Блокнот

      Ровные и уверенные линии вырисовывались раз за разом, выводя из неразборчивого количества совершенно разных фигур — рисунок. С каждой новой линией, штрихом, всё больше напоминающая портрет.       Портрет конкретного человека.       За окном светлые пейзажи и белоснежный снег погрузились во мрак. Уже темнело.        Петрову пришлось отвлечься от своего занятия, глаза с каждой минутой напрягались всё больше. Видеть свои временные результаты становилось труднее.        Он окинул взглядом окно. Не хотелось покидать своё насиженное место, но по другому никак.       Антон с громким хлопком поставил цветной карандаш на стол, вставая.       Эти карандаши ему подарил дорогой человек, а так цветными он не пользовался.       Подойдя к окну, в голову пришли недавние воспоминания. Его провожали два верных друга домой.       Располагался он далековато, в глубине леса. На улице же было темно.

***

      В тот день они гуляли, потеряв счет времени. Кому-то из них пришло осознание, что пора расходиться. И кто же это был? Антон не мог вспомнить.       Бяша и Рома дружно решили проводить своего друга-очкарика, только после этого расходясь сами. Как только выйдут из леса, конечно.       По дороге к дому Петровых они успели заиграться. Всё потому что Рома, в какой-то момент, кинул снежок прямо в лицо Антона, тем самым развязав войну.        Играли они в снежки даже после того, как прибыли до дома Петровых. Минут десять, а то и больше, длилась их игра, кидаясь друг на друга под окнами Антона.       Всё закончилось тем, что мать Антона вышла разобраться.       Она увидела своего сына, запыхавшегося, всего в снегу и промерзшего. Всем досталось не мало.       Петрова загребли в дом, ругая, что он слишком долго.       Друзей пинками прогнали подальше, чтобы не шумели под окнами. Выглядели они как хулиганы.        Карина начала переживать за сына. Компания его, на первый взгляд, казалась не самой хорошей. Она, конечно, была рада, что у него есть друзья, но тревогу унять не могла. В прошлой школе дела у Антона, касаемо дружбы, были хуже.

      «Хотя бы кто-то, лучше чем ничего.»

      Именно так утешала себя старшая Петрова.

***

      Антон стоял, смотря в окно. Вспоминал как им было хорошо, взглядом окидывая место, где они играли.        В районе груди разлилось тепло от воспоминаний, согревая душу и очищая разум от лишних мыслей.       Антон задвинул шторы, закрывая вид на улицу.        Включив лампу, но оставив свет комнаты не включённой, он уселся на своё место.       Петров взял в свои руки карандаш. Посмотрев на получавшийся результат, улыбка сама натянулась на лицо.        Да, этот рисунок выходил не плохо. Отчетливо видно, что это Рома.       Антон продолжил работу над своим рисунком, чтобы довести до “идеала”. По крайней мере такого идеала, который был для него возможен. Пока что, разумеется. Петров знал, это не его придел. Даже не близко.

***

      Раньше он рисовал в более мультяшном стиле.       В моменте стало совсем легко. Застряв на месте без прогресса в рисовании, он решил переключиться на более сложный стиль.

Реализм.

      Конечно, пока было видно, что это рисунки. Легко отличить их от фотографии, но Антон не торопил себя.       Всему своё время. Ему пока пятнадцать, и это лучшее, что он мог выдать. Когда Петров начал познавать реализм, он не любил рисовать людей. Для того чтобы рисовать какие-никакие позы людей, надо было знать анатомию, а это сложно. Можно конечно взять себе натурщиков, однако не хотелось тратить чье-то время. В общем, люди это что-то сложное. Он обходился рисованием лишь предметов. Так прошел год, а может и больше. В один момент он ощутил. Рисовать хочется всё реже и реже, а так же скучнее.  По-началу он этого не замечал. Начав садиться за рисование всего раз в неделю, а то и дольше, бросал рисунки так и не законченными. Каждую из своих попыток он не доводил до конца, и наконец осознал проблему. Желания рисовать не было от слова совсем. Вдохновения тоже.

