Звездная ночь

— Как залечить рану от разбитого сердца? — голос надламывается, слабея с каждым произнесенным слогом. — Позволить кому-то другому разбить его вновь, — отвечает Хёнджин. Не отрывая телефон от уха, он забирает со стойки паспорт вместе с ключ-картой, и улыбается субтильной блондинке, желая ей хороших выходных. Junge frau, коих в Лаймер Хофе не так много, смущенно отвечает ему на международном языке с очаровательным грубоватым немецким акцентом. Её щеки наливаются кровью, тягаясь с форменными костюмами щелкунчиков, что приветствуют гостей в лобби. — Ты меня, вообще, слушаешь? — издается обиженный писк из трубки, когда седой, как первый снег, консьерж забирает его багаж. Хёнджин находит в паспорте листочек с номером телефона от Марии, и оборачивается, чтобы улыбнуться ей вновь. Она расплывается, как кусочек масла на горячем тосте, совсем еще юная девчушка. С трудом можно разобрать исполнилось ли ей двадцать один, зато не трудно заметить лямку кружева, торчащую из широкого ворота блузы, и как подгибаются ее круглые колени, стоит Хёнджину подмигнуть ей на прощание. — Мразь! — слышит он, поднимаясь по лестничному пролету. Телефон гудит, оповещая об окончании звонка. Телефон остается в номере. Хёнджин не осматривает комнату, хлопая себя по карманам – отблагодарить консьержа нечем, он не успел запастись наличкой, спешно направившись из аэропорта в отель. Скинув пальто на кровать, Хёнджин собирает сумку с купальными принадлежностями и спускается на цокольный этаж. Первая комната – гардеробная. Дверь на замок не закрыть, две деревянные лавочки от стены до стены, пара крючков сверху, фен, что, дай бог, не загорится в руке, а следом душевая, границы которой обозначает лишь смена паркета на кафель. Раздевшись, Хёнджин встает под слегка теплые струи душа – не согреться и голову толком не помыть. Этап с маской для волос пропускается. Надев плавки, он обувается в одноразовые тапочки и вылезает в коридор с полотенцем в руках. На полу и на стенах мелкая плитка песочного оттенка с местами треснутой и обсыпанной щелевой штукатуркой. Дверь в бассейн всё та же – скрипучая, из пластика нулевых, а внутри цирк современной безвкусицы: что-то между турецкой сауной и ночным клубом – сплошной дискомфорт с плывущим в воде одиноким дельфинчиком, что не замечает его, пока, коснувшись борта, не слышит аплодисменты. Браво! – аплодирует Хван, подходя ближе. Парень выглядывает из воды и устало кладет голову на сложенные ладони. Его широкая мокрая спина соблазнительно переливается от частого шумного дыхания, а точенные азиатские черты лица вызывают неподдельный интерес. — Вы кореец? — спрашивает русал сам, улыбаясь. Его влажные губы то и дело слегка приоткрываются. Хёнджин кивает, улыбаясь в ответ. — Думал, утром в будний день буду совсем один, — говорит он на корейском, расслабившись, и, оставив полотенце, снимает тапочки, глядя, как тот напрягает мышцы рук, выходя из воды. — Ян Чонин, — отвечает парень, присев на решетку, и протягивает руку, заливаясь смехом, когда тот ее пожимает, называя свое имя. — Передашь воду, Хёнджин? Чонин мычит, сдерживая смех, на щеках выступают ямочки, а глаза сужаются, темнея. По покатой груди течет вода, впадая в щелочку пупка, и стекает ниже, к боксерам, облепившим таз второй кожей. Чонин не смущается заинтересованного взгляда, разглядывая в ответ. — Не советую пользоваться местными полотенцами, — говорит он. — Здесь ими принято убирать номера после отъезда гостей. На шезлонге лежит полотно Ван Гога – «Звездная ночь», на нем же бутылка минеральной воды. — Что еще мне следует знать? — спрашивает Хёнджин, опускаясь в воду, и разочаровывается, касаясь ступнями дна. В детстве бассейн казался ему бездонным, а сейчас – настоящий лягушатник. Русал выпивает пол-бутылки, запрыгивая к нему. — Здесь самые вкусные сосиски, — вновь смеется он, прищурившись. — Баварские. Хёнджин хмыкает, разминая руки. На щеках Ян Чонина то появляются, то исчезают ямочки, словно он смущается лишь из приличия. Хёнджин отрывается от него в стиле «баттерфляй», затем на дистанции плывет кролем. Пока ладони разрезают воду, в голове у него вертится: «top or bottom?». Не договариваясь о состязании, они встречаются взглядами под водой у противоположного борта. Всего пятнадцать метров – короткая дистанция вызывает щекочущее чувства предвкушения: конец совсем близок. Хёнджин следит за ним из глубины, где время замирает, растворяясь в мягком свете воды, пронзенного его внимательным взглядом. Чонин использует вольный стиль, чередуя кроль с брассом, подпрыгивая, как лягушка, когда отстает от него.  