От ласки до удушья

      Их отношения, раньше пропитанные нежностью, согретые громким смехом под их дурацкие выходки, в одночасье, словно перевернутые с ног на голову, превратились во что-то животное, дикое, удушающее – в прямом и переносном смыслах. Теперь каждое касание обжигало, каждый взгляд прожигал насквозь. Что-то сломалось, перещелкнуло.       Тишину комнаты пронзает теперь не сдержанное хихиканье, украдкой вырывающееся из-под одеяла, опасаясь, что строгий отец или, не дай бог, проницательный брат услышат их шалости. Тишину разрывают слабое, прерывистое дыхание и отчаянные, судорожные попытки легких захватить как можно больше воздуха, чтобы не утонуть в пучине бессознательности, где контроль над собой уже принадлежит не тебе.       Сильные руки, угольно-черные, будто пропитанные темной материей, расползающейся до самых локтей, безжалостно обхвают тонкую, беззащитную шею. Дрожащие пальцы стискивают горло, отнимая голос, заставляя Готье судорожно цепляться за предплечья, за воздух, за всё, что могло бы дать опору. Вся его хрупкость ощущается в этой мертвой хватке.       Это, к счастью, никогда не длится долго. Скэриэл, словно насытившись, покидает комнату почти сразу, как только ослабляет свою мертвую хватку.       Готье рад, что остался один. Сворачивается в плотный клубок на холодной, помятой постели, ища хоть какое-то утешение в собственной тени. Горло пылает, словно опаленное огнем, каждый вдох кажется обжигающим, а глаза предательски начинает щипать. "Только не плакать," — умоляет он самого себя. Он же дал клятву: ни слезинки. Ни одной. Тем более не из-за Скэриэла.

***

      Каждую ночь это повторяется, словно извращённый ритуал. Каждый раз, когда Скэриэл приходит, врываясь в его комнату вместе с запахом уличной прохлады, Готье теряет способность нормально дышать. Каждый раз он душит его, медленно, с ненормальным, почти безумным блеском в глазах. Ему это нравится. Готье видит это, чувствует каждой клеточкой своего тела, и хочет, в голове умоляет, чтобы этот кошмар прекратился.       Но почему он не скажет этого? Почему простые слова, способные всё остановить – "Хватит, Скэриэл" – застревают где-то глубоко в горле.       Он молчит. Терпит эту пытку, эту странную форму близости, а после, когда Скэриэл уходит, сворачивается в клубок и тихо плачет, пряча слезы в подушку.       Молчит и терпит даже тогда, когда вместе с удушением Лоу грубо втрахивает его в кровать. Сжимает бёдра одной рукой до болезненных синяков. Кусает, целует, после снова кусает. Готье знает, чувствует: если бы не крепкая рука на шее, он бы давно заревел в голос, сорвал бы связки, кричал. От боли, разрывающей тело. От унижения, сжигающего душу. От Скэриэла, который сейчас – его главный мучитель и единственный источник этих невыносимых, запретных ощущений.

***

      Одной ночью Скэриэл не пришёл. Стрелки часов давно показывали, что время перевалило за полночь, а в комнате Готье по-прежнему царила звенящая, непривычная тишина. Он то и дело, словно загнанный зверь, панически оглядывался на окно, вглядываясь в ночную тьму, боясь увидеть за мутным стеклом знакомый, угрожающий силуэт. И каждый раз, когда взгляд натыкался лишь на колышущиеся под порывами ветра ветви старого дуба, он выдыхал с облегчением.       Но разве могло ему так повезти? Могли ли его безмолвные мольбы, обращенные в пустоту, быть хоть кем-то услышаны? Нет. За спиной раздался тихий, скрип и спину обдало холодом.       — Заждался, Готи? Впервые за долгое время Готье не смог сдержать слез, и они потекли по его щекам. Нет, он больше не выдержит. Хватит.