***

В моменте всё изменилось. Бяши не было в школе несколько дней из за болезни. Тогда Антон с Ромой пошли погулять.  Они чуть ли не каждый день гуляли, своей незаменимой троицей. А когда кого-то не было в наличии, гуляли по двое.  Всё шло вполне обыденно, ничего особенного. Но во время прощания, Рома снял рюкзак, всегда носивший на одном плече. Он начал рыться в нём, и что-то судорожно искал.  — Что там? Что ищешь? — заинтересовался Антон. Он знал, что ответ узнает уже скоро. Пятифан найдет этот предмет, и покажет.  Задавать вопрос — бессмысленно, однако он не любил молчание. Петров мог задать любые, наитупейшие вопросы, лишь бы не молчать. Пятифан же проигнорировал его вопросы, матерясь себе под нос, думая, забыл он эту вещь или нет. Потом он вдруг перестал это делать. Демонстративно хлопнув себя по лбу, показывая как затупил. Рома вспомнил, что сложил эти вещи в другой карман своего рюкзака. Не к учебникам, так как это было по-особенней учебной параши и всякого такого дерьма.  Пятифан просто по привычке открыл самый большой карман сумки, так как всё всегда клал туда. Он проклинал себя. Именно сегодня решил выпендриться, и положить вещь в не привычное место. Роман открыл другой карман, наконец достав заветные вещи. Профессиональный набор цветных карандашей, а так же альбом для рисования. Антон, который успел залезть лицом в куртку, ведь мороз пробрал его, пока они стояли на месте, согревая руки своим дыханием, взглянул на вещи в руках Пятифана. Насколько он знал, Рома не любил рисовать, и не умел. Бяша тоже, так что вывод один.  Он достал эти вещи не для того чтобы похвастаться перед другом, а подарить.  Рома поднялся с корточек. Присел он на них дабы достать вещи из рюкзака. На сам рюкзак ему было всё равно, по-этому кинул его прямо на землю. В снег. — Это, — Рома, не успев собраться с мыслями и собрать слова в ясные предложения, замолк, обдумывая что сказать. Тишина была неловкой, — я знаю, ты любишь порисовать там. Оба чувствовали эту неловкую атмосферу между ними. Пятифан, не смотря на огромный стыд и мысли как он глупо сейчас выглядит, не хотел заканчивать начатое. — И у тебя ахуенно получается это! — на лице у Ромы виднелось искренние восхищение. Стало заметно, больше он не особо думал над словами. Пустил ситуацию на самотек, ведомый эмоциями. — Я сам так не умею, поэтому то, что ты делаешь — кажется чем-то невероятным. — вспомнилось время когда Пятифану было всего девять, или сколько? Он уже не помнит, но точно знает как хотел когда-то научиться рисовать.  Правда он был ребенком до этого не державшим карандаш в руке. Само-собой, рисунки выходили у него убого.  Несмотря на свой маленький возраст, он всегда умел давать более-менее ебъективную критику, не принижая, но и не завышая себя.  Поэтому смотря на свои рисунки, он понимал, что это какой-то бред.  Рома быстро опустил руки. Детям обычно важен быстрый и удовлетворительный результат. Если это что-то, чего надо долго добиваться и практиковать, они забивают на это.  Так было и с Ромой. Он забросил рисование сразу же, как заинтересовался. Через время он нашел себе новый интерес — нож-бабочка. Ей он заинтересовался уже более осознанно. Влечение к ножу было куда значимее, нежели к рисовнию.  Трюки на ноже-бабочке он начал развивать, и не забил на них до сих пор. Одна лишь мысль, что он мог сделать с этим ножом, прибавляла мотивации тренироваться.  Пятифан всегда находил в себе садитские наклонности. Повстречав рисунки Антона впервые, его охватило большое уважение, вкусе с восхищением к нему.  Когда-то он сам не смог довести это дело до конца. Смотря на того, кто не забросил, что хотел, и осознавая, что сейчас он мог бы рисовать примерно так, охватывали смешанные чувства. Возможно он рисовал бы чуть хуже, может лучше. Всё же, у кого то может иметься предрасположенность к каким-либо вещам. Что дается легче одним, будет сложнее другим. Такова жизнь. Однако это не отменяло факта. Этим надо заниматься, чтобы развить. Рома пришел в себя, и продолжил свой монолог. — И вот недавно я был в городе. Ты ведь помнишь. — последнее предложение звучало как вопрос, но было утверждением. — Тогда я увидел один художественный магазин, и решил взять тебе кое-что. Лишним не будет. Антон уже нервно мял края своей куртки, а внутри стало тепло. Больше холод не ощущался, хотя он всё так же стоял на месте, без движений.  — Я всё подбирал момент когда мы окажемся вдвоем, без Бяшки. — Рома сначала озвучил это, а после начал объяснятся, поняв, что сказанул лишнего. — Я ему ниче не взял просто. Только ты не пропизди это, а то начнет дуться на меня. Не взял Пятифан ничего Бяше, так как весь бюджет ушел на блондина. — Короче, это — альбом для рисования, а это — крутые карандашики. — он не знал как называть эти карандаши, поэтому просто назвал их крутыми, вручая названные предметы Антону. Петров сразу взял их, без колебаний. Он решил не строить из себя хер пойми кого, отказываясь от подарка ради приличия. Он хотел из взять. Однозначно. А вот отблагодарить Рому хотелось знатно. Ведомый теплыми чувствами, переполнявшими изнутри, Антон посчитал, что слов будет не достаточно. Он молча обнял Ромку.    — Спасибо, Ром. Ответа на объятия долго ждать не пришлось, Пятифан быстро спохватился, обняв его в ответ. Так они простояли очень долгие минуты. По крайней мере, обоим парням это мгновение казалось долгим.  На деле же несчастная минута, если не меньше. Антон поглаживал Рому по спине.  У него осталась такая привычка с детства. Антона всегда так обнимала мать, поглаживая по спине. Он перенял у неё это поглаживание. Рома же в ответ похлопывал его по спине. Первым оторвался Петров, когда начало казаться, что объятия длятся непозволительно долго для друзей.  К тому моменту, его нежные чувства, хлынувшие в моменте — поутихли. Почувствовав, как хватка становится слабее, а после вообще исчезает, Пятифан тоже отлипает от Антона. — Сегодня какой-то особенный день, или что? — с улыбкой поинтересовался Петров. — Нет, — Рома стыдясь посмотреть тому в глаза, смотрел куда-то вниз, пиная снег, делая вид будто не напряжен. — А что? Я по твоему не могу подарить что-то без повода? Антон усмехнулся. И вправду, а что. — Зайдешь ко мне на чай? — Не хотелось расставаться с ним. Отогреть, напоить, накормить. Почему-то у Антона появилось большое желание заботиться о Роме.  — Не, — отрезал Пятифан, понимая, что весь день будет как не в своей тарелке, если пойдет к Петровым.  Он будет в гостях, которые его особо не жалуют, кроме Оли и Тошика конечно. Однако после этого инцидента, он и Антона стесняться будет.  Лучше пойти домой. Обдумать всё в тишине, одиночестве. — Я лучше домой сразу. — Как скажешь, — Антон конечно расстроился отрицательному ответу, но что поделать, не заставлять же Рому. — Тогда, — временная пауза. Обдумывает точно ли закончить разговор так? — пока? — Пока. После объятий Рома как будто стал дерганым. Слова были резкими, обрывистыми. Рукопожатие на последок, и каждый идет по своему пути. В тот вечер, как только Антон вернулся домой, он прозрел.  Ему не хотелось, ни есть, ни пить, ни ещё чего, кроме одного. Первым делом побежав к себе в комнату, закрыв дверь, он сел за стол. Предварительно включив лампу и занавесив шторы. Петров достал из своего рюкзака подаренные ему, Пятифановым, блокнот и карандаши, которые успел сложить. Ему до ужаса хотелось нарисовать Рому вещами, подаренными им же.  Наспех открыв цветные карандаши, он начал свой новый альбом для рисования.  Антону никогда не нравилось рисовать цветными карандашами. В ход шли только простые.  Однако эти карандаши, лучшие из всех, что он перепробовал. Может это самовнушение, а может они в правду хороши. Дело даже не в том что они профессиональные, кем они подарены, вот в чем дело. Антон осознавал это. После долгой паузы в рисовании, он наконец словил вдохновение, как раз из-за Ромы.  Представить только, если бы не этот внезапный подарок, Петров оставил бы рисование, возможно, так и не вернувшись к нему.  Такая мелочь, но изменила многое. Эффект бабочки во истине. К своему удивлению, Антон помнил каждую деталь, и мелочь во внешности Ромы. У него отлично получалось переносить его на лист бумаги, учитывая, что он сейчас не позирует прямо перед ним. Как будто он и до этого испытывал теплые чувства к Роме. Просто этот подарок помог ему всё осознать. Петров не был глупым мальчиком чтобы не понять очевидное. Похоже он влюбился, и не абы в кого, а в своего друга, того же пола что и он. Влюбленность не пошатнула Антона. Ему было как то всё равно, на свою ориентацию. Проблема была в другом. Сам Рома не особо жаловал таких людей. Петров решил, что просто будет жить и скрывать свои чувства от Пятифана. Не зачем строить из этого катастрофу. С тех пор, почти каждый день он приходил вечером, садился и рисовал своего возлюбленного. 

