Новое начало

В отдалённых краях Архея, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города, с одной, много с двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, c двумя церквями — одной в поселении, другой на кладбище, — городки, похожие более на село, чем на город. Вообще в Архее, несмотря на продолжительный холод, люди живут добрые, простые, да и жить тепло. Порядки старые, крепкие, веками освящённые; куда ни пойди, везде помогут, расскажут, дорогу подскажут, а если повезёт, то чужеземцу ночлег дадут. Но того не значит, что добротой людей злоупотреблять можно, ибо народ Архея до чего верующий, что на любое действие кто-нибудь пробормочет привычные слова: «...Да благословит дела мои Отец на удачу да хороший конец. Пусть мне вернётся моё же добро…». — В Мать веришь? А в Отца? — спросят у тебя жители, а коли не хочешь взглядов косых ловить, скажи, что веруешь, даже если невдомёк тебе, что за вера это такая. — Оные у нас не приветствуются. Не любим мы их, не уважают оные нас. Единожды забредёшь в маленькую церковь на окраине кладбища, голодный, холодный, тамошний священник даст тебе ночлег, накормит горячей кашей, да под покровом ночи расскажет, во что веруют жители этих широких просторов. А верить или нет, решать уже тебе, ведь кто сказал, что правда польётся из его уст. — Ранее тут никого особо и не сыскать было, — вздохнет священник, помешивая кашу в горшочке. В лёгком шорохе леса послышится треск брёвен в костре, шуршание в кустах, а мужчина продолжит. — Затем стали появляться первые поселения, много с двадцатью жителями, реже с тридцатью, когда народ решил, что в страхе жить негоже. Мужики на охоту ходили, бабы очаг охраняли, дети где приходится помогали, так и жили, пока нежити не стало настолько много, что от двадцати-тридцати человек не останется десять. Надежда народа стала тогда потихоньку пропадать, — от мужчины послышится тяжёлый вздох, и если присмотришься, заметишь, что все прожитые в этом жестоком мире года отразятся на его одиноком лице. — И что, совсем никто не думал, как избавиться от этого, коли зло такое творилось? — священник посмотрит так, словно перед ним не взрослый мироходец, а ребёнок, только научившийся говорить и задающий множество глупых вопросов. — Скажу я тебе, что даже тогда были те, кто верил, что всё происходящее — святое благо, — вдали будто недовольно ухнет сова. — И не смущало никого, что народа с каждым днём становилось всё меньше. — Вы это всё видывали сами, своими глазами? — спросишь, а священник молча отдаст горшочек, сядет рядом и мрачно продолжит. — Видывал, и не раз. Не первый век живу я в этих краях, — взгляд устремится куда-то вдаль меж тёмных деревьев, словно где-то там остались обрывки прошлой жизни, и в глазах мелькнёт что-то чарующе одинокое. — Многих знал, многих любил, многих потерял. — А с верой, с верой-то что? — деревянная ложка зачерпнёт немного не сладкой дымящейся каши с комочками. — Давно, что уже никто, кроме меня и не вспомнит, когда именно, вера тут была не светом, а непроглядной тьмой, беспощадно пожирающей всё вокруг. Кто как бы себя ни обманывал, нежить эта вера и порождала, отчего и живых становилось меньше, — не своим голосом начнёт священник, что останется только его слушать, вникать в каждое слово и совсем позабыть о каше. А меж деревьев завоет ветер, зашелестит трава, и где-то неподалёку маленькая речонка зажурчит громче, словно сама природа вспомнит времена, когда всё было совсем по-другому. По-родному. — Брешете вы, — скажешь недоверчиво, а в ответ получишь прищуренные глаза и чересчур острый взгляд. Почувствуешь себя неуютно. — Как же так, коли сейчас всё недурственно? Как народ верует, ежели из ваших уст ужасы слышатся? — Не думалось мне, что такой юнец поставит под сомнения мои слова, — нахмуренное лицо заставит немного отпрянуть и чуть не свалиться с пенька. — Думаешь, что я лгать вздумаю? История на моих глазах творилась, я столько видывал, что вам, юноша, такого даже не снилось! Не смей ставить мои слова под сомнения! Мужчина замолчит на добрые минут десять. Брёвна в костре догорят до конца, оставляя после себя небольшое количество золы, которое слегка раздует поднявшийся прохладный ветер. Поёжишься на пеньке, сильнее укутаешься в тоненькую накидку, подаренную пожилым хозяином одной таверны и глянешь на священника, смотрящего в противоположную сторону. Посмотришь туда же, но ничего интересного не найдёшь и вернёшь взгляд обратно. — Холодно становится, вам не кажется? — голос с лёгкой надеждой прорежет давящую тишину, но не получит ответа. Взгляд мужчины проскользит по могилам, про которые никто не вспоминает уже более нескольких веков. Да и некому это делать, давно уж погибли последние родственники похороненных здесь. Но там, вдали от всех, между двумя когда-то молодыми берёзками стоит безымянная могила, где каждый месяц появляются две ромашки. Лежит там до сих пор любимая жена священника, которую потерял он в самый разгар событий. Кладбище это появилось только потому, что Алесия решила дать покойникам достойный финал, и на нём же была похоронена. Покинуть бы это место, да прожить скудные остатки жизни в каком-нибудь спокойном мире, но нет сил оставить здесь родного человека. — Тогда всем казалось, что выхода нет, — голос мужчины станет чуть живее, послышится прерывистый вдох. — Но он был. Некие существа, зовущие себя Первыми, существующие везде и одновременно нигде с самого создания этого мира, вернулись, чтобы спасти нас. Ожесточённая была битва, многие погибли. Один из Первых пожертвовал собой, и с тех пор никто не знает, где они обитают. Живы ли они? — Как народ тогда верует? Почему никто правды не помнит? — нахмуришься, обхватишь ладонями горячий горшочек, ранее отставленный в сторону. — Знаешь ли ты, что историю пишут победители? — священник наконец полностью повернётся обратно, и его голубые глаза вопьются в твои. — События тех дней были переписаны, а те, кто застал их вживую, давно мертвы. Некому больше правду рассказывать. Пытались, да только никто не верил, так что одни продолжали верить, а другие просто молча доживали последние одинокие года. Почему же ветер вдруг потеплеет, речка зажурчит громче, листья зашелестят энергичнее, а на небе моргнёт пара звёзд? Словно сама природа не согласна с, вроде бы, ранее верными словами старого священника. В чём же он оказался не прав?

