О тебе

Строгий сучий голос отчитал прямо с порога. Сириус еще не успел открыть толком дверь, как она закричала, высовываясь из коридора с побагровевшей от гнева рожей и этим ее извечным вопросом: — И где тебя черти носили?! Серьезно, мамаша. Хоть раз спросите что-нибудь пооригинальнее. Для разнообразия. — В пизде, — ответил он по обыкновению, небрежно скидывая с ног маггловские кроссовки. Левый откатился в сторону, задев стойку для зонтов (которая, кстати, с металлическим звонким лязгом упала на пол), а правый случайно угодил матери в щиколотку. Сириус насмешливо фыркнул.   — Ты вообще видел время? — спросила она, с отвращением подбирая кроссовок, словно он был ядовитым, и не церемонясь, тут же кинула его в камин, где тот незамедлительно начал гореть. Сириус пронаблюдал за ней, высоко вскинув брови, и улыбнулся еще язвительнее и шире. — Нет, не видел. А что? — он изобразил беспокойство. — Припозднился? Но мать была не в том расположении духа, чтобы выкупать его тупые приколы. — Прекрати паясничать. Уже третий час ночи! Где ты шлялся? Сириус, с видом человека, бесконечно уставшего объяснять одно и то же, ответил: — В пизде. И попытался проскользнуть мимо матери к лестнице, к своей комнате, но она преградила дорогу. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Сириус фыркнул. — Буду разговаривать так, как захочу.  Он предпринял очередную попытку ретироваться, но мать успела ухватить его за шиворот кожаной куртки. — Опять ты в этих лохмотьях! — заскрежетала она зубами, точь-в-точь как пещерные чудища.  — Немедленно сними этот ужас! — Пфф! Еще чего! Они вместе с Джеймсом откопали ее на барахолке вообще-то. — Мой сын не будет носить это убожество! — Упс, твой сын уже это носит! Сириус резко дернулся. Кожанка выскользнула у мамаши их рук. И он, воспользовавшись ее замешательством, как можно скорее побежал вверх по лестнице, спотыкаясь о ступени. Портреты, развешанные по обе стороны, с нескрываемым укором глазели на него, и Сириус, по старой-доброй привычке, показал им средний палец. Возмущенный ропот пронесся от одного старика Блэка к другому. — Отныне ты под домашним арестом! До самого конца зимних каникул! — гаркнула мамаша, точно банши, и Сириус, прежде чем со всех сил хлопнуть дверью, показал средний палец и ей. “Вот же сука с бессонницей!” — злился он, стягивая с себя верхнюю одежду, которую не пожелал оставить в гардеробной и тем самым передать своей безумной семье на сожжение. — “Какое тебе нахуй дело где я был? Лишь бы не с вами!” И только швырнув пиджак на стул, заметил, что обычно заваленная всяким любопытным маггловским хламом комната встретила его подозрительной, чуть ли не сверкающей чистотой. Что в общем-то означало только одно: “В моих вещах снова рылись”. Сириус заскулил, запрокидывая голову к потолку. — Нуууу какого хуууууя?! Наконец, оправившись от первоначального шока, он бегло просканировал комнату в попытке оценить ущерб, и первым делом с мрачным, злорадным удовлетворением отметил, что мамке так и не удалось соскрести со стены те безумно раздражавшие ее вырезки из маггловских порно-журналов. Что же касается остальных предметов, которые он забыл намертво приколотить с помощью волшебного клея, то, увы… их безжалостно выкинули. “Ох, блять. Как же все заебало”. Сириус устало протер лицо ладонью, затем, уперев одну руку в бок, а другой оттянув щеку, так что из-под века показалась большая часть глазного белка, лениво размышлял, откуда бы теперь раздобыть еще десяток