Первый закон Ньютона.

      Тишина в особняке была оглушительной. Лололошка замер у дверного проема гостиной, его пальцы судорожно сжали косяк. В центре комнаты, спиной к нему, стоял Джон. Он был в своем неизменном белом халате, но на этот раз халат был расстегнут и спущен наполовину, обнажая крепкую спину, покрытую стальными мускулами и паутиной старых шрамов. Джон всего лишь потягивался, собираясь снять халат, но для Лололошки это движение стало кадром из замедленного сна, моментом, словно пазл в его голове сложился спустя долгое количество времени.       Что-то внутри него сжалось в тугой, горячий комок. Горло пересохло, а сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться из клетки. Это был не страх. Это было что-то новое, пугающее и пьянящее. То, что его пугало еще больше, чем то, что ему пришлось и предстоит пережить.       «Уходи», — просигналил мозг, но ноги не слушались.       Джон повернул голову, его холодный взгляд скользнул по замершей фигуре.       — Чего встал?       Лололошка вздрогнул, словно получив удар током.       — Я... Я забыл, что хотел... — выдавил он и, развернувшись, пулей вылетел из комнаты.       С этого дня все пошло наперекосяк.       Вылетев из гостиной, Лололошка не побежал куда-либо, хотя и хотелось унестись подальше от этого места, а рухнул за первый же поворот, прислонившись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно выстукивая странный, сбивчивый ритм. Воздуха не хватало, словно он только что пробежал марафон, а не два шага.       Он зажмурился, но картинка, которую ему удосужилось недавно лицезреть, не исчезала — она выжглась на внутренней стороне век: расстегнутый стянутый халат, игра мышц под кожей, тени, ложащиеся в углубления между лопатками... И шрамы. Белые, тонкие линии, история боли и силы, которую он знал как свою собственную. Потому что это и была его собственная.       И тут его осенило.       В голове что-то щелкнуло, и мир перевернулся с ног на голову. Это же был Джон. Его вторая половина. Его тень, его сила, его альтер-эго. Сущность, созданная из его же страхов, ярости и решимости. Смотреть на него с таким... интересом... это было ненормально. Извращенно. Это было все равно, что внезапно осознать, что ты вожделеешь к собственному отражению в зеркале.       По спине пробежал ледяной табун мурашек, но внутри полыхал жар. Стыд — едкий и обжигающий — смешался с чем-то острым, пьянящим, от чего кружилась голова. Это было похоже на падение в бездну, где страх и желание сплелись в один тугой, нераспутываемый клубок.       «Что со мной?» — пронеслось в панике по его разуму. Он провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение, но образ не уходил. Он чувствовал призрачное тепло той кожи, которую видел, слышал в памяти шелест ткани. Его собственное тело отзывалось на эту картинку предательским напряжением и дрожью.       Это было неправильно. Это ломало все правила их странного сосуществования. Джон был оружием. Щитом. Решением проблем. Он не был... объектом. Он не был тем, на кого можно засматриваться, затаив дыхание, с диким предательским стуком сердца.       Но он им стал.       И от этого осознания Лололошке стало еще страшнее. Потому что бежать от Джона было трудно, хотя и возможно, но вот бежать от самого себя, от этого нового, чудовищного и манящего чувства, рожденного в глубине его же собственной души... это было невозможно.       Лололошка стал мастером стелса. Он вычислил все маршруты Джона, все его привычки. Завтракал, когда тот уже ушел в свой кабинет. Отрабатывал удары по манекенам в зале, когда Джон смотрел новости. Даже засыпал, уткнувшись в подушку и пытаясь не слышать тяжелых шагов в коридоре.       Джон сначала не обратил внимания. Лололошка всегда был странным. Но когда в третий раз за неделю тот «случайно» пролил на себя чай, лишь бы не сидеть с ним за одним столом, в голове у Джона что-то щелкнуло. Это было не похоже на обычные клоунады. Это было бегство. Причем очень очевидное.       