***

Блокнот начинал заканчиваться. От этого было не на шутку тоскливо.  Хорошо хоть карандашей много, они долго живут. Антон, к своему удивлению, услышал глухой стук. Он сразу обернулся на место, откуда был слышен звук — окно. Легко было догадаться, что произошло. В его окно кинули снежок. Петров встал со своего места и раздвинул шторы, только недавно занавешенные. Он потянулся к окну, поворачивая ручку и чувствуя свежесть. Холод тоже не заставил себя долго ждать.  Антона был в домашней одежде — легкой футболке и штанах, из за чего тело сразу пробрало холодом, до мурашек. Всё же он высунулся из окна, посмотреть, что за ночной визит к нему устроили, и кто. Под окном стоял Рома, и что-то пытался донести до Антона. Он активно жестикулировал руками, но ничего не говорил. Похоже боялся родителей Антона. Петров бегло осмотрел время на своем будильнике. Двенадцать часов ночи с чем-то. Его родители в это время уже засыпали. Стало ясно почему Пятифан боится издать лишние, громкие в контрасте с тишиной, звуки. Антон показал Роме жест руками, значащий подождать минутку, и закрыл окно. Пятифан сразу понял, приказ Петрова, став смиренно ждать. Он понимал, сейчас Антон выйдет к нему на улицу. Петров вышел из своей комнаты, быстро спускаясь вниз, стараясь не издавать лишних и громких звуков. Быстро дойдя до прихожей, он накинул свою куртку, взял в руки шапку, и вышел. По-нормальному он оделся, когда вышел, и понял насколько на улице холодно. Застегнув молнию на куртке, надев на себя шапку. Пока он занимался этим, не заметил как дошел до Пятифана. — О, Тоха! — по детски обрадовался Рома. — Тут короче такое дело, — он взял паузу, обдумывая как лучше объяснить всю ситуацию. Антон сразу понял в чем дело. Ему хорошо были известны проблемы Пятифана в его семье, а так же как ему трудно. Вопрос был в другом, насколько он знал в таких ситуациях Рома обычно направлялся к Бяше. С ним он знаком дольше, его мать знает о нём, да и привычнее как-то. Тогда почему сегодня он здесь? — Я понял. — решая не мучить его сказал Антон, понимал, что Пятифан не хотел бы говорить о своих проблемах и неприятной ситуации. Он узнал обо всём в семье Ромы из-за Бяши. Не умеющий держать язык за зубами, он болтал лишнего, каждый раз получая за это от Пятифана. Видя эту ситуацию и недосказанность, Петров однажды спросил Бяшу наедине, что от него скрывают? Тогда то Бурят всё поведал. Разговор вышел напряженный. Он выглядел как никогда серьёзным. Даже использовал своё излюбленное “на” куда реже. — Но как же Бяша? Какое-то время Пятифан помолчал, обдумывая, стоит ли говорить это или нет. — У него у самого щас всё не ахти. Мать с катушек слетела. — Неохотно поведал Роман, коря себя за то, что рассказал личное дело друга, не спросив разрешения. В подробности он не вдавался, оно и ясно. Молчание, Антон думал попросить ли Рому рассказать подробнее, и решил, не надо. Коленки уже мелко подрагивали, как и зубы. Несмотря на шапку и куртку, он всё ещё стоял в легких штанах. Заметив пар идущий у себя изо рта, Петров решил впустить домой гостя и зайти самому, промерз уже. Рома не меньше замерз и пинал какой-то снежок, твердый как лед. Пятифан оделся куда теплее, чем Антон, но и на улице он был дольше, от того и продрог. — Пойдем домой, всё остальное уже там обсудим. Рома будто засиял, и поскорее направился ко входу в