Звёзды-стекляшки и небесный талисман

Мальчишеские ладони держали стопы в позе бабочки, пока вселенские крылья подрагивали в слишком сильной растяжке. Казалось, ещё немного — и пальцы пройдут сквозь. В дальнем углу зала двое мужчин, с которыми какое-то время до тренировки приходилось делить волейбольное пространство, играли в бадминтон. Воланчик очерчивал звучные дуги в тишине давящего воздуха. Джисон безумно любил одиночество. Полюбил со временем. Почти состоял с ним в абьюзивных отношениях. Раньше — пытался избавиться от него, быть хоть кем-то и с кем-то. Но теперь в этом была даже некая романтика. Потрескавшаяся и склеенная, скрипящая, навязанная, возможно. Но была. Он задержал дыхание и подобрал ноги ещё ближе. Резко выдохнул, когда дверь зала хлопнула. По полу застучали две пары кроссовок. Чонин подпрыгивал, злостно жестикулировал, тараторя что-то, а рядом мягко шёл Феликс, иногда отстранённо кивая. — Я не могу больше! — ключ от раздевалки чуть не воспламенился, как и скамья, на которую его швырнули, — Для этого нужно очень много нервов, а у меня нет столько! Меня всё достало. Я хочу раз и навсегда откреститься от связки. Феликс медленно вздохнул — изо рта выплыло несколько перламутровых пузырьков. — И ещё этот Чан пытается учить меня, — опустив охровые глаза, буркнул Чонин сильно тише. — Как будто знает, каково быть связкой. Ни разу его не видел под сеткой. Джисон перевёл взгляд с тлеющего возмущением Чонина на уже не слушавшего друга Феликса. Он скромно помахал, в ответ получив плещущую улыбку. Хотя бы будет с кем встать в пару. Ноги поменяли положение, выпрямились. Казалось, сейчас рассыплются на созвездия, кометы и тёмную материю. Космос в голове снова затопил уши сверкающим мёдом. Джисон пялился на половицы спортивного покрытия, дергал головой каждый раз, когда дверь открывалась, и снова клевал носом. Вскоре, в зале была уже почти вся команда, за исключением нескольких игроков. Но он ждал только одного. Чтобы ещё раз взглянуть на него, услышать смех и почувствовать потоки воздуха, исходящие от рук. Если Феликс приехал, значит и его брат должен быть, ведь так? А что если нет? В каждой маленькой жизни-тренировке были свои маленькие трагедии. Чаще всего, когда не было Минхо, не было ничего. В зале не звучали оглушительные шутки, никто не падал за мячами. В конце концов, Хёнджин не знал, с кем будет играть в паре. И не было поддержки. Касаний, кивков, утешений от проигрышей. Никто не светился. Джисон чувствовал себя среди черноты и холода. Как бы его не убеждали, что Минхо не тот, кем кажется, как бы не рассказывали сплетни про его бывших, он не мог перестать чувствовать себя лучше рядом с ним. Его успокаивал даже простой голос в дальнем углу зала, о чём уж тут говорить. Уже приехал даже тренер. Кинул сумки с попрыгавшими по полу мячами, дал указание разминаться и снова растворился за картонным чаем. Джисон встал с Феликсом. Пришлось один раз больно упасть, чтобы понять, что наколенники так и остались на голенях. Вскоре на ногах снова расцветут вишнёвые и сливовые синяки. Мяч почти касался потолка. Улетал в небо, задевал облака и отскакивал от колец Сатурна, вздымая золотую пыль. В отчаянной попытке спасти неудачную передачу, Джисон снова грохнулся и проскользил по полу до стены. Не успел встать, задыхаясь, как вдруг увидел разминающегося Минхо неподалеку. Юркнувшего в зал и даже не привлёкшего ничьё внимание. Как обычно спокойный и немного отстранённый, с уставшим взглядом, Минхо потягивался пасмурным облаком. Всегда зачем-то заходил в зал в тёмной кофте, которая больше напоминала месиво из карманов, ажурных узоров и белёсых религиозных крестиков. Пепел кончиков прядей волос с примесью серебра прятался в темноте капюшона. Тягучий взгляд настолько сильно прилип к рукам и торсу, что мяч, передачей которого Феликс попытался отвлечь Джисона, чуть не дал ему по лбу. Пришлось вернуться в грубо шитую реальность, где Минхо даже не заметил, как он робко поднял ладонь в приветствии. Сразу оказался на другом конце поля, около