Раздражение, холодное и цепкое, начало зудеть под кожей. Его избегают. В его собственном доме.       Первые дни были самыми простыми. Лололошка просто не появлялся. Джон, привыкший к тому, что тот вечно крутится под ногами, то требуя еды, то показывая новый глупый трюк, то придумывая какие-то ничтожные идеи, то просто ему докучая своим присутствием, сначала списал это на очередную причуду мироходца, но когда на третий день он не нашел его даже на тренировках с манекенами, по нему пробежала первая волна раздражения.       Джон спустился на кухню. Стол был пуст. Ни дурацкой улыбки, ни болтовни о своих снах, никакого бубнежа про свои догадки при разговоре с самим собой.       — И где он? — спросил Джон у Джодаха, наливавшего себе кофе.       Тот пожал плечами:       — Не видел еще сегодня. Может отдыхает? Спит?              Но когда Джон проходил мимо комнаты Лололошки, дверь была приоткрыта, а внутри — идеальная чистота и ни души. Мышь удрала.       Раздражение сменилось легким недоумением. И с чем было связано такое поведение Лололошки? Обычно тот как упертый баран что-либо делал или настоял на своем, а здесь... словно со всех радаров исчез. Джон даже как-то задумался, а не украли ли его? Хотя, кто и сделай это, уже бы со слезами на глазах молил его забрать. Он попробовал позвать. Сначала спокойно, потом — приказным тоном. Ответом была гробовая тишина. По особняку будто вымели призрака.       Джон решил устроить засаду. Он знал, что Лололошка не может долго жить без еды, рано или поздно, тот выйдет, чтобы утолить голод. Он оставил на столе в гостиной тарелку с пирожными — своеобразную приманку, а сам же устроился в кресле с книгой, делая вид, что читает.       Прошел час. Два. Джон уже начал дремать, как услышал крадущиеся шаги. Он медленно поднял взгляд, усмехаясь. Попался.       Лололошка стоял в дверях, замерший как олень в свете фар. Харрис искренне не понимал такую его реакцию на него (и на него ли?). Может тот наконец сошел с ума? Или мертвых видеть стал? Их взгляды встретились на секунду, и в глазах Лололошки мелькнула чистая паника.       Юноша, заметив это, а еще частично (хотя скорее стремительно) краснеющие уши, нахмурился. Да что, мать его, происходит?       — Иди сюда, Лололошка,— сказал Джон, откладывая книгу.       Но Лололошка сделал обратное. Он резко развернулся и с криком: «Точно! Как же я мог забыть о... своих делах? Я не здесь! Мне нужно сро-очно решать возникшие проблемы» бросился наутек. Джон даже не успел не то, что встать, а моргнуть.       В этот вечер за ужином Окетра, подавая Джону стейк, не удержалась:       — Что-то наш Ло сегодня особенно прыток. Вы его чем-то напугали?       Джон лишь угрюмо проткнул мясо вилкой. Если бы... Так хотя бы причина была и логическое объяснение!       Попытки выловить его становились все абсурднее. Юноша пытался загнать его в угол в оружейной, но Лололошка, словно угорь, проскользнул у него под рукой и юркнул в потайной ход за стеллажом, о котором Джон и не подозревал.       Он пытался вызвать его на разговор под предлогом обсуждения миссии, но Лололошка прислал ему СМСку: «Занят. Умираю. Очень сильно... плохо. Напишу позже, как-нибудь. И да, помощь не нужна.»       Джодах и Окетра наблюдали за этим фарсом, не скрывая веселья и подколов. Лололошка, конечно, тем еще феноменом был, и им всегда нравилось, как парень капает на мозги своему же альтер-эго, такому серьезному и непринужденному, но в то же время безрассудному, — чего только стоили его тревожные выпады «Джон, нет, мы туда не пойдем!», «Это опасно, Джон!», «Ты уверен в этом, Джон? Нет, это плохо закончится, Джон», «Нужно подумать, Джон! Нельзя вот так с ходу!», — не выражающему эмоций и не проявляющий настоящих чувств. Только с ним Харрис хоть как-то, но изменился, став более эмпатичным, даже если и большинство таких явлений происходит только рядом с самим Ло.       — Он что, по вентиляции теперь ползает? — фыркнул Джодах, наблюдая, как Джон в очередной раз возвращается из коридора ни с чем, с лицом, темнее тучи.       — Похоже на то, — ухмыльнулась Окетра. — Никогда не думала, что кто-то сможет так водить за нос нашего великого Джидевича. Надо брать у него уроки, может, полезным будет.       Джон бросал на них смертоносные взгляды, но это только веселило их еще больше. Его бесило не столько само избегание, сколько его собственная неуклюжесть и то, что он стал объектом насмешек. А еще то, что Лололошке так легко удавалось его водить вокруг пальца. Да, определенно только его же эго могло так поступать, никто более... Но как же это бесило.       И вот тогда гнев начал медленно переплавляться в холодное, аналитическое наблюдение, какое и присуще ученому.       Он перестал бегать за ним. Вместо этого он стал изучать. Он заметил, как занавеска на втором этаже шевельнется, когда он проходит, как из-за угла доносится сдавленный смешок, если он делает вид, что уходит. Лололошка не исчез. Он наблюдал, но в этом наблюдении была не трусость, а какая-то лихорадочная, нервная... одержимость. Парень словно вел только для него известную игру.       Джон начал замечать детали: как Лололошка замирал, увидев его случайно без рубашки, зайдя не в ту комнату, как краснели его уши, когда их взгляды случайно встречались, как он стал одержим своей внешностью — чаще поправлял волосы, его некогда мешковатая одежда сменилась более обтягивающими костюмами.       Именно в этот момент, в тишине своего кабинета, Джон сложил пазл. Бегство. Паника. Смущение. Взгляд, который задерживался дольше положенного. Это было не отвращение. Это было влечение. Дикое, неконтролируемое и потому пугающее самого Лололошку до полусмерти.       Ну конечно! Как можно было раньше не догадаться до того, что Ло, почувствовав какие-то странные эмоции к человеку, который буквально является его другой личностью, решил замкнуться в себе, постараться убрать все эти ложные и самые ужасные мысли и разобраться в этом, никого не привлекая. Ему просто было невозможно стыдно за это, он сам не понимал, что происходит, а поэтому решил выбрать единственный путь: избегать Харриса как можно больше, чтобы это неизвестное в нем исчезло, испарилось.       Не-е-ет, этого допускать нельзя.       «Первый закон Ньютона гласит о том, Лололошка, что тело находится в состоянии покоя до тех пор, пока воздействие других тел не выведет его из этого состояния. Поразмышляй на досуге, а потом разберемся с этим вместе, на практике.» — Сообщил мысленно юноше Джон, усмехаясь. Что-что, но пора действовать ему, особенно тогда, когда пазл в голове идеально сложился. Осталось его только зафиксировать, чтобы не распался, и повесить на стеночку.       Мысль Джона, четкая и весомая, как удар клинка, пронзила нарастающую с каждым разом панику Лололошки, заставив его вздрогнуть и инстинктивно прижать ладони к вискам.       Голос в его голове звучал бархатисто-угрожающе, и в нем явственно слышалась усмешка. Это было не просто сообщение. Это был ультиматум и... признание. Джон не просто понял — он уже все просчитал, разложил по полочкам и теперь с холодным, хищным удовольствием наблюдал, как Лололошка метается в паутине собственных эмоций.       Сердце Лололошки, и так колотившееся как сумасшедшее от одного лишь воспоминания о Харрисе, теперь и вовсе готово было выпрыгнуть из груди. «Поразмышляй на досуге». Он представил, как Джон там, в гостиной, медленно застегивает свой халат, его лицо сохраняет привычную маску безразличия, но в глазах — та самая опасная искра понимания, которая сводила Лололошку с ума.       «Разберемся с этим вместе, на практике».       От этих слов по спине пробежал разом и ледяной ужас, и пьянящая волна предвкушения. Это был приговор его бегству. Игра в кошки-мышки заканчивалась, потому что кот устал играть и решил, что пора ловить мышь. Осознание этого прижало его к стене сильнее любой физической силы. Бежать было действительно бесполезно, если только прочь из особняка и в какой-нибудь другой мир. Джон дал ему понять, что знает все. Знает о его панике, о его взглядах, о мурашках и о том странном жгучем чувстве, которое заставляло кровь бежать от него быстрее.       Пазл, как мысленно выразился Джон, — а это он определенно представлял, — и впрямь сложился. И теперь он собирался «зафиксировать его, чтобы не распался». Лололошка сглотнул комок в горле, сжимаясь внутри от страха и странного, унизительного облегчения. Скорость его лихорадочного метания достигла предела, и теперь оставалось только ждать неминуемого столкновения. Ждать, когда внешняя сила наконец приложится к нему, чтобы навсегда изменить его траекторию.       Лололошка и сам понимал, что пора перестать бегать и, в конце концов, повести себя как взрослый человек. Но, черт возьми, ничего не работает! Эта мысль у него постоянно в голове, но когда он видит силуэт юноши, то тело действует быстрее разума и Ло уже находится в другом конце здания!       Игра изменилась. Из охоты на назойливого насекомого она превратилась в нечто гораздо более интересное. Теперь Джон знал на какую приманку клюнет его рыба. Ему нужно было не поймать его силой. Ему нужно было заставить его добровольно подойти так близко, чтобы бежать было уже невозможно.       Он перестал беситься. Он начал ждать и готовить ловушку. И когда он вышел к нему в тот вечер специально в расстегнутом халате, где под низом был голый торс, это был уже не случайный жест. Это была первая спланированная операция. И, как он и предполагал, Лололошка, ослепленный своим новым чувством, даже не заметил, что сам попался в капкан.       В один из вечеров, Джон позвал его в оружейную — помочь протестировать новую партию катаны. Приказ был произнесен ровным, не терпящим возражений тоном, поэтому отступать было некуда. Это было для их блага и для миссии, как он выразился, потому, тяжело вздыхая, Ло пришлось идти.       Лололошка пришел, одетый в свой обтягивающий черный костюм — штаны и рубашку, подчеркивающие каждую линию тела. Джон ждал его, прислонившись к стеллажу с катанами, и его первая реакция, когда Лололошка переступил порог оружейной, была… отсутствием реакции. Взгляд, привыкший фиксировать угрозы и несоответствия, скользнул по фигуре в дверном проеме и на секунду завис, не встретив знакомых ориентиров.       Где-то на периферии сознания мозг выдал сбой: цель не опознана. И тогда он посмотрел внимательно.       И замер.       Лололошка стоял, стараясь не смотреть на него, но вся его поза была одним большим нервным импульсом. И дело было не только в ней. Дело было в том, во что он был одет.       Исчез мешковатый серый свитер, поглощавший очертания тела. Не было дурацкого шарфа, в который он всегда прятал подбородок. Отсутствовали те самые очки, которые он то надевал, то снимал в приступе неуверенности.       Вместо этого — обтягивающая черная рубашка, туго застегнутая на все пуговицы, но оттого лишь сильнее подчеркивающая узость талии и линию плеч, и черные штаны, сидящие так, будто их нанесли аэрографом, безжалостно обрисовывающие каждую мышцу бедер и изгиб икр.       Сознание от вида ягодиц плыло.       Джон медленно, с ног до головы, провел по нему взглядом, и в его обычно непроницаемом выражении что-то дрогнуло. Это не было просто удивление. Это было молчаливое, шокирующее открытие, в первую очередь для него самого. Он видел этого парня тысячи раз — жалкого, испуганного, нелепого, решительного, упрямого, тревожного. Он видел его ядро — свою собственную сущность, заключенную в хрупкую оболочку, но сейчас он впервые видел… форму. Тело. Тело молодого человека, которое всегда было скрыто под слоями неуверенности и дурашливости. И это тело было… совсем не жалким. Стройным, гибким, полным скрытой силы, которую Джон, по какой-то необъяснимой причине, проглядел.       