Ушки

Нил никогда не понимал своего желания потрогать волчьи уши Эндрю, но оно было невероятно сильным. Конечно, он не делал этого без разрешения, ведь не хотел разрушать то хрупкое "это", что у них было, но и желать не переставал. Со временем Эндрю позволял прикасаться к себе всё больше, в разных местах, но об этом он ни разу не говорил, а Нил не хотел случайно спровоцировать чужой триггер. Ему это было не нужно. В любом случае, он сможет потерпеть и закинуть это желание в клетку, запечатав её бетоном, чтобы Эндрю чувствовал себя в безопасности рядом с ним. Разве не этого они добивались всё это время? Его мать умерла, когда он ещё был ребёнком, а отцу было плевать. Однажды Натан поручил ему убить оборотня, чтобы "натренировать", как он тогда сказал, но Нил знал, что отцу просто пообещали за это круглую сумму, а тот занят, вот и решил доверить это сыну. Этим оборотнем оказался Эндрю. Сначала Нил не понял, почему тот не убегает, а затем увидел за его спиной абсолютно идентичного оборотня, который был ранен. Брат-близнец? Когда Эндрю увидел, куда тот смотрит, то без раздумий бросился на него. Господи, как же Нилу повезло успеть увернуться. Он не знает, что на него нашло тогда, но он решил им помочь. И он помог. Но он не ожидал, что Эндрю вернётся и поможет ему сбежать. Они прятались, постоянно перебегали с места на место, но вот, спустя год, они пришли к этому. Нил отчётливо помнил слова Эндрю, помнил первое знакомство с его близнецом, Аароном, и кузеном, Николасом, а после и со всей стаей. Они были дружелюбными, и Нил бесконечно ценил это. Он не привык к этому, но Эндрю дал ему чувство защищённости. Нил держится за это мёртвой хваткой, но если бы Эндрю сказал ему уйти или отпустить, он бы сделал это без раздумий. Нил не позволял себе привязываться к людям (а особенно к оборотням) и постоянно убегал от этого, но рядом с Эндрю хотелось остаться, и тот позволил ему это. Он дал ему дом, стал для него спасением, якорем, партнёром. Конечно, Нил ещё не понимал некоторых обычаев Эндрю, и когда тот впервые понюхал его, Нил уже хотел бежать, но Эндрю отстранился и успокоил его. Эндрю не нравился запах его парфюма, который нравился другим, ему нравился его настоящий запах, будь то после пробежки или после душа. Со временем Нил привык к тому, что Эндрю часто утыкался носом ему в шею, куда-то в ложбинку, вдыхая запах. Чаще всего тот делал это, когда переживал или что-то происходило, и Нил не сразу понял, что его запах помогает Эндрю успокоиться. Это кружило голову, заставляло усомниться в реальности происходящего, но это было по-настоящему. Однажды Эндрю сказал, что Нил, наверное, муляж, просто побочный эффект его сломанной психики или подтверждение того, что он сумасшедший, но Нил не хотел, чтобы Эндрю так считал. Он не хотел так считать сам, но даже если это так, они оба не захотели бы что-то менять. И пусть их отношения были не совсем нормальными, нет, это определённо были нездоровые отношения, но разве это было важно? Важно было то, что они были вместе, что нашли друг друга и собрали по кусочкам, научились любить и доверять, видеть в этом мире что-то большее, чем просто деление на чёрное и белое. Они стали друг для друга красочным пятном в этих однотонных оттенках. Весь мир был далёк им, когда они были вместе. Нил был готов стать гаванью для его бушующего шторма, тихой заводью, где Эндрю мог бы бросить якорь и не бояться быть захлёстнутым волнами прошлого. Он был готов принять его таким, каким он есть, со всеми трещинами и зияющими ранами, и залить их золотым клеем кинцуги, превращая их в произведение искусства, в символ их общей истории. И Эндрю был готов сделать для него то же самое. После долгой поездки на рынок Нил очень вымотался. Он ждал целый день, чтобы просто оказаться с Эндрю наедине, и когда это наконец произошло, Нил позволил Эндрю в очередной раз уткнуться в свою шею. — Щекотно, — тихо захихикал Нил, когда Эндрю провёл языком по той самой ложбинке. И почему она только так нравилась Эндрю? Эндрю хмыкнул, слегка прикусывая чувствительную кожу, заставляя Нила резко выдохнуть и вцепиться пальцами в его плечи. Когда оборотень отстранился от его