Только наше дело

      Трафальгар Д. Ватер Ло давно смирился с тем, что делит жилплощадь с ходячей катастрофой в фартуке по имени Винсмоук Санджи. Их совместная жизнь была идеально сбалансированным хаосом, состоящим из трёх равных частей: страсть, ссоры и невероятно вкусная еда, которую Санджи мастерски готовил, чтобы загладить вину после этих самых ссор. Это был их вечный, отлаженный цикл.       Их ссоры были особым ритуалом, почти искусством. Утро могло начаться с молчаливой войны за последнюю каплю апельсинового сока. День — с эпических дебатов о том, чьи носки с дыркой на пятке валяются на видном месте в гостиной и «позорят репутацию их дома», как утверждал Санджи. Вечер... ну, вечером, в пятницу, всё и случилось на их же общей кухне, которую Ло предпочитал считать лабораторией по безопасности пищевых продуктов, а Санджи — полем для кулинарных экспериментов, граничащих с богохульством.       Ло вернулся после 36-часовой смены в нейрохирургии. Его тело отзывалось глухим гулом усталости, а сознание медленно отключалось, как перегруженный сервер. Он лишь успел сбросить на вешалку дорогой, но безнадёжно помятый пиджак, швырнуть портфель в общий с Санджи шкаф для верхней одежды — строго на его половину, иначе будут возражения — и рухнуть на диван в их просторной гостиной. Мысль о тишине, темноте и двенадцати часах беспробудного сна была так сладка, что почти физически ощущалась.       Эта мысль была жестоко убита оглушительным грохотом, донесшимся с кухни. Это был не просто звук. Это была симфония домашнего разрушения: звенящий удар металла о камень, грохот падающей кастрюли, звон разбитого стекла — похоже, пострадала баночка с чем-то — и, венчая всё это, возмущенный, на высокой ноте крик, за которым последовал знакомый до боли, идиоматический возглас: «Чёрт! Мой палец! И мой тапок!».       Ло не открыл глаз. Он просто, не двигаясь с места, с лицом, уткнутым в диванную подушку, изрёк в пространство глубоким, усталым голосом: — Я говорил. Я неоднократно, с наглядными пособиями, объяснял. Не приближайся к моему многофункциональному точилу для хирургического инструментария, если не хочешь остаться без конечностей. Оно не для твоих тесаков.       С кухни послышались быстрые, агрессивные шаги. В дверном проёме гостиной, залитый светом из кухни, появился Санджи, силуэт напоминал разгневанного ангела-кулинара. Его светлые, обычно уложенные волосы, были всклокочены, на лбу блестели капельки пота. В одной руке он, словно меч, сжимал большой поварской нож, а другой прижимал к указательному пальцу окровавленное кухонное полотенце с ироничным принтом «Kiss the Cook». Его лицо, от природы изящное, сейчас было искажено гримасой крайней степени обиды и профессионального оскорбления. — Трафальгар! — начал он, его голос дрожал от несправедливости. — Это...это всё из-за твоего дурацкого, навороченного, инопланетного девайса! Он должен был точить, а не устраивать диверсию! Я просто хотел довести сантоку до бритвенной остроты для сёмги с цитрусовым карпаччо, а эта штуковина его подвела, он соскользнул, и теперь у меня, — он драматически вытянул окровавленную руку, — увечье!       Ло с титаническим усилием поднялся с дивана, сгорбившись, как древний старец, и медленно, с явной неохотой, поплёлся к нему. Он смерил Санджи долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались бездонная усталость после двух суток у операционного стола и глубокая, почти профессиональная, неприязнь к идиотским, предотвратимым бытовым травмам. — Покажи, — его голос был ровным, низким и совершенно бесстрастным, как у робота, читающего инструкцию по сборке. — Да пустяк, царапина! — отмахивался Санджи, размахивая окровавленным полотенцем и роняя на светлый паркет алые капли. — Просто залепи пластырем, и всё! Не делай из этого «Дело о пораненном шефе»!       