Его пальцы, скрещенные на груди, непроизвольно сжали собственные бицепсы. Взгляд, тяжелый и аналитический, задержался на узких бедрах, на напряженной линии пресса, угадывающейся под тонкой тканью рубашки, на открытой, без шарфа, шее, где ясно видно, как бешено бьется пульс.       Лололошка словно не просто сменил гардероб, а сбросил собственную броню, сделав себя в тысячу раз более уязвимым и… интересным. В воздухе повисло немое осознание: эта новая уязвимость была не слабостью. Она была вызовом. И Джон этот вызов принял. С радостью.       Лололошка старался не смотреть на Джона, сосредоточившись на клинке. Но когда его пальцы коснулись рукояти, он почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд.       — Жарко, — констатировал Джон, медленно приближаясь.       Лололошка лишь молча кивнул, отводя взгляд.       Джон подошел вплотную, облокачиваясь руками на стол так, что юноша оказался в ловушке, шепча в самое ухо:       — Снимай.       Лололошка замер. Рука дрогнула. Он потянулся к пуговицам рубашки, но пальцы не слушались. Он сглотнул. Громко, почти неприлично, и сам испугался этого звука.       И в этот момент до Джона все дошло окончательно.       Он наблюдал за этим побегом, за этой паникой, за странным поведением. И вот он — ключ. Напряженная фигура, избегающий взгляд, и этот нервный, предательский жест — сглатывание. Определенно, это был не страх перед ним, как перед угрозой, а страх перед тем, что он чувствует. Джон как обычно оказался прав.       Раздражение испарилось, сменившись внезапным, острым интересом. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       — Понятно, — тихо произнес Джон горячим, но тем не менее дерзким шепотом в его ухо, и в его голосе появились новые, опасные нотки.       Прикусив мочку, он отошел от парня, позволяя тому развернуться и посмотреть на него удивленным и нахмуренным взглядом, где, скорее всего, уже бегают тысячи бубнящих себе под нос мыслей.       Но то, что заметил Лололошка: в глазах Джона погасла последняя искра анализа и вспыхнул чистый, неразбавленный огонь одержимости, который заставил его ноги подкоситься. Все планы, все расчеты Харриса испарились, сметенные внезапной и всепоглощающей волной собственничества — потребности обладать, подчинить, присвоить.       Лололошка попытался отступить, но спина уперлась в холодную стену. Пути к отступлению не было, хотя и не то, что он сильно сопротивлялся...       Джон шагнул вперед, сокращая расстояние между ними, и его движение было уже не угрозой, а притязанием. Одна рука грубо прижала Лололошку к стене, не оставляя ни сантиметра для бегства, а другая рванула ворот рубашки. Ткань с треском разошлась, пуговицы защелкали по каменному полу.       Лололошка вскрикнул, но это не был крик протеста. Это был выдох долгого напряжения, сдавленный стон капитуляции. Его собственная одержимость, которую он так яростно подавлял, вырвалась на свободу и встретилась с Джоновой — дикой, неконтролируемой и абсолютной.       Джон не стал ничего говорить, он в принципе всегда предпочитал словам — действия.       Лололошка зажмурился, ожидая удара, насмешки, чего угодно, но вместо этого он почувствовал грубые, обжигающие губы на своих. Поцелуй был не вопросом, а утверждением. Завоеванием. В нем не было нежности, только чистая, животная власть.       Мир Лололошки перевернулся. Сопротивление, которое он проявлял, в один миг испарилось, сменившись оглушительной волной желания, которое он так долго в себе подавлял. Он ответил на поцелуй с такой же яростью, впиваясь пальцами в плечи Джона.       