Хёнджина. Каждая мышца в левом боку от предплечья до голени отдавалась натянувшейся струной, горло крошилось в пепел подгоревшего печенья, а глаза-светильники всё время пытались уловить малейшее дуновение ржавого запаха ветра. Но вскоре голос тренера над ухом разбил всю медитативность ленивого перекидывания в парах. Джисон чуть не вздрогнул от неожиданности и, боязливо обернувшись на мужчину под два метра, попытался быстро смыться к кулеру. — Давайте поатакуем. На пас пойдут… Уставшие средний и указательный пальцы сами собой скрестились за спиной, пока в горло полилось ледяное содержимое прозрачного стаканчика. По ощущениям это была не вода, а что-то вроде стеклянных осколков. Но губы не резало. Суровые тренерские глаза обвили каждого игрока, выбирая либо жертв, либо героев на сегодня. — …Сынмин и Джисон. Одновременно ожидаемо, неожиданно и удовлетворительно, будто на пас его поставили впервые. Будто с ним всё ещё были то волнение и стыд. Будто он всё ещё слышал свои извинения за плохие пасы тогда. Его имя произнесли на ряду с именем сильного и опытного связующего, высоте передач которого он когда-то бесконечно восхищался. А теперь его на постоянной основе ставят под сетку. Искры сверкнули под рёбрами, чуть не взорвав тонкие кости, пока стаканчик с остатками водяных стёклышек полетел в мусорку. Ноги-пружины тут же встали в алый полукруг на полу. Джисон всегда маячил где-то в области лишь одной дальней половины поля. Там было как-то спокойнее, темнее. Будто специально для него. И сейчас тоже — выпрямился, оказавшись с Сынмином спиной к спине. Разделяла их только сетка. Шаталась и шептала что-то прямо в макушку, перебирая взмокшие тёмно-синие пряди Джисона. Он похрустел костяшками. Первым в четвёртую зону проскользнул небрежно обернувшийся вокруг своей оси Хёнджин. Где-то за его спиной послышались смех и возня — Минхо с Феликсом катались по полу, дерясь за мяч. Воздух тут же криво рассекло — доводка была не лучшей. Пару шагов отлипли от пола, быстрый вдох отдался в пальцы, и наконец руки оттолкнули мяч в примерном направлении. Слишком далеко от сетки. — Ещё раз, ещё раз, — Джисон дернул руками в извиняющемся жесте и снова кинул мяч Хёнджину, когда тот был ударен в сетку. Связующему всегда было самому выгоднее всё же дать хороший пас и остаться с чистой совестью. Его с Хёнджином же и вовсе склеивал особый тип отношений — они были слишком малознакомы, чтобы называть это дружбой, но Джисон всегда давал ещё один пас при плохой первой попытке. Во второй раз вышло лучше, но всё ещё далеко не идеально. А если не идеально — плохо. Хёнджин шмыгнул под сетку. К Джисону в это время встали ещё несколько нападающих, крутя в руках мячи, пререкаясь и уворачиваясь от ударов с другой стороны сетки. А в конце Минхо, шутливо отгоняющий Феликса, который потирал перепончатые уши цвета глубоководных водорослей, обижено квакая. Безмятежная награда среди всего этого хаоса злых подростков. Время не терпело, никто и не думал медлить — очередной нападающий. Джисон уже знал, чего ожидать. Хёнджин в этот момент скользнул обратно к сетке для блока, закатав и так короткие рукава. Со скрежетом зубов звёздные пальцы вытолкнули мяч так высоко, как только могли при своей плотности. — Сетка! — плюнул предсказанием Хёнджин, взлетев в воздух прыжком ведьминой кошки. Крупные ладони накрыли верх сетки. Мяч утонул над полом, тут же полились острые ругательства, явно адресованные Джисону. Конечно, он же связка. А ему и собственных упрёков хватало: всё ещё слишком далеко от сетки, слишком широко. Грубые руки мыслей не переставали душить, усиливаемые колкостью. Сейчас в зале существовали только два человека, оба одинаково ядовитые. Туманность под рёбрами вдруг без стеснения запульсировала возмущением. Почему? Почему некоторые хранят в себе столько безосновательной злости? Почему всё это достаётся ему?