Ты поешь не для всех.

Вечер опускался на город мягко, как тёплое покрывало. Воздух пах сладкой ватой, кофе и нервами. Сцена, поставленная посреди двора академии, сияла под гирляндами. Над головами людей — струны света, а на лицах — отражение нетерпения. Музыкальный фестиваль. Тот самый, ради которого последние недели стали для всех бесконечным марафоном репетиций, кофе и ссор. И вот — финал. Сынмин стоял за кулисами, прислонившись к колонне. Он не дрожал, не показывал тревоги — снаружи выглядел всё так же собранно, идеально, как всегда. Но Хан видел, как у него чуть напрягаются пальцы на нотах. Как будто музыка в них хочет вырваться раньше времени. — Эй, — тихо сказал он, подходя ближе. — Опоздал, — ответил Сынмин без выражения, но голос дрогнул. — Я же не мог уйти без кофе, — усмехнулся Хан. — Ты ведь без него злой. Он протянул стакан. Сынмин бросил на него взгляд — короткий, внимательный. — Спасибо. — Не благодари, всё равно я пролил половину, — Хан улыбнулся, делая вид, что спокоен. Но внутри всё переворачивалось. Он смотрел, как Сынмин делает глоток, как у него напрягается горло, и думал: «Почему именно сейчас? Почему ты такой спокойный, когда я чувствую, будто сердце играет без ритма?» Сцена позвала их объявлением. Толпа загудела, прожекторы мигнули. Их имена прозвучали громче, чем хотелось. Они вышли. Свет ослепил. Шум растворился. Хан услышал только собственное дыхание и тихий звук клавиш, когда Сонмин нажал первые ноты. Песня начиналась мягко. Те самые аккорды, которые они писали вечерами в пыльной аудитории. Мелодия, в которой спрятано всё — раздражение, симпатия, страх, доверие. Джисон начал петь. Ты говорил, что боишься тишины, но я слышу тебя в каждом дыхании. Я думал, что просто играю — но теперь это ты звучишь во мне. Голос дрогнул, но он не сбился. Он видел только Сынмина. Как тот слегка покачивает головой в ритм, как пальцы бегут по клавишам, как глаза — тёплые, внимательные — встречают его взгляд ровно на долю секунды дольше, чем нужно. Толпа была где-то далеко. Музыка — близко, слишком близко. И в какой-то момент Джисон понял: всё, что он хотел сказать, он уже сказал. Если завтра нас не услышат, пусть хотя бы ты запомнишь мой звук. Сынмин улыбнулся — едва заметно. И от этой улыбки внутри Хан что-то распалось на тысячи искр. Когда они закончили, аплодисменты были громче, чем он ожидал. Но в ушах звенела не толпа, а его собственный пульс. Он поклонился вместе с Сынмином, выпрямился — и задержал взгляд. Тот чуть кивнул, будто говоря «мы сделали это», и собирался уйти за кулисы. Но Хан не смог. Он шагнул ближе. — Сынмин... Тот обернулся. — Спасибо, что не отпустил тогда, — выдохнул он, чувствуя, как язык заплетается. — Я просто... делал музыку, — тихо ответил Сонмин. — Нет, ты делал больше. Ты... Он хотел сказать «дал мне смысл», «заставил поверить», «нравишься». Но в этот момент за их спинами раздался голос Минхо: — Эй! Вы где там? Нас зовут на общий финал! Хан замер. Мир рухнул обратно — шум, огни, смех. Сынмин отвёл взгляд первым. — Пойдём, — сказал он. — Нас ждут. И пошёл прочь, не оборачиваясь.

***

Позже, когда они стояли в стороне, среди остальных, и толпа пела финальную песню, Хан смотрел на сцену, но видел только его. Сонмин улыбался — мягко, спокойно, как будто ничего не произошло. Но Джисон видел — глаза у него чуть блестели, как будто там горели остатки того же света, который был между ними на сцене. Он хотел подойти. Хотел всё сказать. Но не смог. И когда гирлянды начали гаснуть одна за другой, он подумал: пусть пока горят огни — я буду молчать. Пусть он услышит меня в песне.