Встретимся завтра

Комната казалась огромной, хотя в ней почти ничего не было. Пустота гудела — тихо, вязко, словно воздух сам не хотел шевелиться.  На полу лежал Сону — лицом вверх, ладонями к потолку, словно искал хоть что-то, за что можно уцепиться. Свет луны просачивался через жалюзи, дробясь на полосы, в каждой из них отражались слёзы — серебристые, нереальные, как бы кусочки ночи скатывались по коже. Ким не рыдал громко, нет. Плач был тихим, как дыхание после бега, но от этого — куда тяжелее. Тени на стенах дрожали, словно чувствовали его. Подоконник был пуст, шкаф наполовину открыт, на полу валялась рубашка, один носок и книга без обложки. Всё казалось недосказанным — словно кто-то вырвал из комнаты смысл, оставив только оболочку. Сону сжал пальцы, сквозь ладони снова вытек свет — от слёз, преломлённых луной. В груди что-то хрустнуло. Не ребро, не сердце — просто усталость треснула пополам. Скрипнула дверь. Медленно, тягуче, словно сама ночь решила войти внутрь. Ким не сразу повернул голову. Только когда шаги стали ближе, мягко, осторожно, словно боялись потревожить хрупкое одиночество, Сону приподнялся на локтях. Лунный свет выхватил из темноты силуэт — высокий, немного неуверенный. — Почему именно ты? — прошептал Сону, голос дрогнул, ломаясь между обидой и надеждой. Ни-Ки стоял у двери. Огромная тень падала на пол, почти касаясь Сону, но не доходила — между ними оставался тонкий, мерцающий просвет. — Я не знаю, — тихо сказал Нищи ура. Три слова повисли в воздухе, как пепел после пожара — нельзя вдохнуть, не обжёгшись. Лунный свет коснулся его пальцев — на коже поблёскивало серебро, тонкие кольца отражали холод комнаты, превращая руки в что-то нереальное, почти призрачное. Сону смотрел на них, в груди словно что-то оборвалось. Серебро — напоминание, заноза, клятва, которую никто не сдержал. Ким резко подорвался с пола, так, что одеяло упало на пол, разрезав тишину глухим звуком. — Ты не знаешь? — голос сорвался, больше похожий на крик, чем на вопрос. — Ты не знаешь? Ким бросился к нему, короткое расстояние между ними исчезло в одно мгновение. Кулаки Сону врезались в грудь Ни-Ки — не сильно, но с той отчаянной силой, которая рождается только от боли. Каждый удар сопровождался всхлипом, в каждом движении он пытался выбить из другого ответы, которых не существовало. — Почему ты пришёл? Почему сейчас? Почему ты? — Сону бил его снова, и снова, уже не видя ничего, кроме собственного отчаяния. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось, слова превращались в хриплое шипение. Ни-Ки не двинулся. Он стоял, позволив ударам упасть на себя, словно знал — сопротивляться нельзя. Только глаза оставались живыми, внимательными, больно-честными. И когда Сону, выдохшись, сжал в кулаках рубашку и рухнул ему на грудь, Ни-Ки едва заметно вдохнул, словно впервые за долгое время. Сону рыдал. Не просто плакал — его слёзы срывались из глубины, как дождь из грозового неба, без спроса, без остановки. Его тело тряслось, пальцы судорожно цеплялись за ткань, вцеплялись в неё, словно в спасение.  Слёзы стекали на грудь Ни-Ки, оставляя влажные следы, холодные, как лунное серебро. Комната снова наполнилась звуком — не слов, не дыхания, а того самого человеческого рыдания, которое нельзя ни утешить, ни заглушить. И луна всё так же освещала их — двоих, стоящих посреди пустоты, где каждый из них был ранен другим, но всё ещё не мог отпустить. Сону всё ещё дрожал. Воздух между ними был тяжёлым, как перед бурей, и только дыхание Ни-Ки оставалось ровным — усталым, почти беззвучным. Его ладони, наконец, поднялись — осторожно, словно он касался не человека, а живой раны, которая ещё кровоточит. Нишимура мягко провёл пальцами по волосам Сону, сжимая их, и прошептал еле слышно: — Самое тёмное время… только перед рассветом. Сону всхлипнул. Слова ударили сильнее, чем всё, что он мог услышать.  