2011

Данила Поперечный курил сигареты, ну вот эти педовские, чапман. Когда в табачке за углом школы заканчивались толстые, он не гнушался и тонкими. Его, наверное, в подворотне за это пидором называли, может быть, именно поэтому на его лице периодически появлялись синяки, еле заметно отличающиеся по цвету от собственных - под глазами. Но по тому, как он дул шары, украшая класс на первое сентября, Миша бы никогда не подумал, что пацан портит себе легкие. Сам Кшиштовский курил кент и все больше думал, что становится похожим на своего отца. Тот тоже курил кент и был учителем математики, и облысел рано, поэтому Миша со страхом каждое утро рассматривал свою линию волос, жиденькую, но вроде не редеющую. Да и рано вроде, даже до тридцатника Мише гнаться еще семь лет. Миша, конечно, спалил мальчишек, выходящих на перекур после классов, уже давно, но среди них Поперечный был единственным, кто не убежал. - Михаил Александрыч, ну вы же не спалите? Кому Михаил Александрович должен был спалить он и не сразу догадался: родители Поперечного не захаживали в школу от слова “вообще”, а до директрисы Миша додумался слишком поздно. Да и не стал бы он, в свои годы сам грешил побегами во двор, чтобы хоть как-то избежать суеты дел. (Наверное, стоило стать учителем литературы, хоть до тридцатника и далеко, в Мише, как говориться, всегда жила старая душа.) С тех пор пацаны бегали курить куда-то подальше, судя по тому, что задерживались на факультативы, а вот Поперечный с горящими глазами прибегал чуть ли не первый. И наглости ему было не занимать, скоро начал стрелять прямо у учителя. Миша вовсе не безотказный человек, не бесхребетный, но почему-то отругать Поперечного и провести лекцию о вреде курения Кшиштовский так и не смог. Стал ходить на перекуры вместе с ним, показал угол, куда вообще никто и никогда не ходит, стрелял свой кент и слушал в общем-то неинтересные сплетни про 11 “Б”. С кем ходит гулять Катька ему было наплевать, а вот интерес и артистичность, с которой Данила рассказывал все это Мише приходились по душе. Поперечный не был одним из прилежных учеников, и Миша много раз слышал жалобы со стороны других учителей о прогулах, хотя ответить тем же не мог: то ли Данила любил математику, то ли еще что. Возможно, это просто Кшиштовский был классным учителем среди всех этих строгих дядь и теть, которые не пережили развала советского союза. Вряд ли бы во всей школе найдется человек, который бы не любил Мишу Кшиштовского. Возможно только директриса, старая и противная женщина, так и не отошедшая от суровых установок совка, но вполне возможно, что Миша ей напоминает сына, а потому она его ненавидит. (Так иногда говорила Мише учительница истории средних классов, и он ей верил, потому что других объективных факторов не находилось.) Миша - хороший учитель, наверное, не только по проф. стандартам: его обожали ученики. Конечно, а что тут не обожать: он не ставил двойки за забытую домашку и иногда на факультативах устраивал уставшей школоте стэндап про взрослую жизнь вместо подготовки к ЕГЭ. Ему несложно, а ребята ведь реально заебывались. Сам он этой хуйни не сдавал, успел как-то отделаться до введения. Потом уже пришлось изучать, но для того, что как-то доносить знания до школьников и готовить. Боготворение одного единственного Миши Кшиштовского иногда (единожды) доходило до абсурда. Такое придумать в состоянии только пьяный в зюзю бог, но верить в него Кшиштовский как-то не додумался, да и поздно уже, когда вляпался по уши. После какой-то школьной дискотеки это было. Данила Поперечный, вечный двигатель самых темных тем на тусовках, подвернулся Кшиштовскому в подворотне. Пьяный и говорливый. Тест на слова прошел, хотя по ровненькой линии идти не мог. - Я не пойду домой, - сказал он четко. Спорить с ним было невозможно, да Миша и не хотел: в нем самом говорил коньяк трудовика. Пришлось тащить пьяного школьника домой. В ретроспективе, если так хорошенько подумать, это все же было той самой ошибкой. Наверное, не таким уж и хорошим учителем был Миша. Хороший учитель бы позвонил родителям, попросил бы сильно не ругать, но Кшиштовский увидел в глазах Поперечного не просто нежелание