Его глаза, острые и хищные, не отрываются от Хёнджина, выискивают слабое место. Их окружает глубокий и загадочный, будто утянувший в самые недра водной стихии изумрудный цвет, отражающийся от стенок и дна бассейна. — Ты плыл или только и делал, что поправлял трусы? — смеется Хёнджин, выныривая первым. Чонин смущенно мычит, вытирая лицо от влаги, и протягивает ему руку, похлопывая по спине. — Пловец? — спрашивает он, и кивает на бутылку, предлагая выпить, а сам подпрыгивает на борт. «Звездная ночь» накрывает его голову, он сушит волосы, затем грудь и подмышки. Хёнджин пожимает плечами, наблюдая, как тот отворачивается, снимая нижнее белье. На его бледной заднице тоже красуются ямочки. Он оборачивает полотенце вокруг талии, выжимая ткань трусов у решетки, и оглядывается на него, улыбаясь. — Ты хорош, — говорит он, надевая резиновые тапочки, не те, что выдают в номерах, а те, что стоят в гардеробной перед душевой – запасные. Днем Ян Чонин в ресторане, у шведского стола. На нем поварской колпак-кепка и пластмассовая маска, прикрывающая пол-лица, а на талии, вместо полотенца, серенький передничек. Столкнувшись со взглядом Хёнджина, он забавно улыбается, словно встретил давнего друга. — Пришел за сосисками? — хихикает парень, когда Хёнджин подходит ближе с железным подносом в руках. — Ты их так нахваливал, грех не попробовать, — отвечает он. — А вот, — вытягивает нос Чонин, дразнясь. — Закончились. — Как же так! — словно удивляется Хван, вздергивая брови. — И ты мне ничего не оставил? Поваренок хохочет, мотая головой, и советует в следующий раз заказать еду в номер, тогда для него точно оставят то, что он хочет, а сегодня на обед Хёнджин пробует братвурст – жирные свиные колбасы с горчицей и тушеной капустой. Стоит ему сесть у окна и взглянуть на парк, как названивает очередной абонент. Надев наушник, он отвечает на звонок, оставляя телефон на столе. — Почему ты продолжаешь поступать так со мной? — не спрашивает, а кричит директор. Хёнджин поднимает вилку с ножом, думая, как бы подобраться к колбаске, не пачкаясь, из нее так и течет сок, и дымится пар. — Тебе меня не жаль, не жаль нас? — не утихомиривается мужчина. — Думаешь, сможешь так привлечь внимание и вернуть фанатов? Послушай, — вздыхает он. — Это было тяжелым решением и для нас. Вспомни, как мы начинали. Думаешь, мы бы не спасли твою карьеру, если бы смогли? Прямо сейчас ты приносишь компании колоссальные убытки! Колоссальные, Хёнджин! Он поднимает взгляд на Чонина. Парень широко открывает рот, по слогам произнося «приятного аппетита», словно не говорил то же пару минут назад, и двигает руками в воздухе, показывая, как управиться с приборами, чтобы аккуратно разрезать колбаску. — Прошу, — продолжает директор. — Я готов на колени встать! Перестань уже терроризировать компанию. Ты же не хочешь, чтобы мы упали на дно вместе? Хёнджин шикает, обжигая язык горячим мясным соком, а со следующим укусом и вовсе пачкает белоснежную рубашку, раздраженно звоня приборами по тарелке. — Давай встретимся и поговорим лично, — говорит директор. — Давай устроим пресс-конференцию и извинимся перед фанатами за причиненные неудобств. Это ведь не сложно. Менеджер все подготовит, тебе всего лишь нужно будет прийти и произнести речь. Я проверю, чтобы она была грамотно составлена, хорошо? Ты же не откажешь мне, Хёнджин? Хёнджин? — Извините, — обращается к нему мужчина – консьерж, что утром нес его багаж. Себастьян, как он объясняет теперь, хозяин старинного замка и