пластинок с рок-музыкой и проигрыватель, зачарованный играть на полную громкость. Его размышления прервал яростный, бешеный стук в дверь. Сириус, закатывая глаза и мученически вздыхая, поскорее пробормотал заклинание, запирающее дверь так, чтобы без пароля ее было невозможно открыть. “Как же вы все затрахали”. Вот такой пароль. Едва ли кто-нибудь догадается. — Мы не закончили! — проорала мамаша, надрывая голосовые связки и что есть сил дергая за ручку. — Ты думаешь, я позволю тебе себя так вести?! — Да! Именно так я и думаю! Какого черта ты опять забыла в моей комнате?! — Потому что ты приносишь домой всякий проклятый грязный хлам! — О, это у меня семейное! — огрызнулся Сириус. — Посмотрели бы лучше, что за говно пылится в ваших фамильных сервантах! — Не смей так говорить о нашем наследии! — Да срать я на него хотел! Буду говорить, что захочу! Понятно тебе?! Мать затихла, видимо, мысленно что-то прикидывая. — Ты опять выпил, да? — выдала она гениальную догадку. Пф-ф. Да от него несло алкоголем так, что можно было бы и не спрашивать. — Выпил той маггловской дряни с Джеймсом на пару?! Я знала, знала с первого дня, что он плохо на тебя повлияет, что тебе ни в коем случае нельзя с ним дружить, что… Все. Терпение лопнуло. — Не смей приплетать сюда Джеймса! — перебил он, рыча и трясясь от гнева. — Он не при чем! — Хочешь сказать, что все это время был не с ним?! — Да. Конечно да. С Джеймсом они расстались еще в восемь вечера. Друг ложился спать как по часам. Друг переживал, как бы Сириус не пропустил свой комендантский час и ему не влетело. А Сириусу… Сириусу было похер. Сразу от него он отправился в свой любимый маггловский паб. — Врешь! — Да плевать мне! Думай, че хочешь! — Я запрещаю тебе с ним общаться! Сириус усмехнулся. Наивная. Как будто бы ее запрет для него что-то значит. — И не подумаю тебя слушать, сука! Ни за что не перестану общаться с ним! Зловещая тишина. Видимо, он все-таки перегнул палку. “Черт”. Сколько раз зарекался приходить молча, не издавать ни звука, и сколько раз тем не менее закатывал громогласный скандал? — Мне позвать отца? Ты этого хочешь?  — спросила мать изменившимся, подозрительно спокойным голосом. Сириус похолодел. У отца был только один разговор. Круциатус. — Я хочу, чтобы вы все отъебались от меня, — ответил он, изображая безразличие, но в его голосе больше не было прежней дерзости. Что-то дрогнуло при упоминании Ориона, и воздух, казалось, уплотнился. — Тогда спокойной ночи,— ледяным голосом сказала мамаша. — Отец поговорит с тобой завтра утром. И стук ее каблуков медленно спустился по лестнице вниз, пока окончательно не затих. — Сука, сука, сука! — взорвался Сириус, хаотично расшвыривая по комнате попадавшие под руку вещи: стул, лампу, книги. Но все было настолько прибранным, что даже нечего толком раскидать, и это злило только сильнее. — Вот же сука! Когда же вы все отстанете от меня?! Когда же вы все наконец сдохнете?! — Он принялся вываливать на пол вещи из шкафа, с отвращением отмечая, что внутри остались только классические волшебные робы. — ААА! — он в ярости пнул одежду ногами, чуть не поскользнувшись и не рухнув на пол. —  Когда же вы, блять, перестанете хотеть меня переделать?! Сириус ударил в стену кулаком, и боль, пронзившая суставы, помогла успокоиться. Он прикрыл глаза, глубоко вздохнул, попытался сосредоточиться на чем-нибудь приятном, но в голову не лезло ничего, кроме Джеймса. На всякий случай проверил зеркало — темнота. Друг спит. Недоступен. Что