возвращаться домой, а какое-то неистовое отрицание, а потому решил избежать драмы вообще. Курил Данила Поперечный блядский чапман, и поэтому его губы на вкус были как подсластитель “яблоко”. И целовался он неуклюже, наверное, потому что пьяный и неопытный, но Мишу это не смущало. Для человека, оказавшегося в такой нелепой ситуации, опасной и неправильной, его вообще мало что смущало. Ну, разве что редкие желтеющие синяки на ребрах Данилы. (Хотя бы понял, почему Поперечный не рвался домой.) Поперечный был горячий, нелепый и неправильный. Он был каждой причиной, почему Мише не стоило делать всего этого: особенно целовать, особенно укладывать в свою кровать. Не стоило курить с ним в богом забытом местечке за школой и прощать забытую домашку. Не стоило продолжать. В скольких степеням это было неправильно Кшиштовского не учили в университете, наверное, поэтому все и продолжилось. Поперечный приходил на уроки довольный, как кот, и на его, Мишиных, простынях выглядел так же: одуревший от нежности. Иногда недовольный, как будто не покормили пятый раз за день, иногда игривый и неостановимый. У него день рождение в марте, и Кшиштовский шутил иногда: мол, мартовский кот. Данила не обижался, шутки вообще были его стихией, подъебы даже. Данила умело подкалывал Мишу и за отрощенную бороду и за скучные тесты. Слов не оставалось только, когда Кшиштовский водил руками по худощавому бледному телу, когда целовал, избегая синеватых разводов, оставленных совсем другой рукой. Возможно, где-то в глубине души Миша доказывал, что не всякая рука бьет. И вообще, гладить и трогать нежно было гораздо приятнее, честнее, что ли. Сколько бы ни бесил Поперечный Мишу своими шутками, в конце концов все равно оказывался в кровати: кусался, конечно, но вовсе не по-злому. Поперечный был движущей силой, которую объяснить науке пока не удалось. Как и не удалось ученым бы найти достойное объяснение, что и в каком состоянии находилось у Кшиштовского в мозгах. Впрочем, когда адреналин от возможности быть пойманными в закрытом кабинете информатики в почти вечернее время зашкаливал в венах Миши, в голове явно была каша вместо мозгов. Данилу приходилось всему учить: и как отсасывать нормально и как логарифмы решать. Это его и заводило, как и риск, и игра, в которую приходилось играть им обоим. Кшиштовский однажды проходил мимо, когда Данила рассказывал одноклассникам про “женщину постарше”, страстную, которая оставила ему эти засосы. Для остальных это, конечно, было поводом восхищения, вон Ванька не может полапать свою за грудь, а Поперечный уже познал все верхи владения женщиной. Правда, видели ли они, как он подмигнул учителю, Миша уже не думал. Он думал лишь о том, как его пиздливый хвастун с мольбой просит оставит на нем следы, обещая, что никто не увидит. Как курит на кухне Миши, в Мишиной же потрепанной университетской футболке, выглядя еще младше. У Миши от этого скоро кукуха поедет, и почему он продолжал поддаваться на Данино “мне скоро 18” он понятия не имел. Все-таки литературные познания ему помогли бы больше: может, прочитал бы “Лолиту” и понял, насколько это все - с любой точки зрения - тотальная хуйня. Но Миша был математиком, а читать не особо любил, разве что только про кино. Про синяки на теле Данилы он не спрашивал. То ли понимал, что заденет какую-то струну, то ли вовсе знать не хотел. Сложно знать, когда не можешь помочь. Хотя в каком-то смысле Миша, может, и помогал. Поперечный, наверное, пиздел своим, что нашел девчонку и ночует у нее. Даже на уроки ходить стал чаще, но Миша догадывался, что все это было ради игры: встретиться взглядами в школьном коридоре, украдкой притянуть к себе под лестницей, стырить ключ от коморки в спортзале. Игра эта не была в шахматы или поддавки, может, больше похожа на шпиона или типа того, а правила были просты и даже не оговорены: не спалиться. Кшиштовский не поддерживал разговоры о невестах, не водил гостей домой и старался не смотреть на Данилу в школьное время. Последнее получалось плохо, хотя он заведомо знал, что проиграет. Выиграть у Поперечного было невозможно, вроде, пел кто-то, “не везет мне в смерти, повезет в любви”. Хотя рассматривать эту