потомок какой-то великой истории. Директор продолжает звать его, переходя на мат. Хёнджин снимает наушник, слушая другого. Себастьян спрашивает, возникли ли у него какие-то проблемы с обедом, просит прощения за испачканную рубашку и предлагает оплатить ущерб, обещая, что за обед ему платить не придется. — Почему Вы извиняетесь за то, в чем не виноваты? — спрашивает парень. — Это мой долг, — смущенно улыбается хозяин. — Ваш комфорт – мой приоритет. — У всего должны быть границы, — возражает Хёнджин. — Иначе Ваши милые гости станут тиранами, вьющими из Вас веревки. Поспешно выйдя из теплого отеля, он ощущает, как холода зимнего воздуха проникают через тонкую ткань одежды. Пузырьки дыхания превращаются в мелкие облачка. Хёнджин движется в сторону парка, будто убегая, однако внутренний груз, прижимает его к земле, замедляя. Ветер свистит сквозь скрюченные ветви, щекоча лицо. Он идет по узкой тропинке, покрытой снегом, оставляя едва заметные следы, и, вдыхая холодный воздух, ощущает смесь облегчения и безнадежности, пытаясь найти в этом уединении хоть минутное утешение, прижав голову к коленям.

***

Вечером кто-то настойчиво стучится в его дверь. Сопротивление бессмысленно. — Доставка в номер! — лыбится Ян Чонин, придерживая двумя руками небольшой, как при среднем заказе в «Макдональдс», пахучий бумажный пакет. На нем клетчатая рубашка и шаровары из плотной темно-зеленной ткани с карманами по всей штанине, а на ногах снова пара резиновых тапочек. — Ты не пришел на ужин, — говорит полу-заботливый поваренок, работник ресторана, и полу-затейливый русал с мокрыми пальчиками ног, хлюпающими в тапочках. Прижавшись плечом к косяку, Хёнджин пытается догадаться, зачем тот пришел. — Милая Мария, — начинает объяснятся Чонин и выглядывают ямочки на розовых щеках. — Шепнула мне, что наш новый постоялец, красавиц кореец, сегодня никуда не выходил. Он смотрит так, словно чего-то ждет, но постоялец молчит, отвечая таким же любопытным взглядом, и Чонин надувает губы, оглядываясь, будто торопится куда-то уйти, но передумывает. — Ты, наверное, не знаешь, — мягко проговаривает он, снимая один тапочек в воздухе, и, придерживая его между большим пальцем и указательным, трясет резинку, вытряхивая капельки воды. — Weisswurst, — говорит он, приподнимая свой пакетик. — Никто не ест на ужин или обед, только на завтрак, — объясняет он, надевая обратно тапочек, собираясь проделать ту же манипуляцию с левой ногой, но шатается на месте, почти падая, пока Хёнджин не ловит его за локоть. Чонин смеется, смущенно поджимая губы и, что куда любопытнее, щурит глаза, словно прячась. — Проходи, — говорит Хёнджин, открывая дверь шире. Чонин вскидывает брови, будто не ожидал такого. — Покажешь, как их есть, — пожимает плечами постоялец, освобождая ему путь, когда замечает блеск энтузиазма в глазах. Номер небольшой, двухместная кровать занимает добрую половину комнаты, у стены между, так называемой, спальней и ванной стоит шифоньер – узкий шкаф с большим ростовым зеркалом на внутренней части створки, напротив кровати – тумба со стареньким жидкокристаллическим телевизором, рядом минибар и большая дорожная сумка Хёнджина из плетенной черной кожи, а у окна – вытянутый, как бублик, стол. Хёнджин по-корейски оставил уличную обувь в прихожей – тонюсеньком коридоре, где есть только дверь в ванную и доска с парой крючков на противоположной стене. Чонин разувается, расхаживая по ковру босиком. — Из-за сосисок повеситься решил? — усмехается он, замечая стул в центре комнаты, и говорит, пододвигая его на место: — Даже не пробуй. Хрустальные люстры хрупкие, да и старинные, больно ударишься головой, а штраф какой придется выплачивать! — машет он головой, причитая. — По меньшей мере: две тысячи евро. — Много таких? — спрашивает Хёнджин, присаживаясь за стол. — Бывает. Раз на раз не приходится, — Чонин аккуратно достает из своего пакета глиняный горшочек и маленькую упаковку медовой горчицы вместе с приборами, а из минибара – две баночки «Paulaner Salvator», спрашивая: — Доверишься мне? — Целый