ж, Сириус сам виноват. Нужно было оставаться у Поттеров с ночевкой. Тут его взгляд зацепился за яркий, чуть растянутый свитер в цветах Гриффиндора. Точно. Свитер… Джеймс случайно оставил его в последний раз, когда был тут, в тайне забираясь через окно. Зря предки посвятили его однажды в тайну Феделиуса… Знали бы они сколько раз друг пользовался этим без их на то разрешения. Не долго думая, Сириус выудил свитер из груды шмоток и натянул на себя. Вдох. Знакомый, приятный запах. Соприкосновение ткани и кожи, что ощущается как объятие. Мерлин, какой же он дурак! Ему бы следовало выбросить эту тряпку к чертовой матери, сжечь в камине по примеру мамаши или немедленно вернуть другу обратно, а не стоять посреди комнаты как маньяк, прикрыв глаза, зарывшись носом в ткань, и не вдыхать его аромат, запутавшийся в оранжевых нитках. И уж точно, абсолютно точно не представлять, как Джеймс прижимается к нему, как хохочет и стискивает в медвежьем объятии, как говорит что-нибудь вроде… Тихий стук в дверь. Раз-два. Раз-два. Их детский пароль. “Тебя только не хватало”, — подумал Сириус и, неохотно выплывая из грез, рявкнул: — Иди к черту, Регулус! — Зачем ты так? — отчитал его уравновешенный, послушный братец, скребясь рукой, будто кошачьей лапкой, о ручку. — Как? — Грубо. — Как умею, — пожал Сириус плечами. — Раньше ты не был таким. Сириус усмехнулся. Он знал, на что намекал брат своим “раньше”. “Раньше”, то есть до Хогвартса, до Гриффиндора, до Джеймса Поттера… — Раньше, Регги, я был сам не свой. “Но и тогда я не разделял вашей дурацкой консервативной злобы”. Брат вздохнул. Понятно. Сейчас начнет затирать что-то, о чем потом пожалеет. — Ты же знаешь… знаешь, как мама переживает за тебя, — неуверенно начал он. — Зачем ты ее провоцируешь? “Ох, Регги… лучше бы ты молчал”. — Мне ее переживания нахуй не усрались. — Неужели так тяжело прийти домой вовремя? Неужели… Неужели Джеймс не понимает, что… Кулаки инстинктивно сжались. — Не смей даже произносить его имя. Слышишь? Не смей даже рот открывать! — Но как ты не видишь? Он правда плохо на тебя влияет и… — Еще одно слово и вместо слюны на твоем языке будет мыльная, мать его, пена! Регулус хмыкнул. — Только так вы и умеете разговаривать. Через угрозы. Что с собственными друзьями, что со всеми остальными в школе. Сириус расхохотался, а затем со всей силы ударил кулаком по двери, чуть не оставив вмятину, рассчитывая, что прижимавшийся к ней по ту сторону Регулус отшатнется и трусливо подпрыгнет. Может, даже скатится по лестнице вниз. — Кто бы говорил! Тебе ли и твоим дружкам из Слизерина нас упрекать?! — Я не подрываю своими выходками честь семьи… — Я тоже, — заявил Сириус со всей серьезностью, — Потому что вы не моя семья, — вместо ответа по ту сторону его встретило удивленное, шокированное молчание. — Да была б моя воля я бы сравнял с землей этот чертов дом! Не оставил бы и камня! — добавил он для пущего драматизма. — И никогда, ни за что не вернулся бы сюда! Финальное восклицание, кажется, вернуло братцу способность шевелить языком. — Не говори так… — промямлил он в щелку дверного проема. — А ты заставь меня. — Как? Если бы ты просто прекратил быть таким упрямым и… — Так и знал, — перебил его Сириус с кривой, презрительной усмешкой, — У тебя с детства кишка была тонка. Все! С меня хватит! Довольно нравоучений за сегодня. Проваливай отсюда! И вообще хули вы все не спите и ждете меня?! На кой черт?! — Я лишь хочу помочь, — робко заметил Регулус. — Мне нахуй не