шеи, Нил пару раз моргнул. Его небесная синева стала темнее от вида Эндрю. Он видел его целый день, конечно, но это было другое. Здесь они были вдвоём, в своём маленьком мире, нераздельные, приклеенные друг к другу. Желание потрогать ушки Эндрю никуда не делось и Нил прикусил губу, отводя взгляд, а затем окончательно отстранился, чем вызвал у Эндрю растерянность. Эндрю не позволял никому видеть свои эмоции, но со временем они преодолели этот этап. Пусть это до сих пор тяжело, они учились. Учились быть собой рядом друг с другом. Нил отвернулся, стягивая с себя насквозь промокшую любимую сорочку и, чтобы занять руки, начал складывать её, хотя в этом не было необходимости, ведь ей всё равно предстоит отправиться в стирку. Эндрю стоял на том же месте, наблюдая за ним. Его карие глаза, похожие на ночное небо, скользили по чужим шрамам, и это заставляло его внутреннего волка рычать от ярости. Взгляд Эндрю обжигает его сильнее зимнего ветра, пронизывающего кости. Нил чувствует себя обнаженным не только физически, но и душевно, словно его внутренний мир выставлен на обозрение под безжалостным светом прожектора. Он замирает, ощущая, как по коже пробегают мурашки, но на этот раз не от холода. Это смесь тревоги и жгучего интереса, как будто его заперли в клетке с диким зверем, не зная, чего ожидать дальше. Эндрю не двигается, но его взгляд сгущается, словно грозовая туча, предвещающая бурю. Нил видит в нем отражение собственной боли, но еще и что-то другое – первобытную ярость, готовую вырваться наружу. "Ты как полотно, исписанное чужими кошмарами," – кажется, говорит этот взгляд, "но я вижу в тебе не только тьму, но и искру, готовую вспыхнуть огнем." Нил почти физически ощущает, как эта искра пытается разгореться внутри него, зажигая давно забытое пламя надежды. Он опускает глаза, не в силах выдержать этого испепеляющего взгляда. Сорочка падает на пол, словно символ его прежней жизни, полной страха и бегства. Нил поднимает голову и смотрит в глаза Эндрю, ища в них ответ. "Что ты видишь?" – хочет спросить он. — Что ты видишь во мне, кроме сломанного человека? Эндрю делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его рука тянется к лицу Нила, но не прикасается к нему. Пальцы замирают в миллиметре от кожи, словно боясь обжечься. — Я вижу того, кто выжил, – шепчет Эндрю, и этот шепот звучит для Нила громче грома. — И я вижу, что что-то не так. Нил сглатывает, отводя взгляд. Эндрю наконец обхватывает лицо Нила, вынуждая смотреть в свои глаза. — Скажи мне, что не так, — просит он, выглядя почти обеспокоенным. Волк внутри воет. Нил, словно заворожённый, глядит в чужие, но одновременно родные глаза Эндрю. Он видит в них всё, начиная от доверия, заканчивая непроглядной бездной, в которой отблескивают искры старых ран. В этих глазах – космос, с его хаотичным рождением звезд и черными дырами, засасывающими всё тепло и свет. Он тонет в этом омуте. Их взгляды сплетаются в невидимую нить, натянутую до предела. — Я хочу потрогать твои уши, — наконец произносит Нил шёпотом. Эндрю замирает, выглядя удивлённым. Видимо, этого он ожидал меньше всего. — Если ты не… — Ты можешь это сделать, — прерывает его Эндрю. Синева глаз Нила расширяется, и он неуверенно, чуть дрожащими руками, тянется к чужим волчьим ушам на макушке. Первое прикосновение очень осторожное, и это заставляет волка Эндрю заскулить. Ушки чертовски мягкие, маленькие светлые волоски щекочут подушечки пальцев, и уголки губ Нила невольно ползут вверх. Он вспоминает, что собакам нравится, когда их чешут за ушками, поэтому, набравшись смелости, Нил делает это. Эндрю утыкается ему в плечо и довольно урчит, расслабляясь в его прикосновениях. Он обхватывает чужую талию, притягивая Нила ближе к себе. — Спасибо, — шепчет Нил, чувствуя любовь и радость, разрывающие его грудную клетку. — За всё, — добавляет он, прижимаясь своим лбом к чужому, и Эндрю хмыкает. И вот, застыв в тиши комнаты, они ощутили, как мир за ее пределами словно растворился в небытии, оставив лишь их двоих, объединенных невидимой, но крепкой нитью. В сердцах обоих теплилась робкая надежда: пусть этот миг, исполненный хрупкой гармонии, длится вечно.