день этим занимаюсь, — отвечает Хван, чокаясь с его баночкой. Вкус темного жженного солода мгновенно теплит горло и грудь, на языке остается пшеничное послевкусие, тонкое, с насыщенным букетом и сладковатым ароматом. — ist das fantastisch? — спрашивает ни то немец, ни то кореец, когда Хёнджин пробует сочетание пива и weisswurst с медовой горчицей. Хёнджин поджимает губы, едва сдерживая смех. Горчица жжется только на кончике языка, а, если хорошенько разжевать мясо, вкус становится терпче, но едва ли действительно нравится. С голоду все кажется вкусным. — Ja, — тихо отвечает он, не отрывая от него глаз. Чонин смешливо мычит, дергая за металлический язычок банки. — Скажи: «я никогда не теряю свои вещи», — просит он. — О! Но я теряю, — Хёнджин отвечает с набитым ртом, не скрывая интереса в своей торопливости. — Просто скажи, — настаивает Чонин, почесывая между собой мерзнущие ступни, и смотрит шкодливо-довольно. — Хорошо-хорошо. Я никогда не теряю свои вещи! — повторяет Хван. — Выпей, — говорит Чонин, кивая на банку, и достает из нагрудного кармана «аирподс». — Ты меня подловил, — поджимает губы Хёнджин, крутя между пальцев наушник. — Значит играем? Чонин пожимает плечом, дергая круглую серьгу-кнопку в ухе, и мочка мгновенно розовеет. — Выпей! — вздергивает брови Хван. — Не поверю, что ты никогда ничего не терял. Они поднимают банки одновременно, шумно чокаясь. Чонин пьет легко, а Хёнджин слегка жмурится от непривычного вкуса, размышляя над тем, что бы ему такого сказать, и, недолго подумав, говорит: — Я младше двадцати. Чонин хохочет, его глаза истончаются, прикрываясь веером ресниц, он вновь превращается в русала, в нечто незнакомое, таинственное, манящее, но лишь на мгновение, недостаточное, чтобы обмануться. — Ты не сказал «никогда», — качает он головой. — Разве дело не в утверждении? Пей, если старше, — настаивает Хёнджин. Пьют оба. Чонин откусывает кончик сосиски, признаваясь, что сам готовил, и, хоть делает это почти ежедневно, сегодняшний вкус его беспокоил, ведь столько бахвальства было бы стыдно не оправдать. — Я никогда не разузнавал чей-то адрес или место проживания, чтобы прийти к нему исподтишка, — вздергивает брови Хван, смеясь. — Моя очередь говорить, — фыркает Ян, и ведет носом в воздухе, как днем в ресторане, но очень скоро хмурится, ругаясь: — Scheiße… Ничего не могу придумать, — объясняет он Хёнджину. — Ich küsse nicht beim ersten Treffen. — Пользуешься тем, что я не знаю языка? — спрашивает Хёнджин. — Не пей, — отвечает Чонин. — Я выпью. Хёнджин усмехается, наклоняясь ближе, пока Ян выпивает полбанки девятиградусного пива. — Ты не сказал «никогда», — вздергивает он брови, наблюдая, как быстро улыбка спадает с чужих губ, а в лице смешивается беспокойство с удивлением. — Я похож на человека, который не целуется при первой встрече? — Не уверен, — осторожно оттаивает Чонин. — Докажешь обратное? Подползая локтями ближе, едва ли очаровательный, он тяжело вертит головой, качая её, то в право, то в лево, понимая, что не дотягивается до него, когда живот прижимается к столу. Хёнджин идет на встречу, приближаясь неосязаемо, как слабый ветер, неспособный поднять сухую листву с земли. Кадык туго дергается. Не отрывая взгляда от его лица, он ведет пальцами по столу, нащупывая чужие ладони, шершавые на кончиках, широкие, с единственным кольцом на указательном пальце правой руки и сухой кожей на костяшках. Губы Чонина такие же сухие, грубоватые при первом касании, и Хёнджина ведет их облизать. Чонин клюет его губами, но скоро отрывается со стула, чтобы прижаться ближе. От него исходит странноватый запах, как от аромамасла, что капают в верхний ярус посудины в виде песочных часов, а снизу поджигают плоской маленькой свечкой. Что-то дымчатое и терпкое смешивающееся в разуме со вкусом пива, будто на языке маринованная вишня. Старый стол кряхтит под его весом. Чонин целуется напористо, со всей страстью, его брови складываются у переносицы, а скулы натягиваются. Хёнджин не перестает улыбаться, с трудом возвращая голову