невозможную интрижку с точки зрения любви было бы также нелепо, как и смотреть Тарковского в обнимку на стареньком дивидишнике. (Поперечный засыпал сразу, а Миша больше думал о жизни, чем смотрел кино.) Вряд ли Кшиштовский любил Данилу. Он был смелый и смешной, сумасшедший даже, умный не по годам, дерзкий. Миша любил скорее не его, а ощущение молодости, которое Поперечный дарил: если закрыть глаза (а еще лучше заткнуть бошку), то вполне можно ощутить себя в подростковом романе. Миша любил его коленки со шрамами, сожженные о ковер перед кроватью, подогнутые под себя на маленькой кухонной табуретке. Любил его вечно сухие губы и даже запах этих сраных педовских сигарет. Самого Поперечного - вряд ли. Вряд ли и Поперечный любил Мишу. Он, вероятно, любил чувствовать себя взрослым. Он любил адреналин и опасность, он как азартный игрок любил повышать ставки, не мог вдоволь насладиться ощущением риска, срывающим крышу, заставляющим его выбрасывать деньги и выигрывать, выигрывать, выигрывать. Данила любил пиздеть и хвастаться - он любил играть. Любовь - это вообще такой концепт, который ты не познаешь даже на уроках литературы, там все такое трагическое и мыльное, совсем не как в реальной жизни. Никто бы не стал прыгать под поезд или топиться. И все же делить сигаретный дым на задрипанной кухне, пока вариться гречка, было самым близким к любви, что Миша испытывал в своей жизни. На день рождения к Мише приперся прямо на хату, совсем не спрашивал, будет один или нет. Знал, может быть, а может и догадывался, делая правильные выводы из немногословности Кшиштовского о друзьях. Да и плевать ему было бы, заставил бы Мишу придумывать отговорки, почему это ученик пришел поздравлять его с днем рождения, да еще и с виски (деньги откуда только взял?). Такой же веселый, как всегда, и с огоньком в глазах он штурмом захватил Мишину кухню, сварганил что-то приличное на ужин и даже вел себя прилично. Пока Кшиштовский не узнал, что этот придурошный нацепил на себя розовые стринги, а подарок его в общем-то и не коньяк вовсе. Вихлял своей тощей задницей, как костью перед собакой. Умом и сдержанностью Миша на хорошую тренированную собаку не походил, а потому приманка успешно сработала. На свой собственный день Рождения, месяц всего спустя, громко пел Мише “18 мне уже”. И хоть яснее и легче на душе не становилось, Миша подумал, что надо было все-таки становиться сценаристом, как когда-то мечтал. Прочитал бы, может, “Лолиту” и написал свою бы свою историю, хотя вряд ли бы его смелую и очень непристойную интерпретацию всем известного произведения кто-нибудь снял. А если снял бы, то, скорее всего, это бы осталось лежать в недрах интернета, в очень плохом качестве, показанное паре друзей по угару и забытое. Данила вообще не похож на образ влажной мечты: взять хотя бы его длинный язык. Нет, плохой пример, язык как раз-таки, пригождается в очень нужных местах. А вот другие способности этого языка, такие как говорить, например, вовсе не вписываются в концепцию сладких грез педофила. Как и запах сигаретного дыма, мат, синяки на теле и неспособность отказаться от азартных игр. К выпуску Данила уже будет почти взрослым и из всех предметов сдаст только математику. Выкурит последнюю сигарету и поцелует Мишу в губы: долго и со вкусом яблок. А после они никогда не увидятся. Даниле, может, и можно простить это приключение, мол, был молодой и наивный, играл в свои игры, все дела. А вот Мише уже нет прощения: для него останется только смазанная фотка на старую нокию, которую пора сдать за полцены и купить что-нибудь поновее (только жалко, память все-таки). Мише останется гореть в аду, если тот все же существует, продолжать врать коллегам про отношения и забыть тощего мальчика с пшеничными волосами, неправильного и нелепого. Миша, может, заведет кота, жирного и нежного, который будет почти так же, как кто-то, валяться на его простынях и злобно (но мило) смотреть ему в глаза, выпрашивая еду пятый раз в день. Любви учат на уроках литературы, только там все неправильное. Почти такое же, как у Миши. Наверное, поэтому, оглядываясь назад, Кшиштовский назовет это самым близким к любви, что испытывал в своей жизни.