нужна твоя помощь. И ровно после этих слов, когда брат, кажется, хотел спиздануть что-то еще, Сириус наложил на дверь заглушающие чары. Он обнял себя руками, прижимая ближе к телу оранжевый свитер. “Да пошли б вы все нахуй!” Его руки тряслись как у припадочного. Умеет же довести эта ебанутая семейка. С глубоким рваным вздохом он склонился к валявшейся на полу куртке и долго шарил в ее карманах, пока не вытащил смятый косячок, которым с ним щедро поделился какой-то добродушный бухой в хлам завсегдатай паба. Возможно, его ждет такое же будущее — пить до рассвета, засирая блевотней барную стойку, и, точно гребаный Санта Клаус, бесплатно раздавать несовершеннолетним траву. Сириус, усмехаясь от своей же фантазии, поджег косяк кончиком волшебной палочки и довольно затянулся. Приятное расслабляющее тепло разлилось по телу. Он выдохнул через рот, и огромное облако дыма заполнило комнату. Какая-то его мазохистская часть понадеялась, что запах долетит до мамаши и вынудит ее поперхнуться и закашляться во сне. Короче говоря, с каждой затяжкой жизнь становилась все более сносной. Чуть подпрыгнув, Сириус рухнул на кровать, скидывая одеяло, небрежно сминая под ногами идеально выглаженную простынь, пока не превратил ее в ком, стряхнул прямо на нее пепел и с удовлетворением отметил образовывавшиеся прожженные дыры. Вот так-то. Будут знать как стелить ему это дурацкое постельное белье зеленого цвета.  “Вы еще хоть какие-нибудь цвета знаете? Желтый там, розовый, голубой”. Голубой. Какое многозначное слово. Сириус прыснул со смеху. Зачем-то он представил себя разодетым в небесно-лазурное платье и размахивающим подолом прямо перед побагровевшей от злости мамашей. Видимо, дурь начинала действовать. “И почему я не родился девчонкой?” — текли мысли Сириуса. — “Ходил бы в этих коротких юбках и топах с вырезами. Светил бы жопой. Сиськами”. Почему-то он был уверен, что если бы вдруг и стал девчонкой, то непременно с большой грудью. Точь-в-точь как у тех моделей, что висели у него на стене. Он медленно перевел на них равнодушный заплывший взгляд, выпустив еще одно облако дыма, и принялся критически рассматривать, в очередной раз пытаясь понять, что же в них такого особенного. Может, длинные ноги? Или плоский живот? Глаза? Волосы? Губы? Может, оголенная грудь с торчащими сосками? Или тонкая, полупрозрачная полоска ткани, едва прикрывавшая их гениталии? Красотки… Да уж… Сириус грустно улыбнулся, проводя пальцем по одной из фотографий. “Если бы я выглядел как-нибудь так, влюбился бы ты в меня, Джеймс?” Уж он бы не постеснялся раздвинуть ноги и занять нужный ракурс. Лишь бы друг обратил внимание. Уж он бы не изображал недотрогу, как зазнавшаяся Эванс. О нет. Он бы просто взял то, что хочет. “Почувствовал бы ты тогда тоже самое, что чувствую сейчас я?” Захотел бы он тогда прикоснуться к нему? Поцеловать губы? Запустить руку в штаны? Мечтал бы он тогда о нем каждую ночь, пытаясь отогнать упрямые мысли за алкоголем, за танцем с какой-нибудь симпатичной девчонкой? Возвращался бы он тогда домой, по-прежнему желая его, быть может, даже с новой силой? Признавал бы очередное поражение, содрогаясь от ненависти к себе и зарываясь в подушку лицом?  