Джон не целовал его. Он взял его рот, как берет трофей, — жестко, без просьбы, с голодом, который обжигал сильнее любого пламени. Это был не поцелуй, а акт поглощения. В нем не было нежности, только ярость взаимного узнавания — ты хочешь этого так же, как я, и сейчас ты это получишь.       И Лололошка ответил. Его руки, которые только что дрожали, впились в плечи Джона не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, пригвоздить себя к нему. Его тело выгнулось навстречу, каждым мускулом отрицая свое же бегство. Это была битва, в которой не могло быть победителя, потому что они пожирали друг друга с одинаковой силой.       Джон оторвался, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он видел в глазах Лололошки не страх, а зеркало собственной одержимости — затемненное, полное слепящего желания.       — Хватит бегать, — прошипел он, и это был не приказ, а констатация факта. Игра была окончена. Начиналось нечто иное. Нечто большее.       — Так я же тело, которое находится в состоянии покоя. Нет?       Джон хмыкнул. Вот оно: дерзкий Лололошка, придирающийся к словам. Возбуждает.       — Тогда придется применить на тебя воздействие, чтобы вывести из этого состояния.       Слова прозвучали как холодная констатация физического закона, но в них сквозила опасная, хищная игривость. Лололошка не успел понять, что это значит, его мозг отказывался обрабатывать информацию, когда Джон медленно, не сводя с него своего тяжелого взгляда, опустился перед ним на колени.       В этот момент мир сузился до размеров этой комнаты, до пространства между его телом и фигурой Джона у его ног. Воздух перестал поступать в легкие. Сердцебиение заглушило все остальные звуки. Это было одновременно унизительно и невыносимо эротично — видеть эту силу, эту абсолютную власть, склонившуюся перед ним в таком… подчиненном положении. Особенно когда ему подчиняется сам Джон. Но Лололошка не обманывался — это была ловушка. Очередная форма доминирования.       Когда пальцы Джона расстегнули его брюки, Лололошка зажмурился, издав сдавленный стон. Стыд пылающим румянцем залил его щеки. Он был обнажен не просто физически, а до самой глубины своей новой, испуганной и жаждущей сущности.       Первое прикосновение губ — обжигающее, влажное — заставило его всем телом дернуться и бессильно удариться затылком о стену. Он вскрикнул — коротко, высоко, почти по-детски.       А потом началось.       Мысли распались на ошметки. Не осталось ни страха, ни стыда, ни разума — только волны ощущений, каждая из которых была острее и невыносимее предыдущей. Пальцы Джона впились в его бедра, железной хваткой пригвоздив его к месту, не позволяя ни уйти, ни даже активно двигаться. Он был полностью в его власти. Пассивным объектом воздействия.       Он чувствовал каждое движение, каждый жест — то медленный и исследующий, то резкий и безжалостный. Это был не ласковый акт служения, это была демонстрация силы и контроля. И в этом была своя, извращенная правда. Лололошка чувствовал, как его постыдное влечение, на которое он не смел и надеяться получить ответ, не просто встречало отклик, а поглощалось, перерабатывалось и возвращалось к нему удесятеренным в этом безмолвном, но красноречивом действии. Он чувствовал, как горячий влажный язык играет с его головкой, как делает восьмерки, как щеки Джона резко втягиваются, создавая вакуум, а потом с пошлым звуком чпока приобретают свою обычную форму. Харрис словно готовился, парень был словно искусителем, который являлся профессионалом своего дела, доставляя неимоверное удовольствие Лололошке, который держался за стену, боясь, что вскоре рухнет от нахлынувшего удовольствия.       