вперед, и придерживает самого себя за локти, когда голова вновь впадает к плечам. От непрекращающегося трения устает челюсть и чешется кончик носа. Тщетно пытаться утихомирить его пыл мягкими касаниями, Чонин словно только что пойманная рыба, крупная, гладкая и мокрая, его никак не удержать. — Сумасшедший, — смеется Хёнджин, отрываясь от него. Губы все еще жжет, но он тычется ими в шею, чтобы разобрать свою догадку. На вкус его неведомый русал кисловато-горький, точно недавно искупавшийся в хлорированной воде, но хлором от него совсем не пахнет. Возможно, Хёнджин его не чувствует, потому что сам пахнет так даже после душа. — Откуда запах ягод? — любопытно спрашивает Хван, отдаляясь. Вернувшись на место, Чонин вытягивает из нагрудного кармана рубашки полоску жевательной резинки в фиолетовой обертке, не понимая, почему тот хохочет. — Будешь? — вопрос задается, когда половина жвачки оказывается у него во рту, а другая – зависает в воздухе. Хёнджин качает головой, отпивая пиво широкими глотками. — Так ты знаешь немецкий? — Чонин тараторит, пытаясь выдуть пузырь между губ. — Немного понимаю, но толком сказать ничего не могу, — отвечает Хёнджин, заглядывая на донышко опустевшей банки. — Бесполезный навык. — Что может быть важнее понимания? — Чонину все-таки удается выдуть большущий пузырь после тщательного разжевывания, и тот, достигнув его носа, громко лопается. Соскребая с носа жевательную резинку, он сует ее обратно в рот, принимаясь вновь активно разжевывать. — Ты ведь всё понял еще в бассейне, поэтому пустил к себе. — Может, мне было одиноко, — говорит Хёнджин, разглядывая минибар. Ему хочется еще одну баночку, а может, не одну, но встать не получается, словно Чонин вытянул из него все силы своим диким поцелуем. — Почему не позвал Марию? — прослеживает за его взглядом Ян и, не вставая с места, тянется к маленькому холодильнику рукой. — Ты ей понравился. — Я заметил, — Хёнджин довольно щурится, отщелкивая язычок. — С корицей, — говорит Ян. — Для поднятия праздничного настроения. Запах хороший. Банка за банкой, и губы Чонина кажутся всё нежнее. Он пытается сделать браслет из жестяных язычков, упоминая какое-то «нападение на булочную» — получается только изрезать пальцы. Слизанная кровь продолжает мерещиться Хёнджину в постели. Как бы долго Чонин не мял его, у него не встает. Смех издается из грудины парня неприкрыто злорадно. — Такой красивый, а прибор нерабочий, — говорит Ян как о бракованном товаре, словно от манящей обертки толка нет – внутри пусто. Он просит сделать ему минет, отвечая на сообщения в телефоне – охладевает, давая понять, что может вот-вот уйти, оттого Хёнджин, не планирующий заниматься сексом, соглашается снять с него штаны. Бледные жилистые бедра удивительно привлекательные, однако член и яйца не вызывают того же восторга. Звуки оповещений раздражают так же сильно, как улыбка, что мгновением ранее предназначалась ему. Хёнджин не может сказать: «убери телефон», вместо этого он подносит твердый конец к губам. Когда экран телефона перестает светить, у него поджимается желудок. Он всего лишь нуждался в компании, видимо, как и Чонин, подсовывающий себе пальцы под мошонку. — Неумеха, — говорит он с доброй улыбкой. Он куда более умелый, жесткий и нетерпеливый. Языком он собирает все его вены и кровь, заставляет дрожать от поцелуев к коже и совершенно не скрывает своих намерений, не позволяя кончить раньше времени. Когда Чонин садится сверху, Хёнджин замирает, пугаясь. Смазка обильно течет между его бедер, неестественная и густая, а два пальца легко проникают в него. От вида растягивающегося ануса у Хёнджина быстрее бьется сердце, а член мягчает, опускаясь на живот. Ему кажется, будто Чонин незамедлительно оскорбится, прорычав что-то вроде: «Verdammter hetero-schwein!» — однако тот только посмеивается, целуя его чаще. — Не поверю, что ты нетронутый цветочек, — говорит он, вылизывая его губы. — Предпочитаешь быть снизу? Хёнджин жмет плечами, часто моргая. — И что это значит? — спрашивает Ян. — Не пробовал. — Да брось, — усмехается