Ло молча, но с непререкаемым авторитетом главврача в своём отделении, взял его за запястье — движение точное, без лишней силы, но не оставляющее шансов на сопротивление. Он развернул полотенце. Порез был глубоким, ровным и сочился кровью пугающе энергично. К счастью, сухожилия и кость, как быстро оценил взгляд хирурга, были целы. — «Пустяк», — ехидно процитировал Ло, разглядывая рану с видом учёного, рассматривающего интересный, но очевидно глупый экспонат. — При таком темпе кровопотери ты скоро будешь готовить одной левой. Будем переименовывать ресторан с «Барати» на «Амбидекстр». Тебе идёт. — Он не отпустил запястье, а потянул Санджи за собой в сторону совмещённой с гостиной ванной комнаты, где за зеркалом скрывалась огромная, профессионально укомплектованная аптечка. — Иди сюда, герой-любитель. Пока ты не превратил наш паркет в полотно абстрактного экспрессиониста. Хотя, учитывая твой вкус в искусстве, тебе, наверное, понравилось бы. — Ах, вот так всегда! — Санджи позволил себя вести, но не упустил возможности театрально прихрамывать на правую ногу, хотя травма была исключительно на левой руке. — Я истекаю благородной кровью шеф-повара, а ты язвишь! И почему в нашей ванной, — он махнул здоровой рукой, — всегда пахнет антисептиком и отчаянием? Даже зубная паста тут кажется стерильной! Ты её из шприца выдавливаешь?       Ло подвёл его к закрытой крышке унитаза, служившей в такие моменты импровизированным табуретом. — Сиди. Не двигайся. И, ради всего святого, не капай на пол, — скомандовал он, открывая шкафчик и доставая массивный металлический кейс с красным крестом. — Эти керамогранитные плитки стоили немалых денег, и они не предназначены для твоих спонтанных перформансов.       Санджи, ворча что-то неразборное про «бесчувственных роботов в человеческой оболочке» и «их патологическую любовь к линиям затирки», уселся, вытянув раненую руку. Ло щёлкнул защёлками на кейсе, достал упаковку со стерильными латексными перчатками. Хруст резины, натягивающейся на его длинные, изящные пальцы, прозвучал в тесном пространстве ванной подозрительно громко и интимно. — О, — прошептал Санджи, ухмыльнувшись, хотя боль заставляла его морщиться. — Доктор Ло вышел на дежурство. Я в надёжных, хоть и саркастичных, руках. — Молчи, пациент, — отрезал Ло, но предательский уголок его тонких губ задёргался, выдавая скрытое развлечение. Он бережно, но уверенно взял палец Санджи и начал очищать рану раствором хлоргексидина. Холодная жидкость заставила Санджи резко втянуть воздух. — Серьёзно, Винсмоук. Ты едва не лишил мир, а главное — наш холодильник, своего коронного соуса «Улыбка Барати». Это было бы преступление против человечества. — Не лишил бы, — проворчал Санджи, стиснув зубы, когда Ло начал накладывать давящую повязку, чтобы остановить кровь. — Я бы нашёл способ. Мешал бы ложкой, зажатой в зубах, как цирковой медведь. Или научил бы этому того громилу Зоро, если бы он вдруг заглянул. Он и так вечно спит на кухне, пусть бы хоть пользу приносил. Хотя с его-то ориентацией в пространстве, он бы, наверное, соус вместо сакэ выпил.       Ло фыркнул, его пальцы двигались с автоматической, ювелирной точностью, быстро и аккуратно формируя повязку. Прикосновения были профессиональными, но в них сквозила привычная, глубоко запрятанная забота. Он знал каждую венку на этих руках, которые могли быть и невероятно грубыми, и поразительно нежными. — Готово, — объявил он, закрепляя последний слой пластыря специальным фиксирующим бинтом, который не боится влаги. — Попробуй пошевелить. Осторожно.       Санджи осторожно пошевелил пальцем внутри повязки и тут же скривился, изображая мучительную, трагическую боль. — Ой-ой-ой! Кажется, началось! Потеря чувствительности... Лёгкое посинение... Это явные признаки начинающейся гангрены, я как-то в документалке видел! Требую немедленной и интенсивной реанимации! — Он прикрыл глаза, делая вид, что слабеет. — Рот в рот. Непрямой массаж сердца. И, возможно, шоковая терапия. Для бодрости духа.       