Если бы, если бы, если бы… “Ну уж нет, Джеймс. Лучше люби меня с членом между ног”. Новая затяжка. Новое облако дыма. Старое, знакомое лицо, о котором Сириус, казалось, физически не мог не думать, вырисовывалось в его очертаниях. Вот оно склоняется над ним — близко-близко, так что смешиваются дыхания, — вот касается его губ — мягко, осторожно, как бы задавая вопрос. “Можно?” Но Сириус бы не стал церемониться, не стал бы изображать непорочность, невинность. Не делал бы вид, будто не желает его, как, наверное, умеют желать только животные и извращенцы. Он сразу бы раскрыл губы друга пошире — как если бы они принадлежали ему одному — и притянул бы к себе за затылок, проникая в рот языком. Он сразу бы сбил его дыхание до рваных хаотичных вдохов, сразу бы ускорил пульс, сразу бы взъерошил и без того не уложенные волосы. Сириус не стал бы стесняться и скромничать — он сам бы рывком повалил его на кровать, залез сверху, пригвождая к матрасу, и покрывал бы жадными, горячими поцелуями его лицо, ключицы, шею — все, до чего мог бы достать. Он перемещался бы руками вверх-вниз, задирая футболку, ощупывая стройное, подтянутое тело: мышцы пресса, торса, груди, — тщетно мечтая коснуться по-настоящему, добраться до сердца, объяснить и ему, и себе самому, что это значит — хотеть, что это значит — любить... “Я рассказал бы тебе вкрадчивым шепотом, как красиво переливается на свету твоя кожа, выточенная будто из бронзы, как медовым, землистым оттенком окрашиваются шелковистые пряди твоих непослушных волос и как сияют глаза — тем особенным шаловливым блеском, который неизменно поднимает во мне нежную, щемящую волну. Коснувшись твоего лица, очертив его неровности, изгибы носа и скул, я объяснил бы, что нельзя быть таким красивым. Что твоя красота вызывает во мне тошноту”. Неужели не чувствуешь? Неужели не слышишь эти громкие, непристойные мысли? Сириус свернулся на кровати, зарылся носом в свитер, сминая ткань, прижимая ее к груди, воображая не пойми что… …что Джеймс рядом. Обнимает его рукой со спины. “Все хорошо, Падс. Ты не один. Я вытащу тебя отсюда. Веришь?” Потом разворачивает к себе, выдергивает сигарету изо рта, улыбаясь так, что на щеках появляются ямочки. Затем делает затяг сам, выдыхает дым прямо в его приоткрытый, завороженный зрелищем рот и целует, целует, целует, пока хватает дыхания, пока не захочется больше, еще…  “Иди сюда”, — шепчет Джеймс хриплым, сбившимся голосом, которого Сириус никогда от него не слышал. И стоило бы команде прозвучать, сформироваться в одном на двоих потоке мыслей, как он тут же прильнул бы к нему целиком, закидывая ногу на спину, прижимая обеими руками к себе, чтобы и грудь, и живот полностью соприкасались. Он ощутил бы на себе приятную тяжесть его веса и его обжигающее дыхание на коже, его настойчивые, ненасытные губы на своих губах и его любопытные, нежные пальцы на своем податливом, жаждущем внимания теле. Наконец, он почувствовал бы его возбуждение… о, это ощущение, наверняка, отдалось бы в нем дрожью вдоль позвоночника. Сириус застонал, представляя, как коснулся бы его набухшего члена рукой и как друг приоткрыл бы губы и выдохнул, отдаваясь интимному, бесстыжему касанию с прикрытыми от удовольствия глазами. “О, ты бы хотел меня не меньше, чем я тебя. Твой поцелуй был бы неуклюжим и мокрым, твои руки не находили бы себе места, желая коснуться везде и сразу. Ты бы издавал сладкие, тихие звуки, которые я делал бы слаще и громче с каждым движением бедер о бедра”. Зажав в зубах тлевший косяк, Сириус неторопливо провел рукой вдоль своего тела, очертил соски, воображая, как Джеймс коснулся бы их языком, живот, по которому Джеймс спускался бы губами и носом, оставляя, будто след по песку, влажные поцелуи на коже, спускаясь все ниже и ниже — до подвздошных