… Он думал, но не говорил. Вёл целый диалог внутри. Связующие разговаривали сами с собой больше, чем с другими. Грызли себя же за неумелость, где-то совсем глубоко срывали голос в истериках и агрессивно негодовали о несправедливости слов, сказанных в их сторону. Но только сами с собой. Хёнджина передёрнуло, скулы медленно запачкались пыльной чернотой. Он моментально утёр тёмно-магические слезы. Джисон мазнул взглядом по придурковатым стенам зала, тяжело вздохнув. Сверкающие камушки-звёзды на щеках зачесались, как под пледом из войлока. Как бы его не вбивали в пол, он, как связующий, должен был стоять до последнего. Прыткий Феликс сумел влезть вперёд брата. Показал ему лазурный язык и расплылся в узкой улыбке, оглядывая Джисона, скованного всё теми же крепкими пальцами подавленных эмоций. Феликс настроил внутреннее желеобразное радио на нужную волну, успокоился и отдал пас. Неумело, но точно. Джисон любил новичков, на самом-то деле. Они никогда не перечили, не жаловались на пасы, всегда улыбались и извинялись. Их характеры ещё не полностью сгнили под давлением других игроков и тренера, а в душу пока что не забрался паразит в виде скрежетавших в головах слов "главное победить, неважно какими способами". Будто влитой золотой кубок, который по краям сшили с кожей груди толстыми нитками пополам с кричащей кровью и ноющими слезами. Оправдывает ли цель средства? С доводок Феликса Джисон всегда пасовал хорошо. Старался, как и сейчас. Правда, Феликсу, видимо, было в целом не удобно. А тренер не понимал и пытался вылепить нападающего. Воздух потянул его за длинные лягушачьи нитки-усики, выходящие из пятнистого лба, и клацнул невидимыми зубами, задев сетку. Она зашаталась, сбив застрекотавшего нападающего. Джисон услышал хитрую улыбку откуда-то со стороны и постукивание прозрачных пальцев по мячу. В голове сразу заворочалось — какие Минхо любит пасы? Близкие и высокие? Да, почти все из команды любят близкие… А сможет ли он дать достойно-близкий? Предплечья двигались с небольшой задержкой, иллюзорно оставляя после себя облака лунного дыма. Мяч взметнулся, пальцы красиво изогнулись, построившись в по-школьному правильный треугольник. Джисон утопал в бесконечности потока мыслей о каждой пылинке в его теле. Он никогда не был так влюблен. Чувствовал каждую косточку внутри, когда сталкивался с ним взглядом. Хотелось смеяться и плакать в его колени. Всегда пасовать ему. Пальцы подвели, получилось низко. Стыд окатил шею. Минхо взлетел в воздух для удара и вдруг заново отправил мяч в третью зону. Он недоволен? Разочарован? Холодные глаза с притихшим телом не выражали ничего. Джисон беспокойно вышел под долго летящий мяч, вскинул руки и подпрыгнул, случайно надув щёки. Минхо снова разбежался и замахнулся. На секунду по костлявым облакам кистей чиркнули молнии — собирал все силы в одной точке. И удар. Причудившийся костёр со столбом дыма захлестнула волна тёмной воды, мяч закрутился шариком пластилина между ладоней. — Поближе, — искромётно кинул через плечо Минхо. Поближе. Из-за этого слова хотелось пыхтеть над пасами в пустом зале как можно чаще. Броский комментарий не звучал как упрёк — его вежливо просят пасовать удобнее, а значит, воспринимают как связку, который может сделать это? За спиной послышалось усталое шипение и возмущённый всклик Чонина, сменившего Сынмина — кажется, опять Чан пытается дать совет. Они оба были сложными — один со взрывным характером, другой упёртый, ещё и капитан команды. В итоге уши Чонина жужжали от непонимания, а змеи Чана каменели, слишком сильно стянутые спортивной повязкой, как он обычно делал для контроля гнева. И так было всегда. Джисон пытался сосредоточиться. Игроки кидали ему мячи, разбегались и ударяли единой липкой массой. Все, кроме одной звезды, путеводителя в непроходимом тумане. Самой яркой, всё такой же шумной и одновременно ледяной. Она тихо усмехалась, когда Джисон неуклюже скрипел зубами, изображала доброе удивление при удачных пасах и даже один раз похлопала неощутимыми ладонями в знак уважения. За это Джисон любил его. И где-то в глубине сознания считал, что не заслуживал такого отношения. Слишком мягкого для мира, который всё время норовил воткнуть тебе в предплечья колючки.

