Драже

— Не смейте плакать, герцог Окделл, - приказывает мать и смотрит воспаленными, сухими глазами. Титул - как удар по щеке, хуже. Ещё неделю назад он принадлежал отцу и никому бы во всем Надоре не пришло в голову звать так его, Ричарда, графа Горика. Он мечтал о герцогстве, как мечтают о боевой славе, благосклонности прекрасных девиц и теплой весне, без злого умысла и зависти, просто потому что большие детские сердца всегда стремятся однажды испытать что-то этакое, такое же большое. Так говорил отец. А теперь ничего уже не скажет. Ричард запрокидывает голову и шмыгает носом, чтобы загнать обратно раздражающие маму слезы. В груди колет. Собственное сердце, маленькое, заходящееся бешеным стуком, больше не кажется Ричарду способным вместить никакие мечты. Будто все они сжались в одну крошечную точку, как деревья на горизонте. Не точку, слово - «герцог». Герцог Окделл. Герцог Алва. Ворон. Мать говорит: «Ваш отец был убит на дуэли». Говорит: «Помолитесь за его душу». Говорит: «Мы отомстим». Её голос - сталь. А Ричард вспоминает как на пару с Айрис зимой тайком подкармливал стайку ворон и как одна, самая наглая, напоследок далась ему в руки и позволила погладить по лоснящимся гладким перьям, даже подарила одно, сама выдернув из хвоста. Наверное, перо было больное, но оно и сейчас лежит у Ричарда под подушкой, черное, отливающее синим и фиолетовым. И неделю назад тоже лежало. Думает, что возможно Создатель наказал его за этот подарок, или вырванный у Дейдри клок волос, или украденный у Старой Нэн пирог с черникой, и не может заставить свой собственный голос звучать даже вполовину так твёрдо. — Да, матушка. Позвольте откланяться. — Идите. Не забудьте, о чем мы с вами говорили. Граф Ларак прибудет не позднее полседьмого, не заставляйте его ждать. — Да, матушка. Ещё неделю назад Ричард мог бы позволить себе капризы - не всамделишные, так. Мог бы побежать к девочкам и наябедничать, что дядя Эйвон опять неприлично рано заявляется в гости, что придётся вставать с рассветом и пожимать его пахнущие приторно сладкими настойками руки. Но отец умер на второй день Весенних ветров, и неделя со дня его смерти неумолимо прошла мимо, как пройдут еще и еще. В коридоре караулит черно-белый гвардеец, и Ричард больше не ждёт смешного дядюшку с гостинцами, а готовится принимать официально назначенного Королевским указом опекуна. Черно-белый гвардеец, наверное, доложил бы кому-то вышестоящему, если бы герцог Окделл вздумал по-ребячески топать ногами и хлопать дверьми. Поэтому Ричард молчит, чинно прикрывает за собой тяжелые створки, и ни в коем случае не плачет. Он не хочет, чтобы над его юностью смеялась солдатня. Её, итак почти не осталось. Паркет скрипит, если наступать с носка. На лестнице во второй ступени сверху торчит гвоздь, никем так и не выдернутый. Должен ли Ричард заняться этим? Отдают ли герцоги распоряжения о гвоздях? Нужно будет спросить у дяди Эйвона. Нет, графа Ларака. Ричард чеканит шаг, высоко задрав голову, умело лавируя между кордонами патрулей и любопытными взглядами домовой прислуги. Знакомая дверь с трогательными поросятами на орнаменте встречает его тишиной. К ней никого не приставляли, потому что герцог Окделл больше не живет в старых комнатах. Вся мебель замотана в саванны, будто тоже умерла с владетелем замка, а личные вещи Ричарда давно уже перенесли. Герцогу Окделлу наказали здесь не появляться. Незачем. Но ему нужно кое-что забрать. Последнее, что осталось. Мать бы, наверное, поставила его на горох, если узнала, но Ричарду страшно и одиноко, и хочется, так хочется хотя бы ненадолго вцепиться в остаток былого. Создатель милосерден и не стал бы наказывать дважды за один и тот же проступок. Ничего не случится, потому что худшее что могло уже произошло. Он заходит на цыпочках, будто вор. Всего пара шагов, и он у белеющей в темноте кровати, шарится под покрывалом и подушкой. Перо, немного помятое, но все такое же красивое. Ричард не может отвести взгляда и стоит дурак дураком. Тонкие грани опахала вспыхивают металлическим блеском. Герцог Окделл был убит на дуэли герцогом Алвой. Откормленная Ричардом ворона, наверное, вьет гнездо где-то в глухой чаще Надорского леса. У нее однажды появятся птенцы. Появятся ли они у Ворона? Должен ли Ричард будет убить и их тоже? Ричард не хочет никого убивать. Смерть это, оказывается, так страшно. В стенку тихо стучат и Ричард, не думая, говорит: «Заходите». Он знает, кого увидит, повернув голову. По звуку ли, по запаху ли, в силу ли привычки, но Ричард определяет ее безошибочно. Короткое шарканье. Старая Нэн стоит на пороге, беспокойно расправляя фартук. Она застает его прямо так, на месте преступления, с пером в руке, но Ричарду почему-то совсем не стыдно. Старая Нэн никогда не умела читать нотаций. И сейчас не читает. Только качает головой и подходит непозволительно близко, накрывает судорожно сцепленные пальцы своими теплыми корявыми руками. Перо целиком прячется в ее огромном кулаке, а Ричард за широкими боками. Она заслоняет его будто от всего мира, как наседка птенца, укутывает своей проеденной молью шалью, подаренной когда-то покойным мужем. Ричард не застал его и никогда даже не думал, каково это - человек был и вдруг исчез, и не осталось ничего кроме тела и шали. Старой Нэн не досталось титулов. Старая Нэн до сих пор каждую годовщину плачет о нем, и никогда не прячет ни распухших глаз, ни неприлично красного носа и щек. Ричард смотрит в ее сморщенное, как у младенца лицо, по которому текут безобразные слезы, и она кажется ему совсем молодой и очень красивой. Ему вдруг становится так спокойно. Старая Нэн плачет об отце, и будет плакать ещё долгие годы, как не сможет мать и нельзя герцогу Окделлу. Ее дрожащие губы выводят слова грубоватых причитаний, абвенианских, почти еретических, вопреки всем запретам до сих пор повсеместно звучащих на похоронах и поминках простых людей. Старая Нэн просит Скалы принять своего Повелителя, вопрошает на кого он покинул своих верных рабов, свою семью, своих воинов. И Ричарду бы оскорбиться, но не хватает сил. Он и сам не замечает, как начинает повторять. Закрывает глаза и изо всех сил старается поверить - душа отца найдет заслуженный покой.