он. — Серьезно? Многое теряешь. Захочется попробовать, скажи, я только с радостью. Хёнджин сопротивляется от шуточных прикосновений к анусу, скидывая его с себя. — Расстроился, что ли? — удивляется Чонин. — Я, знаешь ли, тоже парень, в курсе, как это – налажать в ответственный момент. — С чего ты решил, что это моя вина? Может, ты недостаточно сексуальный, чтобы возбудить меня? — раздраженно отвечает Хван. Чонин уже должен уйти, хлопнув дверью, да только он оказывается не такой обидчивый – громко смеется и, насмехаясь над ним, прикрывает причинные места, будто его застали врасплох. Хёнджин поджимает губы, отвернувшись, а он располагается удобнее, собрав руки под головой. С закрытым окном в номере тепло, даже слегка жарковато. — Извини, — говорит Хёнджин, разбивая тишину. — Я не такой. — Да-да, с тобой такое впервые, перенервничал – плавали, знаем. — Нет! — резко отвечает Хван. — Я не гей. Брови Чонина медленно поднимаются вверх, а улыбка становится шире. — Я серьезно! — возмущается Хёнджин. — Окей, — соглашается Ян, вытянув ладони. Прыгнув на ноги, он собирает одежду, спешно одеваясь. — Так не гей, Хван Хёнджин, ты любитель экспериментов? — Извини, что обломал. И ты секси, не бери в голову. Плохой день, — объясняется Хёнджин, одеваясь следом. Чонин смеется, кивая. — Паршивый, я бы сказал. Выглядишь дерьмово. — Ну спасибо. — Ты же не собираешься… того? — вертит он ладонью у шеи, высовывая язык. Хёнджин смотрит возмущено, и он объясняется, убирая со стола: — Канун нового года, ты один, на бизнесмена не похож, а достопримечательности не волнуют. — Просто выйду в город завтра и прогуляюсь, — отвечает Хван, собирая банки. — А сегодня? — Что? Ну день… говорю же… — Пробовал стаут? Я знаю хорошее место. Мы еще успеем на метро, если не будешь долго думать. — Ха! Предлагаешь мне поехать в незнакомое место с незнакомым парнем под ночь в чужой стране? — Тебе подходит, — с улыбкой отвечает Чонин. — Похож на сумасшедшего. — Думал, выгляжу хорошо, — цыкает Хван. Чонин замечает, как его губы невольно надуваются. — Я сказал это, чтобы трахнуть тебя, не будь наивным, — щурится он с насмешкой. Открыв шифоньер, Хёнджин выбирает укороченное пальто, коротко кивая в сторону двери. Комната Чонина оказывается не служебным помещением, а обычным гостевым номером с двумя одноместными кроватями. Его сосед, Пауль, уже лежит в кровати, когда Хёнджин успевает заглянуть за дверь. Чонин быстро переобувается и схватив куртку, надевает ее по пути. Им следует спешить, но Хёнджин делает десятки фотографий до станции метро Laimer Platz, а на улице Fürstenrieder Straße охает и ахает, как не делал в постели. Особенность баварской архитектуры известна по всему миру, однако всего не переснимешь – собственный пыл Чонина сошел на второй день после приезда, когда ноги буквально дрожали от десятичасовой прогулки – он вспоминает об этом, облегченно вздыхая. — Ты не местный? — спрашивает Хёнджин, на второй раз соглашаясь принять кислую ягодную жевательную резинку. — А я похож на немца? Вагон страшно гудит, быстро оказываясь в темноте туннеля. — Приехал на заработки и обмен опытом, если можно так сказать, — говорит Чонин, крепко держась за поручень при легкой тряске. — Как видишь, сосиски научился варить. — Да не особо, — отвечает Хёнджин и усмехается, замечая реакцию, которую ожидал: Чонин порицательно вздергивает бровь. — Не будь наивным, — добавляет он, высунув язык, но мгновенно хмурится. — Так ты меня знаешь? — спрашивает он неуверенно. — Ты – Хван Хёнджин, сам же мне представился, а Интернет пришел в помощь. — Поэтому не поверил, что я не гей? — цыкает Хван, задумчиво опустив голову, следуя за ним в сторону экскаваторов. — Это всего лишь слухи, я не встречаюсь со спонсором. — Не знаю про слухи, но ты точно зазвездился, я искал твой инст. От станции Sendlinger Tor они идут примерно десять минут пешком по улице Schellingstraße, затем поворачивают на Gollierstraße. — Я крупно облажался, — признается Хёнджин. — Скоро моей карьере придет конец, вот я и выбираю, уйти ли