***

И вскоре воткнул. Сразу несколько, острющих. Стена давила на позвоночник и лопатки. Они впечатались в удивительно-зелёную штукатурку как родные, по форме. Джисон с усилием разлеплял веки под тонким одеялом с окном нараспашку. И в кофте. Сейчас под любыми слоями шерстяной ткани было холодно. Подвёрнутая стопа под тейпом зачесалась. В мире за дверью, сопя, бродила тишина. После скандала-то. В голову ударило, вкус ужина на языке закислил, тут же став отвратным. Всё шло не так. Один ещё не совсем сгрызанный ноготь царапался. Джисон несколько раз провёл им по ноге, чертя светлые отрезки от родинки к родинке. Потом медленно процарапал паутину вен на левой руке. Из ссадин на разодранной коже посыпалась космическая пыль. Жжёное ощущение расползлось по всему телу, пустив холодные волны боязливости. Он снова запрокинул голову, опустошив тёмную грудь. Хотелось выйти из комнаты, наглотаться воды из-под крана, грохнуться в обморок и больше никогда не проснуться. Но он лишь свернулся в тугой клубок, сильнее прижал наушники к голове и попытался заплакать. Ненормальный. Забавно, как, когда выключаешь свет, мир сужается до экрана телефона с плеером. Уши отравляло что-то заглушающе-пошлое. Обычно он такое не слушал. Почему под конец его нужно было запихнуть в команду с двумя лучшими связками? Буквально задвинуть на задний план, смешать с другими, забыть о его роли. Он обожал быть связующим, сердцем команды. Это была его позиция. А если он играл не на своей позиции — тренировка каждый раз с треском проваливалась. Он был никем вне третьей зоны. Да и там не слишком хорош. И вообще… этот год пролетел так быстро. И столько всего изменил. Для всех подростков время течёт настолько быстро? Как ураган, торнадо, завывающее крупными листьями меж домов. А чего он добился за все эти мимолетные месяцы? Может, вообще какой-то неправильный? Зачем жить вот так? Джисон зажмурился и почти специально ударился головой о стену. Сознание изливалось потоком, било ключом, нагружало голову. Он разучился плакать. Только мысли о нём спасали. Настолько вязкие и приторные, что на секунду могло показаться, будто они уже давно вместе. Минхо, вот он, здесь… Но Джисон сам клевал свои колени виноградными губами, сам обнимал себя за малиновые плечи и представлял ветряные пальцы в волосах. В общем, пытался вообразить ту реальность, где его любили. Под веками кинофильмом мелькал последний год, когда Минхо безбашенно ворвался в спокойствие их команды. Сколько раз улыбался Джисону, сколько раз шутил, пасовал ему и просил именно его пасы. Но он общался так со всеми. Для него в этом не было подтекста или намёков. И из-за этого он был особенным. Но душу всё равно грело. Джисон не выдержал. Он зажмурился до ярко-бензиновых разводов, пока загривок сполз по стене. Окна позволили свету фонарей, подчеркивающему так ненавистные недостатки тела, вползти в комнату. Родинки — кофе, точечно насыпанное через сито. Спрятать бы всю эту дребедень под оверзайзом и никогда больше не смотреть на обнажённого себя. Во всех смыслах обнажённого. Хотелось заниматься саморазрушением всё чаще. От привычек просто так было не избавиться. В том числе и от грязных. Пальцы сжали синяки на выпирающей коленке, затем прошлись по бедру и опустились дальше. Одержимое влечение било в виски. Ему было плохо. И он привык справляться со стрессом так — напрягать всё тело в такт мыслям. Думать о нём. Звёзды в глубине ночи заохали, стыдливо поотворачивались, а некоторые потухли, не в силах смотреть на очередной акт боли, онанизма, ненависти, фрустрации и, в общем-то, бессилия.