Иррационально

Томми смотрит на ублюдка и задыхается в потоке его слов. Где-то неподалёку раздаётся звон бокалов, из-за чего кровь ударяется об виски с новой силой. Здесь душно. Душно, но Томми всё равно кажется, что он тонет. Он хочет убить ублюдка. Желание это застревает в голове приятной, но иррацианально-неисполнимой идеей, так что Томми в сладком предвкушении облизывает губы и таращится на ублюдка стеклянными глазами. Томми всегда имел более чем сдержанный язык тела, чего не скажешь о том, как он может смотреть. Он просто питает внутреннюю слабость к красивым вещам, реже – людям. Взгляд его жадный, он сначала голодно шарит им по чужому стройному телу, а потом зацикливается на губах, не пытаясь уже даже складывать доносящиеся слова в предложения. А Чангретта даже не спрашивает, почему он так пялится на него, будто и не замечает. Движения его плавны, так что можно смотреть вечно. И бокал с вином он подносит к губам, обязательно аристократично отставив мизинец, из-за чего золотое кольцо на нём едва поблёскивает в свете ламп. Ублюдок. Томми смотрит как маленькая капелька вина остаётся на губах итальянца. Как же это блядски. "Бля-ядски... " – тянет Томми про себя ещё раз. Удачное слово. Сразу же заполняет голову. Недогоревшая сигарета, медленно тлея, опасно роняет седые комочки пепла на чистую столешницу, но этого сейчас никто не замечает. Томми не здесь, он далеко, где-то в бездонной темноте, когда смотрит на него. Свободная рука, покоявшаяся на колене, начинает ощутимо подрагивать и Томми чувствует себя пьяным. Пьяным и потерянным, хоть и не пил совсем, в отличие от собеседника, который уже к этому времени пригубил пол бутылки вина. Здесь слишком душно, дышать нечем, так что сигаретный дым пробирается под кожу с этой неприятной липкой духотой, завязываясь в тугой узел поперёк грудной клетки, из-за чего лёгкие при вдохе кряхтят, а сердце остаётся неподвижным, словно сделанно из камня. Томми слегка ёрзает на месте от этого неприятного ощущения, но таращиться не перестаёт. А Лука, мать его, Чангретта делает вид, что не замечает этого; ни взглядов, ни ёрзаний. Он просто продолжает болтать обо всём насущном, зачем, они собственно, и пришли в этот проклятый паб: говорит о бизнесе компании Шелби, о предложении вести вендетту с честью, о том, как его мать учила мать Полли читать... обо всём, но в упор игнорирует самого Томми, который отсчитывает секунды, и думает о том, как бы прямо здесь не застрелить ублюдка. Даже не из мести, а потому, что тот заставляет его испытывать такое внутреннее напряжение. Томми определённо сошёл с ума, иначе бы он не сидел сейчас здесь в этой сомнительной компании. Сошёл, ещё когда ублюдок пришёл к нему в первый раз. Запёрся к нему в кабинет, сидел в его кресле и пиздел о плохой охране, вендетте и, блять, шмотках. Томми тогда в первый раз захотел его убить, даже пистолет для этого достал из комода, направив дуло прямо в башку этого наглого итальянца. Но в тот момент впервые с Томми случилось что-то иррациональное. Что-то, что выбивалось из череды точных расчётов и всех возможных сценариев. Чангретта так беззаботно и без страха улыбнулся, что Томми блять, понял для себя одну вещь: он встрял и очень сильно. Пуля, которую он получил когда-то во Франции, зашевелилась. Пистолет опустился сам собой, а внизу живота с чего-то вдруг начала закручиваться тянущая спираль. Лука же улыбнулся ещё раз и просто продолжил говорить, словно ничего не произошло. Ублюдок выбрал его, как только зашёл в эту дверь, а Томми это понравилось. Блять, он встрял.

***

А Томми видит многое и помнит тоже не меньше, только, разве что, не может до конца воссоздать в памяти момент, как он окончательно сошёл с ума, раз весь их этот недороман продолжается. Томми почему-то вспомнил сейчас эту безумную спешку, холодную темноту напоённую осенним дыханием, и жадные прикосновения, тёплыми ладонями блуждающие по телу. Как они тогда столкнувшись в тёмном переулке, вдали от всех, от бизнеса, от кровной мести, когда никто на свете бы их не смог увидеть, обжимались при свете фонаря на пустой улице. Страстно, жарко и в спешке, словно боясь не успеть и утонуть, как в бешенный морской шторм, от этих голодных поцелуев и сжиманий, как в тисках, одежды. И только ночь, хранящая все на свете тайны, сохранит их секрет.