мне с честью или поступить, как велит сердце. — И что же оно велит? — Послать всех нахуй. Чонин посмеивается, одобрительно кивая. И всё же его ямочки и глаза-щелочки очаровательны. Их просят немного подождать, пока освободится стол, заказанный Чонином. На улице становится холоднее, Хёнджин фотографирует часовню, а Чонин вновь выдувает пузыри, соревнуясь с самим собой. Хёнджин не сразу замечает звуки музыки, доносящиеся из бара. Прикладываясь грудью к холодному металлу перил рядом с ним, он спрашивает: — Думаешь, я должен принести извинения? — За что? — И я о том же! Мне ведь не за что извиняться. — Так в чем ты облажался? — спрашивает Ян. Хёнджин поджимает губы, не может ответить, и Чонин не настаивает. За ними наконец возвращается хостес. Современный дизайн с индустриальными акцентами, открытые кирпичные стены, деревянная отделка и непринужденная обстановка – бар, как бар. Басы бьют по ушам. Из-за заглушенного света, Хёнджин цепляется за руку Чонина, следуя за ним через рассаду чужих столов и разговоров. Их сажают за крошечный столик у сцены и, всучив в руки меню, оставляют наедине в гуще событий. Обвороженный сценой, Хёнджин снимает пальто долгие минуты, пока Чонин не призывает его к вниманию, притягивая руку, чтобы повесить их верхнюю одежду. На низком подиуме нежнейшим голосом поет молодой мужчина на незнакомом ему языке. Его тонкие усы и широкие плечи контрастируют с платьем на бретельках, и не успевает Хёнджин заметить, как мягкая мелодия становится жестче, а его голос хриплым и брутальным. Ему аккомпанируют бас-гитара и скрипка, а Хёнджину – боль и печаль. Чонин не торопит с заказом, прервав официанта, он дает Хёнджину время насладиться музыкой, спрашивая: — На мое усмотрение? — Конечно, — соглашается Хван, не отрывая взгляд от музыкантов, и впервые попробовав свое пиво, изумленно смотрит на Чонина. — Вау! — произносит он тихо. Вкус такой насыщенный и глубокий, словно зарываешься в теплый шоколад, хочется наслаждаться им медленно, с каждым глотком все больше ощущая тонкие ноты обжаренных злаков и карамели. — Ты волшебник, — уверенно утверждает Хёнджин, заставляя его порозоветь. — Так ты ухаживаешь за парнями? Чонин смеется, качая головой. На сцене возникает пауза. Сорвавшись с подиума, певец нависает над Чонином, весело здороваясь с ним. Вспотевший и взбудораженный, он глубоко целует его, оттягивая за волосы на затылке. Чонин шикает, улыбаясь, и что-то тихо шепчет, отчего тот оборачивается на Хёнджина, улыбаясь. В отличие от Чонина он говорит быстро, Хёнджину сложно разобрать его слова и понять, почему настроение портится. — Ловелас! Ты разбил мне сердце, — обиженно произносит Хван, не обращая внимания на попытки Чонина послужить ему переводчиком, знакомя с понравившимся музыкантом. — Думал, ты не гей, — хихикает Чонин, вздергивая брови. Его друг осушает его бокал. Немецкий льется журчащим потоком реки, и нежный поцелуй в щеку сопровождается с «Чао!» — грязным подмигиванием, после которого он пропадает в толпе. — Такое в твоем вкусе? — фыркает Хёнджин, кривя лицо. — В постели Микки так же хорош, как и на сцене, — издевается Ян, не веря в серьезность его претензий. — Странно. Я заметил, как он фальшивил пару раз. — Хёнджин собирает руки у груди и жмет плечом, будто подловил его. — Хочешь всё мое внимание, жадина? — Ты мой на сегодня. Я никогда не доверялся кому-то так быстро, — говорит он, и Чонин пьет остатки из своего бокала, кивая ему. Хёнджин пьет следом, вздыхая. — Местная звезда? — спрашивает он, разглядывая этого Микки, нелепо разгуливающего в платье, словно рок-звезда. — Я-то звезда побольше. Смотри, чтобы не украли по пути домой. — Докажешь, звездочка? — спрашивает Чонин, кивая на сцену. Хёнджин хмурится, отнекиваясь. — Слабо? — Ты кого на слабо берешь? — Ну-ну. Горло сегодня тоже не работает? — Всё у меня работает! — вспыхивает Хван, поднимаясь на ноги. Чонин подзывает Микки, прося об одолжении. Мягкий свитер и брюки, которые мнутся от каждого движения – не подходят образу суперзвезды. Хёнджин и сам мнется, объясняя