По его лицу текли слезы — от переизбытка чувств, от унижения, от невыразимого наслаждения, которое копилось где-то в глубине, сжимаясь в тугой, невыносимый узел. Он хрипел, его пальцы бессильно вцепились в волосы Джона, не пытаясь толкнуть или руководить, а просто ища хоть какую-то точку опоры в этом падении в безумие.       И когда эта последняя, сокрушительная волна накрыла его с головой, вырывая из горла протяжный, надрывный крик, у него не осталось сил даже на стыд. Он скатился по стене на пол, дрожащий и опустошенный, его грудь судорожно вздымалась.       Джон же медленно поднялся, смахнув тыльной стороной ладони влажность с губ. Его ноги находились между раздвинутых ног юноши, а взгляд был тем же — одержимым, оценивающим, удовлетворенным.       Джон чувствовал власть, смотря на такого растерянного, развращенного и красного человека, понимая, что это сделал с ним он, никто более. И только он видел такую версию Лололошки.       Воздействие было применено. Тело было выведено из состояния покоя. Теперь ему предстояло изменить его траекторию навсегда.       Джон присел на корточки, облокачиваясь на пол по обе стороны от Лололошки, накрывая его губы своими, втягивая в долгий нежный поцелуй.       — Думаю, нам стоит перейти ко мне, если не хотим, чтобы Окетра с Джодахом узнали о нашем маленьком секрете. — Усмехнулся в своей дерзкой манере Джон.       — Чертов извращенный...       Но он не договорил, Харрис, сказав «тише», заткнул его поцелуем, параллельно натягивая на того боксеры со штанами. Лололошка даже забыл, что находился в таком виде, и стыд стал сказываться на его и так красном лице.       — Пойдем. — Прошептал Джон, отрываясь от желанных мягких губ.       Лололошка не мог вымолвить ни слова, лишь кивнул, чувствуя, как остатки сил покидают его. Джон легко поднял его на ноги — движение, полное собственнической уверенности, — и, не отпуская руку, повел из оружейной по темным коридорам.       Их путь до спальни Джона был смутным пятном. Лололошка ощущал только твердую руку, ведущую его, и гул собственной крови в висках. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, изолируя их от всего мира.       И тут же атмосфера сменилась. Исчезли последние намеки на игру, на отсрочку. В спартанской, строгой комнате Джона не было места дурачествам. Здесь царил только он. И к Лололошке в одно мгновение пришло осознание, что все это время Харрис был с проблемой в штанах, которая очень мешала тому нормально передвигаться.       Его поцелуй, когда он прижал Лололошку к двери, был уже другим — не исследовательским, не доказывающим. Он был прямым, требовательным и безжалостно откровенным. В нем было намерение. А пах соприкасался с пахом брюнета, давя и создавая нервный импульс между ними. Казалось бы, Ло только после оргазма, но, казалось, это все равно недостаточно.       Одежда с обоих слетела быстро, без лишних церемоний. И когда кожа прикоснулась к коже, Лололошка понял, что «то» в оружейной было лишь прелюдией. Разминкой.       Джон не торопился. Его руки изучали каждую линию его тела, каждый изгиб, как будто он составлял тактическую карту неизвестной территории. Его прикосновения обжигали, оставляя на коже невидимые следы.       Джон толкнул на кровать Лололошку, нависая над ним следом, и пробираясь медленными дразнящими поцелуями к самому заветному месту, где уже потихоньку начинало снова твердеть. Он просунул палец в промежность, наблюдая за реакцией парня, и вскоре стал медленно двигать его, добавляя потихоньку и другие.       Для Лололошки это было странным ощущением. Не то, чтобы адски больно, просто... непривычно. Непривычно вот так в себе ощущать чужие пальцы, которые двигаются и растягивают тебя, иногда случайно задевая то место, от которого появляются звездочки в глазах.       Джон же быстро смекнул, понимая, где находится чувствительная точка у Лололошки и куда ему нужно будет чаще всего попадать, чтобы доставить удовольствие своему партнеру, чтобы все сделать в самом лучшем виде.       