костей — откуда, чтобы двигаться дальше, ему бы пришлось стянуть с Сириуса нижнее белье. Интересно, округлились бы его глаза, освободи он его твердость? Понравилась бы ему мысль, что Сириус так сильно его хочет? Вызвал бы вид смазки, уже засобиравшейся на кончике его пениса, ту самую, раздражавшую всех самодовольную ухмылку на безупречно наглом лице? Сказал бы он что-нибудь дразнящее, насмешливое? Прежде чем склониться между ног и обхватить губами его член? Так Сириус медленно, не спеша, подстрекаемый собственной фантазией, запустил руку в штаны, находя собственное возбуждение. Косяк практически догорел, и, сделав последний длинный затяг, Сириус затушил его прямо о стену, оставляя прожженное черное пятнышко на дорогой старинной стене, и небрежно швырнул окурок на пол, не заботясь о том, что тот может все еще тлеть и что-нибудь ненароком поджечь. Джеймс усмехнулся бы его похуизму, но не прекратил бы опускаться на его член ртом. Сириус коснулся большим пальцем головки, обхватил основание, чуть сжимая пальцы кольцом, и зашипел, воображая на этом месте язык Джеймса, его втянувшиеся щеки, сдвинувшиеся на бок очки с запотевшими стеклами и хлюпающие, возбуждающие звуки, с которыми друг отсасывал бы ему.  “Да, да, вот так. Ты такой красивый”, — шептал бы Сириус. Быть может, он и сейчас шепчет вслух, — “Ты так хорошо берешь меня в рот, мой Джейми, словно был создан для этого”. Создан смотреть на него снизу вверх из-под оправы очков. Рука Сириуса ускорилась, невидимые, призрачные руки друга сжали его ягодицы. Мир завращался, очертания ненавистной комнаты стерлись, и он представил себя лежащим на кровати Джеймса в поместье Поттеров, где знакомое любимое присутствие было заметно всюду, разбросано в мельчайших деталях — в фотографиях на стене, в недописанном эссе по трансфигурации, в отполированной метле, в спортивной форме на дверце шкафа, в фигурках и карточках известных чародеев, которые друг собирал малышом, в дурацкой книге “Как очаровать волшебницу: пошаговая инструкция”, раскрытой на первых страницах, в цветастых пестрых шарфах и флажках с символикой Гриффиндора и даже в разбросанных разноцветных носках на смятой незаправленной постели. Сириус заскулил, желая зарыться носом в подушку, на которой спал Джеймс и на которой его запах, наверняка, сохранился яснее, отчетливей, чем на свитере — это уникальный  древесный аромат, как если бы друг целыми днями шатался по лесу.  Он завернулся бы в одеяло с головой, лишь бы почувствовать то особенное тепло, какое может исходить только от любимого, желанного человека, которое греет лучше, сильнее, добираясь до внутренностей, до сердца, которое обещает освобождение, которое говорит: “Я люблю тебя. Любил и всегда буду любить”. И плевать, что орет семья в коридоре, плевать на угрозы мамаши и на проклятья отца. “Ты же останешься со мной, Джеймс? Даже если весь мир отвернется?” Джеймс улыбнулся бы — мягко, заботливо — и его взгляд наверняка осветился бы спокойной лучезарной уверенностью, как от Солнца после дождя. “Ты же и сам знаешь, Падс”, — ответил бы он, ничего не утаивая, — “с тобой я иду до конца”. С каждым движением руки внизу живота собиралось все больше и больше сладкого, томительного напряжения, и предчувствие скорой разрядки сбивало дыхание, стирало все мысли, оставляя в общем-то только одну — прекрасное, ослепительное в своей красоте лицо и горящие темным блеском глаза. Сириус уже близко. Его вторая рука тянется к призраку, желая коснуться