дом. Антон постоял на месте чуть дольше, смотря в след Пятифану, который торопил его. На лицо непроизвольно натянулась довольная улыбка. После входа взор сразу упал на кухню, и чайник стоящий над выключенной плитой. Захотелось попить горячего чая и согреться. Однако это слишком громко, а у Карины чуткий сон. Антон снял верхнюю одежду в коридоре. Роме же пришлось идти до комнаты Петрова в верхней одежде. Всё это чтобы родители Антона не заметили лишние вещи в гардеробе их дома. Пятифан смог снять только обувь, и ту Петров хорошенько запрятал куда поглубже, в гору ненужной обуви, которую уже никто не надевал, но не выкидывал потому что жалко. Уже дойдя до комнаты Антона, сто раз проклиная скрипучие ступеньки, они всё же зашли внутрь безопасного помещения. Там уже можно более свободно шуметь, но и меру надо знать. Рома зайдя, сразу начал оценивающим взглядом осматривать комнату. Он уже был здесь несколько раз, не много, но и не впервые.  По его памяти всё осталось точно таким же как было. Взгляд сразу зацепил очень знакомую канцелярию. Глаза немного распахнулись, выдавая секундный шок.  Он думал, что Антону не понравился подарок, да и рисование он как-то бросил. В последнее время его нельзя застать за созданием нового его шедевра. Подарком он тоже нигде не светил.  Какого было удивление Пятифана, когда он увидел что-то вырисовывающиеся на одном из листов альбома, подаренном им. Карандашами, что тоже были от него.  В голове сразу созрел вопрос. Почему Антон больше не рисует при других? Раньше Антона можно было увидеть за рисованием в публичных местах, школа например. Сейчас же насколько Рома понял, он рисовал только у себя. Почему спрашивается? — О, Тох, ты тут рисовал? — Он пристально смотрел на рисунок. Петров, что даже не подумал о своём сокровенном, скрытом занятии, подобрался. В его глазах читался ужас, который он так отчаянно пытался скрыть. — Не важно! — чуть ли не вскрикнул Петров, сразу же закрывая себе рот руками.  Пятифана удивила такая бурная реакция. Антон быстро подбежал к своему столу, небрежно пытаясь всё скрыть. Он неуклюже ронял какие-то вещи, некоторые пихал куда взгляд попадет, и сам себя проклинал в этот момент. За излишнюю эмоциональность, палевность, шум, забывчивость, да много за что. От нервозности и своих мыслей, он не заметил дыхание прямо у себя за ухом. — Да дай ты посмотреть, что рисуешь, интересно же.  Петров подобрался, резко выпрямляясь во весь рост. Что он творит? Вопрос был самому себе. — Или ты так пытаешься скрыть это, потому что порнуху накалякал? — Дыхание уже не чувствовалось прямо в ухо, голос был чуть дальше. Всё потому что Антон выпрямился, а Рома был ниже, и не доставал его. — Даже если это, похуй, показывай. — Пятифан ухмыльнулся, — Все свои ведь. Петров чуть расслабился. Ну, хотя бы попытался. Снова сгорбился над вещами, более обдуманно совершая действия. — Да не порно там, — тихо, смущенно ответил Антон. Казалось будто слово “порно” что он сказал, было настолько громким, что даже родители услышали. — Но тебе знать не обязательно. — Раз скрываешь, значит всё-таки оно. — включил свои манипуляционные способности Роман. Антон сгорал от стыда. Он мог доказать что ничего такого не рисовал, но тогда спалиться кое в чем другом. Весь его блокнот от и до в рисунках Ромы, это мог увидеть кто угодно, но не сам Рома. Нет. — Ты мне не доверяешь что ли?  — А ты доказать не можешь что ли? — передразнил попытку выйти из этой ситуации. — Так сложном показать? Петров немного помолчал, но потом всё же сдался. Лучше он признает то, чего нет, чем покажет правду, которая хуже лжи. — Ладно, да, я рисовал порно. — перед последним словом он выждал долгую паузу, сказав с особой неприязнью. Пятифан ожидал чего угодно, но явно не этого. На секунду он застыл. Затем он сказал то что пришло на ум быстрее, чем обдумал. — Так покажи, или ты не хочешь показывать потому что этот рисунок со мной? У Ромы было хорошее, даже отличное зрение. Поэтому он успел увидеть даже из далека, что черты внешности довольно сильно напоминали его собственную. Правда не придал значения. — Что? — Антон вспыхнул красным. Мысль что Пятифан стоял и шептал ему на ушко всякие пошлости, обдавая горячим дыханием после морозного выхода на улицу пьянила его. — Нет, конечно. Считанные секунды, и Рома уже стоял с его альбомом. Петров обомлел. Он даже не понял в какой момент Рома резко выдернул у него из рук альбом.  Петров сразу же хотел повернуться к нему и выхватить этот поганый альбом, но почувствовал сильные руки у себя на спине, которые давили на него со всей силы, заставляя погнуться.  Он сам не понял как оказался в позе, при которой туловище полностью прилегало на стол. Его на секунду отпустили, он хотел воспользоваться этим шансом, но его руки схватили. Сжав руки в замок положили на спину, а затем надавили сверху, уже как понял Антон, ногой. Ноги начали крупно подрагивать, грозясь что Петров сразу упадет, если хватку которой его держали хоть на секунду расслабят. Щеки горели. Поза была слишком откровенной. Антон ничего не мог с этим поделать. Пусть Петров и выше Ромы, но сам Пятифан превосходил его в силе знатно. Если Антона можно было назвать высоким дрыщем, Рома был накаченным полторашкой. — Рома! — Зло окликнул Петров Пятифана, но и не смог скрыть смущения в голосе, заикания всё выдавали. В ответ молчание. Тяжелое молчание, было слышно как Роман тяжело дышал. Отнюдь не из-за трюка который выполнил с Антоном. Антона осенило. Блокнот! Он прислушался, смущение сразу сошло на нет, и в полной тишине было слышно как Пятифан листает страницы. По атмосфере можно было догадаться, что он не в восторге.  Петрова переполнила гора чувств. От животного страха, до самого сильного стеснения вкупе с позором. Все его чувства перед Ромой оголились. — Это… — Рома хотел что-то сказать, но слов не находилось. Он судорожно листал страницы, надеясь что хоть один рисунок будет не с ним. С каждой страницей надежд становилось всё меньше.  Пока он всё это листал было слишком много мыслей. Когда же его осенило, почему весь блокнот переполнен им одним, он резко отодвинулся от Антона как ошпаренный.  Петров свалился на пол. Он даже не пытался встать. Не хотел подниматься, чтобы увидеть с каким отвращением на его рисунки или его самого смотрят.  Антон и так знал, Пятифан отреагирует на это бурно и отрицательно, но маленькая тень надежды всё же присутствовала в нём. Надежда, что он поймет его чувства и не станет осуждать, пусть и не сможет ответить взаимностью. Или в самых глубоких и потаенных надеждах, ответит взаимностью. Отпрянули от него как можно скорее, как от чего-то мерзкого. Всё надежды исчезли в миг. — Так ты… — Рома пытался хоть что-то из себя выдавить внятное. Четно. Ничего не приходит на ум, кроме как… — педик? Петров что еле сдерживал себя в руках, боясь дать волю эмоциям, шмыгнул. Слёзы всё таки полились. После того как Пятифан сказал такое оскорбительное “педик” на душе стало гадко как никогда. Рома знатно растерялся. Не хотел он доводить Антона до слёз. Сказанул не подумав. Озвучил, что первым пришло в голову, и сразу пожалел.   — Тох.. — Он захотел подойти к Антону, похлопать по спине и поддержать банальными “всё будет хорошо”, ”не плачь” и всякое такое, да вот только не мог. Просто физически не смог заставить себя сделать это. Раньше Рома бы без колебаний сделал это, но сейчас, когда он узнал о чувствах Петрова… Это кажется чем-то неправильным. Пятифан не чувствовал отвращения. Он чувствовал запрет. Просто на моральном уровне не мог такое сделать. Именно при мыслях что ему не противны чувства друга, он ужаснулся. Ему ведь должно быть отвратительно всё это. Да и чувства он испытывал какие-то неоднозначные.  Вдруг он тоже… из этих? Стало тошно. Помутненный взгляд смотрел сквозь Антона, а не на него.  Не было уже дела плачет Антон или нет.  Он же как раз таки рыдал взахлеб. Сидел, пытался прекратить эту истерику которая началась совсем не вовремя прислонив ладонь ко рту.  Проклинал себя за то, что пропустил одну слезу и это стало спусковым крючком. Полились все остальные что он сдерживал. Петров зажимал себе нос, стараясь хотя бы нехваткой воздуха прекратить эти унизительные всхлипы. У Пятифана же мутный взгляд начал плыть, а ноги подкашивались.  Становилось ясно, у него есть несколько секунд что успеть.  Прикрыв свой рот рукой, дабы не блевануть раньше времени, он направился прямо к ванной.  Спеша он довольно сильно хлопнул дверью ванной пока заходил, но ему было не до этого. Его стошнило сразу как он добежал до унитаза. На глазах непрошено появились маленькие хрусталики слез. Рома ненавидел это чувство, и собственно ненавидел блевать. Антон же что в это время наконец встал, услышав как Рома ушел, хватал свежий воздух в открытом окне как мог. Пытался так успокоится. У него выходило. До поры, до времени. Услышав как Пятифан блюет, стало хуже. Слёзы начали накатывать новой волной.   Одна только мысль, Петров омерзителен Роме до того, что его вырвало, доводила до отчаянных слез. Рома ещё какое-то время нависал над унитазом, но после встал, как только понял, больше таких порывов не будет.  Пятифан не хотел пока выходить из ванной. Не хотелось брать ответственность за всё, что происходит за приделами этой комнаты. Убежать от проблем и всё тут.  Поэтому он просто стоял, и смотрел на себя в отражении зеркала. Бледный и болезненный.  Во рту всё ещё ощущался вкус мерзкой блевотины. Хотелось помыть рот с мылом. Он увидел что среди зубных щеток лежит одна нетронутая, ещё в упаковке. Бесцеремонно разодрав его упаковку, Рома решил им воспользоваться. Пока он чистил зубы, рассуждал над последними событиями. В моменте ему стало так плохо точно не из за Антона. Если бы это было так, он бы сразу побежал блевать, а не стоял несколько минут не зная что делать. Причина была в другом. Пятифану стало омерзительно от самого себя. Его выворачивало отвращением к своим чувствам.  Да, в моменте он осознал. У него есть чувства к Петрову, из за чего ему и стало так плохо. Он сам того не понимая старался быть ближе к Антону, дарил ему подарки при возможности, выбирая между кем-то и Петровым, выбирал его, и так далее. Сейчас он смотрел на всё это ясным взглядом.  