***

В другой раз это было на вечерней перестрелке козырьков с итальянцами. По району стоял дикий грохот, гильзы отлетали со свистом и отскакивали от стен, в воздухе крепко стоял запах пороха и смерти. Обе стороны с яростью стреляли друг по другу прямо во дворах какого-то жилого дома. Носясь по общим коридорам с винтовками, стреляющие думали только о мести, и никто в тот момент даже не мог представить, что в одной из пустых комнат, подальше от окон и верхних этажей, они целовались где-то в уголке, не слыша звуков выстрелов и криков с улицы. Томми прижимался ближе, хватался за дорогую костюмную ткань, лишь бы всё это безумие подольше длилось. Тот поцелуй был жарким и мокрым, пропитанный дымом и страхом, а прикосновения были быстрыми и ненастытными, пожирающие изнутри как пожар. Где-то в коридоре грянул выстрел и Лука быстро отстранился, чтобы обернутся, но звуки были далеко от них. Томми, хоть и находился тогда в не очень удобном положении, а именно был бесцеремонно зажат у стены, переместил руку со спины итальянца тому на затылок и настойчиво вернул его взгляд к себе. В такие моменты Чангретта любил специально не возвращаться к их предыдущему занятию, и начинал болтать о всякой бессмыслице. Обычно о мести и смерти. Его забавила эта нетерпеливость Томми, который обычно, кроме как их встреч, был, наверное, самым сдержанным человеком из всех в мире. – Когда закончим вендетту и ты останешься последним, я лично пущу тебе пулю в твоё красивое личико. – тянет Лука медленно, издевальческим тоном, и проводит рукой по щеке Шелби. Прикосновение на этот раз было нежное, как взмах крыла бабочки. Томми всего передёргивает изнутри. Он терпеть не может подобного. Ублюдок продолжает что-то говорить. Томми сжимает руку у него на бедре, призывая итальянца наконец заткнуться и продолжить начатое, но Чангретта делает вид, что не замечает. – Или ты предпочитаешь то, чтобы я вогнал нож тебе в грудную клетку? Звучит романтично. Томми вздыхает. И не даёт ему по лицу. Удивительно. – Я бы хотел изрезать тебе лицо битым стеклом. – почти серьёзно говорит Томми, но Лука лишь тихо смеётся, говоря, что это глупость. Томми хочет его ударить, но вместо этого порывисто целует, пока тот снова не начал говорить. Именно по этому в поцелуй слышится лишь приглушённое: – Томми Шелби, ты – самое иррациональное, что случалось со мной. И единственное. – Заткнись. И никто больше об этом не узнает, хоть и дверь в ту комнату не была закрыта. Днём они вели вендетту, ненавидели, мечтали о смерти друг друга, что и было в этой ситуации правильно, а ночью любили. Сильно, жарко, иррационально и с жестокостью в каждом поцелуе, в каждом касании. И всегда, в зависимости от времени суток, делали вид, что никаких из ситуаций не было. Днём для них не существовало прошлой ночи, ночью – событий прожитого дня. Это было ярко, до того ярко, что ещё в самом начале искры сыпались из глаз, а потом Томми и вовсе потерял голову, находясь в постоянном ожидании следующего заката, когда проснётся их ночь. Томми это нравилось, потому что он чувствовал себя живым. Но он мёртв. Странно получалось.

***

А сейчас Чангретта несёт какую-то чушь о вендетте и делает вид, что ничего из прошлых событий не было. Как обычно. Голову пробивает с новой силой и Томми едва поддаётся всем телом вперёд, из-за чего их колени теперь соприкасаются. Слишком близко, ведь ещё не ночь, а едва вечер, слишком душно, и дай бог этого никто не увидит. Томми слышит лишь одно предложение, и то, как через толщу воды: – ...не хотели бы вы потанцевать? От этих слов у Томми перехватывает и без того сбивчивое дыхание. После Франции, до которой он ещё действительно умел улыбаться, он больше не танцевал никогда, ведь умер изнутри полностью. Война убила его душу, но оставила тело, которое теперь выполняло функцию каркаса, под которым всё равно ничего не было. Здесь душно. Кости ржавеют, а все полости тела наполняются холодной грязью. Томас Шелби больше не улыбается и не танцует, мёртвые этого не делают, он молчит. А Лука, ублюдок, смотрит на него с той самой выжидающей полу-улыбкой, от чего хочется дать ему по лицу. – Я уже давно не танцую. – отмахивается Томми, до того, как его за локоток потянут куда-то вглубь зала, снова подальше от окон и ближе к стенам. Они безумные, они мёртвые и готовы даже это признать с нескрываемым самодовольством. Томми даже ничего не говорит о том, что не вежливо вот так вытягивать людей из-за стола к стене просторного зала. Когда-то давно, ещё до Франции, Артур шутил, что танцы созданы для того, чтобы в приличной форме лапать партнёра на глазах у всех, и тогда Томми в это не верил. А сейчас вспомнил. Чангретта улыбается и они, блять, медленно танцуют и смотрят друг на друга. Томми сейчас не думает о том, что кто-то может на них смотреть, ведь какое это имеет значение. – Жаль, что после Франции вы не танцуете, ведь мы уже танцуем. – самодовольно ухмыляется Лука, пристраивая свою ладонь на чужой талии. – Я тебя ненавижу. – Спасибо. Блять. Несмотря на все эти постоянные выкрутасы итальянца, Томми это всё нравится. Томми проводит одними подушечками пальцев по его смугловатой ладони и смотрит ему в глаза. Он одержим, он сошёл с ума. Он хочет поцеловать ублюдка. Но вместо этого быстро достаёт из-за пояса нож, которым режет сначала ладонь Чангретты, а потом и свою. Ему всё равно, если сейчас кто-то смотрит. Во всяком случае он так думает, и соединяет их ладони, переплетая пальцы, пока кровь смешивается и капает на дорогую ткань. И Томми никогда не расскажет, что цыгане так связывают людей кровно, друг с другом и навсегда, до конца жизни. И это странно. И Томми знает, почему: их знакомство не продлится долго: это что-то быстрое, страшное, кровавое и страстно-безумное, как полёт мотылька над горящей свечой. В конце обязательно оба умрут. Один – морально, другой – физически. Но они уже оба мертвы, так что уже терять? " ...Слабое утешение" – думает Томми, и всё же целует ублюдка.