подбородка, щеки и стереть пальцем слюну, собиравшуюся около рта, желая зарыться в волосы и чуть потянуть, направив глубже на себя, чтобы Джеймс издал звук, сделал последнее игривое движение языком, бросая на него финальный жадный взгляд, и Сириус вытянулся, вздрогнул и разлился терпким, вязким семенем. В воображении — Джеймсу в рот, а на самом деле — себе на руку, на оголенный живот… Интересно, проглотил бы Джеймс его сперму? Поцеловал бы его после, хищно поднимаясь вверх на руках? Склонился бы над ним, приоткрывая рот, и разделил бы с Сириусом его же завершение? О, уж Сириус не изображал бы брезгливость. Он, если надо, послал бы к черту и небеса, и запреты, и заповеди. Он бы коснулся языком языка, сплетаясь в грязном объятии, он бы тяжело, довольно задышал, с легким стоном отмечая, что Джеймс все еще твердый, и эта твердость прямо-таки умоляет: “Коснись”. Что ж… за это, возможно, Сириус будет проклят, но он все равно бы качнул соблазнительно бедрами и раздвинул бы ноги, направляя член друга вниз… Да плевать! Пускай будет больно. Зато они, как единое целое, задвигаются вместе, вдвоем… Расслабляющая, приятная истома лениво расползалась по телу. Сириус небрежно, мысленно посылая все нахуй стер с себя остатки спермы какой-то не самой чистой футболкой, валявшейся на полу, и тут же швырнул ее обратно. Делать ничего не хотелось. Думать тоже. Он тешил себя убеждением, что его в этом мире ничего не заботит. Со вздохом Сириус уже собирался погасить наконец свет и лечь спать, но взгляд случайно зацепился за изображение Джеймса на фотографии. Друг улыбался и тряс его, Ремуса и Питера за плечи в огромном объятии. Ямочки на щеках придавали его лицу милое, заботливое выражение, и, казалось, друг смотрит прямо на него, чуть ли не пронзая насквозь и прекрасно понимая, чем именно он только что занимался. Почему же в его взгляде нет отвращения? Почему он не дернется от омерзения? Не уйдет в знак протеста со снимка прочь?  Глупая, пьяная надежда в сотый раз боролась с жестоким, но проверенным знанием. “Ты влюблен в Лили”, — напоминал сам себе Сириус. — “Что ж… надеюсь, эта любовь тебя не убьет”. Потому что его собственная абсолютно и совершенно точно сведет раньше срока в могилу. — Джеймс, Дже-е-еймс, — позвал он как дурак, абсолютно ни на что не надеясь, смеясь себе под нос от того, как, должно быть, жутко и жалко это выглядит со стороны, но он так обкурился, что ему на все было похер, стены казались желейными, собственное тело ватным, а мир добродушным и всепрощающим, у которого только и стоит, что попросить: — Джеймс, Дже-е-еймс, — и друг придет, затопчется у двери или заскребется в окно с наглой, ошалевшей улыбкой на губах. “Прикинь, я приперся к тебе в третьем часу ночи!” И Сириус сразу без лишних вопросов его бы впустил. — Джеймс… — зачем-то повторил он в пустоту. Вдруг откуда-то снизу раздался сонный обеспокоенный голос: — Падс? Это ты? Ты меня звал? Сириус в панике схватился за зеркало и увидел Джеймса, растиравшего глаза и натягивавшего на нос очки с прикроватной тумбы. — Что-то случилось? — спросил он. — Да нет, ничего, — пожал Сириус плечами, стараясь выглядеть безразлично, стараясь показывать в зеркало только свое лицо и не показывать оранжевого свитера. Друг задумчиво уставился в сторону, пытаясь проснуться. Потом перевел взгляд на него и спросил, зевая и очаровательно ухмыляясь. — О чем думаешь? “О тебе”. — О том, как же жестко обдолбался, — ответил Сириус. Завтра ему по полной прилетит от отца.