***

Скоро начнёт светать, жители в домах будут подниматься на работу, а в лесу, в нескольких километрах от просёлочной дороги, стоит заброшенный уже много времени особняк. В нём послышатся тихие загадочные голоса, в окнах будут видны силуэты в масках, а на лестницах раздадутся неторопливые аккуратные шаги. Тёплый ветер слегка потреплет плащи двух существ, стоящих на резных ступеньках у входа в особняк. Элегантная женская рука в чёрной перчатке осторожно сорвёт незабудку небесно-голубого цвета. Девушка повертит цветок в руке и хмыкнет, цвет растения напомнит одного неугомонного полуэльфа, который, к сожалению, находится сейчас не с ними. Но она понимала, что он важнее в другом месте. Багрянник рядом поднимет голову на всё ещё тёмное небо и вздохнёт. Когда-то этот вид вызывал в нём трепет, заставлял кончики пальцев подрагивать в предвкушении и вере в то, что у них ещё так много впереди. Каждый день он поднимал голову вверх, когда находился далеко от Архея, смотрел вдаль и думал о том, что где-то там его семья живёт счастливо и оберегает то, что считает домом. Сейчас не было ни одной тёплой мысли об этом месте. Ничего. Оба будут думать о разном, но в конечном итоге мысли их сведутся к одному событию, ради которого они здесь: попрощаться с Тадмавриэлем и покинуть Архей навсегда. Сзади послышатся неторопливые шаги, и дубовая дверь тихонько скрипнет. Девушка слегка повернёт голову, а её длинные уши дёрнутся, прислушаются. Она осторожно положит незабудку на перила рядом с именем Эграссель, вырезанным ножом на дереве. Это заставит её улыбнуться, она прекрасно помнит, чьих это рук дело. Шаги приблизятся, и девушка почувствует лёгкое прикосновение между лопатками. — Вы закончили? — тихонько спросит Туилин. — Да, — ответит Ригель, — остальные сейчас подойдут. — Он уберёт руку со спины Туилин. Через пару минут послышится топот, и к ним на крыльце присоединится ещё четыре существа. — Ждём только их? — Да.

***

— Должен ли я чувствовать вину за то, что не скучаю по нему? — тихо спросит Эграссель, сверху послышится вдох. — Эграсса, — Лололошка опустится рядом, не побоится запачкать костюм землёй. — Тадмавриэль давно не твой отец. Перестал им быть, когда Тейрасса умерла. — Да, — согласится Эграссель. — Да, я понимаю, но… — Но ты всё ещё не можешь это отпустить, — Лололошка оставит лёгкий поцелуй на лбу эльфа. — Да, ты прав, — Эграссель прикроет глаза и улыбнётся. Пора прощаться.

***

Смотря сейчас на горящий особняк, Лололошка понимал, что ни о чём не жалеет. Ни о том, что они закончили свой путь в Архее, ни о том, что сожгли последнюю ниточку, связывающую их с этим миром, ни о том, что теперь о Первых будут узнавать только из истории. Уйти в тень было обоюдным решением. Возможно, их всех подкосило то, что они тогда едва не потеряли Эграсселя. Он помнил ужас, который охватил его, когда Тадмавриэль начал поглощать силы Эграссы. Дальше всё было как в тумане. Может быть, из-за того, что его заразили. Разбираться уже не хотелось. — Вперёд в новые приключения? — Касьян закинет руку на плечо Лололошки. Вальдхар поддержит его радостным улюлюканьем. — Нас ждут великие дела, братья и сёстры, — гордо заявит Нардуш. Гуах’ткш’кхтар хлопнет его по плечу. — Тогда идём, — скажет Фалинда. Первые один за другим растворятся в жёлтых искрах. Ветер закружит на этом месте редкие листья и веточки. Через пару часов догорит особняк. Архей перестанет быть Сердцем Вселенной.