Ни-Ки не утешал — напоминал. Боль не вечна, но сейчас она реальна. Впереди будет свет, но прежде нужно пережить ночь. Лунный свет начал блекнуть, скользя по стенам, растворяясь в тени. Комната уже не казалась пустой — в ней было дыхание, шепот, неровное биение двух сердец. И в мерцающем полумраке, на грани ночи и утра, боль перестала быть чужой. Рассвет ещё не наступил. Но именно в этот момент Сону впервые позволил себе поверить, что он всё же придёт. Они лежали, не размыкая объятий. Всё вокруг выдохлось — тьма отступила, стены перестали казаться враждебными, и даже тишина стала мягкой. Лунный свет постепенно растворялся в сером дыхании утра. Сквозь щели жалюзи пробивались первые тонкие лучи — хрупкие, неуверенные, как обещание, которому ещё только предстоит сбыться. Сону лежал на груди Ни-Ки, чувствуя, как под ухом мерно стучит сердце. Этот звук был самым спокойным, что он когда-либо слышал. Не слова, не оправдания — просто жизнь, которая продолжала течь, несмотря ни на что. Пальцы лениво скользнули по шее, остановились у подбородка. Ни-Ки приоткрыл глаза — усталые, чуть красные, но удивительно тёплые. Между ними не было ни спешки, ни боли, только тихое, вязкое утро и дыхание, которое путалось где-то посередине. Сону потянулся ближе, коснулся губами его щеки, затем — уголка губ, неуверенно, словно проверяя, можно ли. Ни-Ки ответил так же лениво, почти сонно, словно их поцелуй был не действием, а продолжением сна, в котором не нужно объяснять, почему всё происходит именно так. Свет становился золотистым, проливаясь на их лица. Сону провёл пальцем по губам, тихо усмехнувшись. Ни-Ки открыл глаза шире, посмотрел на него — долго, спокойно, с какой-то новой, утренней мягкостью. — Рассвет, — прошептал Нишимура. — Наступил, — ответил Сону, голос больше не дрожал. И они снова потянулись друг к другу — лениво, тепло, словно весь мир сузился до нескольких сантиметров между дыханием и светом, между ночью и началом чего-то нового. Они лежали так долго, что время потеряло форму. Рассвет растёкся по комнате, как молоко по стеклу — мягко, вязко, заполняя каждый угол теней, делая всё вокруг немного реальнее. Тишина больше не давила, наоборот — в ней было что-то живое, почти уютное, как вдыхание после долгого плача. Сону повернулся боком, опираясь подбородком на грудь Ни-Ки. Глаза уже не блестели от слёз — только усталость и лёгкий, непонятный покой. Ни-Ки медленно провёл ладонью по его щеке, убирая прядь волос, и пальцы задержались у скулы. — Знаешь, — тихо сказал Нишимура, — мне казалось, ты исчезнешь, если я дотронусь. Сону чуть усмехнулся, уголки губ дрогнули, и он ответил: — Я и правда хотел исчезнуть. Только… не смог. Их дыхание переплелось. Сону закрыл глаза, позволив Ни-Ки мягко коснуться губ вновь. Этот поцелуй был не про страсть — про выдох, про возвращение, про тишину, в которой, наконец, можно было остаться. За окном начали просыпаться птицы — неровные звуки, ещё не уверенные, словно они тоже учились говорить заново. Свет лег на руки, переплетённые на простыне, и вдруг всё, что казалось разрушенным, стало просто прошлым. Ни-Ки вдохнул глубже, уткнулся носом в волосы Сону, и прошептал почти неслышно: — Может, это и есть начало? Ким не ответил. Просто сжал руку — тихо, твёрдо, словно тем жестом сказал больше, чем смог бы словами. И за окном окончательно рассвело.

ты знаешь, я всё ещё верю в свет,

хоть ночь растянулась до горла,

и звёзды, как письма, которых нет,

висят на небе, устало, вольно.

и если вдруг станет невыносимо,

я выйду босиком к реке —

пусть холод разрежет дыханье мимо,

пусть память трепещет в руке.

я всё равно допишу твой сон,

пусть даже из пепла и соли,

пусть даже весь мир уйдёт в резон,

я выберу тихо — боли.