Если так подумать любовь Антона неудивительна, ведь Рома сам ухаживал за ним. Может Пятифан делал это неосознанно, но он делал  это, что является фактом. Было бы слишком эгоистично ухаживать за кем-то, влюбить его в себя, а после отказать. Однако и согласится он не мог. Собственные принципы и морали не давали Пятифану возможности принять себя, а общество так тем более. Рома не знал что делать. Он закончил чистить зубы, и умыв себя прохладной водой чтобы чуть отрезвится, вышел из ванной. Ещё долго Рома стоял и смотрел на дверь в комнату Антона. Она казалась приговором.  Как прийти на урок строгой учительницы с сильным опозданием, и смотреть на дверь, не решаясь в неё зайти. Он всё же открыл дверь, и зашел внутрь предварительно закрыв её за собой.  Перед его взором стала картина где Антон истерично рвет страницы блокнота на мелкие куски. В более менее прибранной до этого комнате царил хаос. У Ромы сжалось сердце. Было больно смотреть как Петров рвет то, во что вложил столько сил, эмоции и чувств. Ещё была эгоистичная мысль, он не хочет чтобы Антон рвал рисунки с ним. Благодаря ним он чувствовал себя особенным, любимым… — Тох, ты что творишь? — Совсем не тот вопрос он задал. Совсем не тот. — Тебе какая разница? Тебе же омерзительны эти рисунки, как и я, так давай я избавлюсь от них. Долгое молчание, они оба смотрят друг на друга. Рома знает, Петров хочет что-то добавить к своим словам, но ему нужно время решиться на это и обдумать как лучше сказать. Пятифан ждет, не торопит. Понимает, добавка будет совсем неприятной, раз уж в таком состоянии Антон обдумывает не слишком ли это. Ему и прошлые слова не шибко то нравились, но новые вообще сбили из колеи. — Но от себя, педика, я избавиться к твоему сожалению не смогу. — Слова были произнесены шепотом, таили в себе вселенскую обиду, но и понимание одновременно. — Я… — Мысли Пятифана были в кашу. Понимая что если он сейчас промолчит, то будет хуже, он спешит ответить. — Ты не педик. Антон смотрел на него. Рома сказал не самую умную вещь, ведь он сам только недавно назвал его педиком. За то парировать было легко. — Но ты сам меня так назвал. Пятифан попал в тупик. Он не нашелся ответа, ведь Антон был полностью прав. Рома сказал это ведомый эмоциями, совсем не обдумав. Сто раз прокляв себя за это, он решился. Только Петров хотел открыть рот, сказать ещё что-то, добивающее, как удивленно уставился на Рому. Он решительно к нему приближался, даже слишком решительно. — Тогда… раз уж быть педиками, так вместе. Антона резко потянули за футболку и поцеловали. Поцелуй получился жестким. Они оба больно стукнулись губами друг об друга, но не прекращали. Ошеломленный Петров не понимал что делать и как реагировать, но поступил так, как велело сердце.  Ответив на неумелый поцелуй так же неумело, он счастливо расхлестался в улыбке, когда Рома отстранился. — Я счастлив, — захотел прокомментировать этот момент Антон. Рома, раскрасневшийся, просто стоял и молчал. — А я… — Пятифан думал над ответом. Он всё ещё не понимал, лучше пойти по зову сердца или разума. Счастлив ли он? Однако одно Рома знал точно: раз уж он сделал выбор в сторону сердца, то не вправе его менять. — Не уверен, но думаю, что тоже.