной и невыносимой. Уснуть. Уснуть. Уснуть... Оглушительный звон тишины в ушах медленно сменялся нарастающим гулом приближающегося забытья. Он не надеялся на спасение. Он не верил в чудо. Он просто искал. А для поиска нужны были силы. И его последним осознанным действием перед тем, как тьма поглотила его, был невысказанный, внутренний приказ: «На четыре часа. Ни минутой больше. Лишь до рассвета». Ибо за пределами этого лимита его ждало лишь очевидное. Не самая приятная мысль.