аранжировщику, какую песню следует включить, долго ища «минус», но стоит заиграть первым нотам, выражение его лица мгновенно меняется. Он держит микрофон обеими руками как самое ценное, что может быть, и чувственно прикрывает веки, втягивая воздух. Голос Хёнджина мягкий и низкий, но полон эмоций, словно он шепчет свои чувства. В этой минуте абсолютной честности и открытости Чонин и сам ощущает себя уязвимым, понимая слова, произнесенные им. Дыхание замирает с каждой его паузой, а дрожь в чужом голосе вызывает собственное волнение. Аплодируя стоя, Чонин наслаждается мигом его славы. Хёнджин сияет, как настоящая звезда, совершая поклон в благодарность слушателям. — И ты всё это проебешь из-за какого-то скандала? — спрашивает Ян по пути домой. Метро закрыто, а на такси Чонину не приятно выпрашивать – гордость не позволяет, и так удачно совпадает, что Хёнджину нужно пройтись перед сном, как ребенку, которого нужно подготовить ко сну, успокаивая ванночкой или колыбельной. — Что я могу? — зарывшись в высокий ворот утепленного пальто, Хёнджин шмыгает из-за холода. — Не пытайся бороться со стихией, — убеждает его Чонин. — Переживи бурю. Солнечный день обязательно еще наступит. Хёнджин смеется над его наивностью. — Меня отменят, как и всех остальных. Чонин неодобрительно цыкает. — Не равняйся на других! Разве ты кто-то? Ты – Хван Хёнджин. Если сам за себя бороться не готов, никто не будет! — Так мне бороться со стихией или нет? — Хёнджин продолжает смеяться, идя в припрыжку, чтобы согреться. — Не знаю, — честно отвечает Чонин, вдруг отступая от собственных убеждений. — Просто сделай то, о чем не пожалеешь в будущем. — Это и есть самое непростое. Как загадать на будущее? Я не ясновидящий. Чонин молчит, больше ему нечего сказать. Легко говорить напутствующие речи, куда сложнее их придерживаться. — Ты, правда, хочешь послать всё и отказаться от своей карьеры? — спрашивает он позже, когда они переходят пешеходный переход в сторону парка. — Нет, не хочу. — Остановившись под фонарем, Хёнджин набирает в грудь больше воздуха и шумно вздыхает, улыбаясь. — Знаешь, а ведь ты остановил меня от нытья в соцсетях, о котором я определенно бы пожалел. Я хотел пожаловаться на несправедливость, случившуюся со мной, а в итоге так отчаялся, что оказался в постели с мужиком. — Эй, — усмехается Ян. — На Новый год я попрошу у Бога благополучия для тебя, — говорит Хёнджин, продолжив идти. Чонин хохочет, благодаря его. — Главное, чтобы не молился за то, чтобы я встал на истинный путь – эта ниша уже занята моей мамой, — говорит он, и резко замечает: — Разве на Новый год не загадывают желание у Санты или… хотя бы у вселенной, космоса, типа, и звезд? Ты молишься, когда пьешь шампанское? — Я не пью, — уверенно отвечает Хван. Чонин хмурится, не понимая его шутку. — Не пьешь так же, как и не спишь с мужчинами? — Чонин, знакомство с местным колоритом не является алкоголизмом. — Хёнджин говорит тем же голосом, что и коммивояжеры, скатившиеся до продавцов пылесосов за тысячи евро – и ковер прочистит, и диван вымоет, и грехи твои сотрет. — Я тоже в твоем гид-листе? — спрашивает Ян с усмешкой. — Я патриот, всегда выбираю отечественный продукт. Настает время Хёнджина удивлять своими убеждениями. Чонин охает, теряя дар речи. — Забудь всё, что я сказал, — говорит он. — Ты выберешься из любого дерьма. Оставайся самим собой, Хван Хёнджин. — И он повторяет свои слова, когда они разделяются на лестничном пролете: — Я верю в тебя. Удачи, звездочка. Сегодня ты сиял ярче всех. Хёнджин мягко улыбается, кивая, но не может отпустить его без благодарностей, притягивая за поцелуем. Чонин падает на перила, слегка скатываясь вниз, пока его не придерживают за талию, прижимая ближе. Хёнджин смеется, но прикрывает рот, вспоминая о времени. — Я ведь падающая звезда, — всё так же весело говорит он. — Загадай желание. — Верь в себя, — отвечает Чонин, выпрямляясь. — Я еще не успел побывать на твоем концерте. Утром он вновь приступает к своим привычным делам, а Хёнджин совершает важный звонок.