Лололошка выворачивался, а желание с каждым разом наступало все сильнее. Он тихо постанывал, вскоре начиная умолять Джона хоть что-то с этим сделать. Харрису же пришлось затыкать ему рот поцелуями, чтобы не дай Бог их услышали из-за этого капризного парня, который язык за зубами держать не может. Джон не был уверен, что за стенами закрытой комнаты ничего не слышно.       А потом пришла боль. Резкая, очищающая, заставляющая вскрикнуть и вцепиться в простыни. Но даже в этой боли не было насилия. Была неумолимая сила, входящая в него, заполняющая пустоту, которую он так долго в себе носил, не понимая ее природы. Джон вошел в него резко и практически до конца, чтобы тот сразу привыкнул к нему, постепенно начиная медленно двигаться, сжимая его шею, но не настолько сильно, чтобы тот мог дышать.       У Лололошки словно электрический ток был не только в горле, но и у всего тела. Возбуждение заставляло его дрожать всем телом, а рот не закрывался.       — Тише, симпапусик. Нас так-то могут слышать.       Лололошка сжимал челюсти, издавая тихие приглушенные стоны, похожие на «мхм», которые, казалось, стали возбуждать Джона намного сильнее, чем если бы парень под ним стонал во всю глотку.       Боль медленно переплавилась в нечто иное. В странное, всепоглощающее чувство полноты. Единства. Каждое движение Джона было расчетливым и точным, лишенным нежности, но полным какой-то первобытной, животной правды. Он не просто занимался с ним сексом. Он утверждал его. Стирал старые границы и проводил новые.       Лололошка забыл о стыде, о страхе, о всех мыслях. Он существовал только как ощущение — плавящееся, податливое, безвольное. Его собственные стоны, хриплые и прерывистые, казались ему чужими. Он видел только лицо Джона над собой — сосредоточенное, прекрасное в своей жестокой отрешенности, — и тонул в его темных, одержимых глазах.       С каждой секундой Джон ускорял темп, вскоре настолько быстро двигаясь, что Лололошка даже толком вдохнуть спокойно не мог. Шлепки, громкие и четкие, слышались при каждом толчке, а Харрис продолжал с силой втрахивать в матрас парня под ним. Кровать шаталась в стороны похлеще стиральной машинки на пике своей мощности, опасно скрипя, словно грозилась сломаться.       Когда все закончилось, наступила тишина, густая и звенящая. Лололошка лежал, разбитый, прижавшись лицом к подушке, пахнущей чистотой и Джоном. Он чувствовал на себе его тяжелую руку, лежащую на пояснице, нежно поглаживающую большим пальцем.       Никто из них не произнес ни слова. Никаких объяснений, оправданий или нежностей. В них не было нужды. Пазл сложился. Траектория была навсегда изменена. И где-то в глубине, сквозь опустошение и шок, Лололошка чувствовал не страх, а странное, горькое спокойствие. Бегство окончено. Он нашел то, от чего бежал. И теперь ему некуда было идти, кроме как вглубь этой новой, пугающей и пьянящей реальности.       — И все-таки... — Тихо начал Ло, поднимаясь на локтях. — Ты не считаешь это странным?       — Что именно?       — Мы с тобой только что... — Лололошка покраснел, отворачиваясь, на что Джон усмехнулся, приближаясь к лицу, пока тот не видит. — Ты же понимаешь, что мы буквально один... — Он развернулся в сторону мироходца, собираясь договорить фразу с особой решительностью, но сталкивается с губами юноши, отчего тот втягивает его в грязный и слишком влажный поцелуй, заставляя дыханию снова где-то потеряться.       — Думаю, что нет ничего плохого, если мы очень сильно себя любим и уважаем, Лололошка. — Усмехнулся Джон, откидываясь назад и закидывая руки за голову. — Тем более, передо мной мало кто устоит, это было неудивительно, что даже ты, мое эго, не смог.       — Джон!       Смех юноши стал слышен на всю комнату, пока его не приглушила одна из подушек, добродушно запущенная в лицо парня.