В этот момент всё напряжение, всё раздражение от усталости и испорченного вечера вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. Оно сменилось на нечто знакомое, густое и невероятно тёплое. Ссора кончилась, выполнив свою ритуальную функцию — выплеснув пар и напомнив, как забавно они могут друг друга доводить. Воздух между ними сгустился, наполнился другим электричеством.       Ло не стал убирать руки. Он наклонился ближе, его тень накрыла Санджи. Он всё ещё держал его за запястье, и теперь его большой палец начал медленно, почти гипнотически, водить по чувствительной внутренней стороне ладони партнёра, чувствуя под кожей учащённый, откликающийся пульс. — Реанимация, говоришь? — его голос вдруг стал низким, бархатным и обволакивающе насмешливым. Он дышал ему прямо в губы, смешивая своё дыхание с его. — У меня есть кое-что радикальнее искусственного дыхания. Более... прямого воздействия на жизненные функции.       Их губы встретились в поцелуе, который уже не был продолжением перепалки. Это был поцелуй, полный знакомой, выстраданной годами страсти, лёгкого раздражения, переплавившегося в желание, и того самого многолетнего знания, которое делает каждое прикосновение осмысленным. Санджи немедленно ответил ему, вцепившись здоровой рукой в чёрные волосы Ло и притягивая его ещё ближе, глубже в поцелуй. Его притворные стоны превратились в самые настоящие, глухие и похотливые. Вкус был домашним — остатки утреннего кофе, едва уловимая сладость от пробы какого-то соуса и их собственный, ни на чей не похожий, смешанный вкус. — Ненавижу, — прошептал Санджи, обрывая поцелуй, чтобы перевести дух, его губы были покусанными, влажными и растянутыми в глупой улыбке, — ненавижу, когда ты прав. Это невыносимо. — Это моё перманентное, хроническое состояние, — Ло уже стаскивал с него испачканную мукой и кровью футболку с логотипом какой-то малоизвестной джаз-группы. Движения его были нетерпеливыми, но точными, как всегда. — И учитывая твою склонность к саморазрушению, я буду прав ещё очень и очень долго. Пойдём.       Они, сплетясь, как два пьяных матроса, двинулись из ванной по короткому коридору в спальню. По пути они теряли детали одежды: Ло, не разжимая поцелуя, одной рукой стянул с Санджи его ремень, который со звоном упал на паркет. Затем он сам избавился от своей рубашки, которая уже висела на одном плече, швырнув её в сторону дивана. Дверь в их общую спальню Ло отпихнул ногой, и она с глухим стуком ударилась об стену.       Их спальня. Их территория. Большая кровать с идеально натянутым, тёмно-серым бельём — заслуга Ло — и брошенным сверху пёстрым пледом — вина Санджи. На прикроватной тумбе с одной стороны лежали стопка медицинских журналов и Kindle, с другой — зажигалка, пачка сигарет, хотя курить в квартире было строжайше запрещено, и кулинарный блокнот, испещрённый пометками.       Ло мягко, но неумолимо прижал его к матрасу, своим телом накрывая его, как тень. Санджи расхохотался, его смех был счастливым и немного нервным от предвкушения. — А повязка? — задыхаясь от смеха, спросил он, закинув одну руку за голову и демонстративно шевеля забинтованным пальцем другой перед лицом Ло. — Не повредишь шедевр своей же хирургической работы? Это же твоё творение! — Не мешает, — хрипло заявил Ло, пригвоздив его бедра к кровати своими. Его дыхание стало глубже. — Она водонепроницаемая. А твои остальные девять вполне функциональны. — Он наклонился, его губы снова нашли губы Санджи, но поцелуй теперь был другим — медленным, исследующим, полным обещания. Его руки скользнули под поясницу Санджи, сжимая, приподнимая, прижимая ближе. — Можешь... — Ло прервался, чтобы провести языком по линии его челюсти, — ...шевелить ими. В моих волосах. На моей спине. Где захочешь.       Санджи вздохнул, и этот вздох превратился в долгий, довольный стон. Его здоровые пальцы тут же впутались в чёрные волосы Ло, а ноги обвили его талию с практической легкостью. — Чёрт с тобой, Трафальгар, — прошептал он, уже без тени шутки в голосе, только с плотным, тёплым желанием. — Ладно. Докажи, что ты прав и в этом.