Вечность

Итер никогда не просил Чжун Ли ни о чём серьёзном. Он уважал границы — свои, чужие, особенно тех, кто старше на несколько столетий. Но на этот раз ситуация требовала вмешательства. Задание, на первый взгляд простое — расследование исчезновения рудокопов в отдалённой части Льюэ, — с каждым письмом от гильдии обрастало всё новыми тревожными деталями. Итер чувствовал это нутром. Слишком аккуратные формулировки. Слишком молчаливые свидетели. Слишком много “совпадений”. Он решил рискнуть. Подошёл к Чжун Ли прямо в чайной, когда тот, как всегда, спокойно пил жасминовый напиток. — Господин Чжун Ли, — начал он, небрежно, но голос всё же дрогнул, — я бы хотел попросить вашей помощи. В одном деле… В Льюэ. В глазах архонта не зародилось ни единой искры удивления. — Конечно, путешественник. Если это касается моего народа — я к вашим услугам. Сказано было так спокойно, будто это самое обыденное в мире — согласиться сопровождать героя на потенциально опасную операцию в горных местностях. Итэр невольно зацепился за прозвучавшее слово : «моего». … Сначала всё шло по плану. Паймон осталась в Льюэ — по её словам, по суровым блюдам и усталости от бесконечных камней, она ещё не успела соскучиться. Итер пожал плечами — и не настаивал. Он знал что их образ жизни может утомлять. Пусть отдохнёт. Первые дни прошли в работе. Они двигались от одного рудника к другому, беседовали с местными, проверяли следы, записывали странности. Иногда работали порознь — иногда вместе. Чжун Ли был безупречен, сдержан, вежлив. Все его слова оставались продуманными, а жесты — элегантными. Порой, Итер забывал, кто перед ним. Почти. В первый вечер, они разбили лагерь в низине между скал. Земля была тёплой, костёр — послушным. Итер сидел на коврике, уставившись в небо. Чжун Ли напротив, с книгой в руках. — Не скучаете? — неожиданно спросил Итер. — Ну, по… небу. Высоте. Власти. — Власть — не то, по чему можно скучать, — ответил Чжун Ли, не поднимая глаз. — Она утомляет. Но высота… Да. Иногда. Молчание. Только треск веток. — А полёт? — снова Итер. — Вы ведь летали. По-настоящему. Чжун Ли осторожно поднял взгляд. — Это чувство не передаётся словами. Его невозможно объяснить. Но тело помнит что, в этом мире, существует абсолютная свобода и начинается со взмаха крыльев. Тогда Итер впервые почувствовал нечто странное. Не страх. Не почтение. А дрожь в груди. Как от удара грома вдалеке. … На четвёртый день их разговоры стали длиннее. — И каково это — быть камнем? — усмехнулся Итер. Он всегда старался вести себя просто и дружелюбно вне зависимости статуса собеседника — Постоянным. Медленным. — Медленным? — в голосе Чжун Ли мелькнуло что-то… острое. — Мы не медленные. Мы… наблюдательные. Итер не знал к кому относится это «мы». Мы драконы? Мы боги? — Значит, вы предназначены наблюдать, как всё уходит? — И как возвращается. Всё — циклично. Итер подался ближе к огню. — А вы когда-нибудь… хотели нарушить цикл? И снова — тишина. Итер не был уверен позволено ли ему так напористо расспрашивать Чжун Ли о жизни от которой тот решил отречься. Но любопытство брало верх. — Хотел, — наконец-то сказал Чжун Ли. — Когда-то. Очень давно. Ветер пролетел по камням, будто дракон выдохнул среди скал. Начинало темнеть. Позже, они спустились к подножию холма — солнце уже заползло за каменные хребты, оставив всё в густой охре и лиловых тенях. Итер шёл немного впереди, чувствуя, как спина вспотела под плащом, как дыхание стало тяжёлым от усталости. Пустота вокруг, камень и жухлая трава. Ни зверей, ни птиц. Ни звуков позже сообразил Итер, кроме шагов Чжун Ли за спиной. Ровных. Как отсчёт времени. Он больше не думал о задании. Или, по крайней мере, не в первую очередь. Всё внутри сосредоточилось на другом — на нем. На мужчине, который, казалось, двигался без усилий, говорил редко, но точно. Чуждый и совершенный. Он не улыбался. Почти никогда. Но всё его существо излучало силу, от которой хотелось или отвернуться, или — страшнее — подойти ближе. Итер начал ловить себя на том, что ищет в нём трещины. Смотрит украдкой, выискивая слабости, признаки земного. Следит за тем, как он зачерпывает воду, как отряхивает плащ, как поправляет ворот рубашки у шеи. В этом было… что-то гипнотическое. Проклятое. Он чувствовал, как эта фигура вытесняет всё остальное. Когда они разбили лагерь — на уступе, с видом на долину — солнце уже исчезло. Огонь пришлось разжигать быстро. Итер молча возился с ветками, а Чжун Ли сидел рядом, почти не двигаясь, и просто ждал. Присутствие его было тяжёлым, густым, как камень, нагретый днём. — Завтра будет долгий день, — заметил архонт негромко, когда пламя окончательно разгорелось. — Пусть будет, — отозвался Итер, не глядя. — Тут всё такое… тихое. — Тишина — хороший спутник. Она даёт услышать себя. — А вы себя ещё слышите? На этот раз Чжун Ли не ответил. Они ели молча. Скромно: сушёное мясо, немного риса. Ветер шевелил края накидки Итера. Где-то вдалеке ночная птица подала голос. Как напоминание, что они здесь вдвоём. И далеко от любых глаз. Итер, впервые за много лет, испытывал странное желание : хотелось говорить. Не о деле. О нём. Возможно, это чувство было связано с отсутствием болтливой Паймон. Он бросил взгляд на Чжун Ли. Тот всё так же сидел у костра, спиной к скалам, взглядом — в пламя. Такой тихий. Такой неподвижный. Такой… опасный? Они просидели у огня дольше обычного. Пламя уже не рвалось вверх — стало ленивым, будто тоже утомилось. Капли воска стекали с смолистой ветки соседнего дерева. Над скалами застыли первые звёзды. Итер поправил на плечах накидку, чувствуя, как прохлада ночи медленно прокрадывается под одежду. Он вздохнул — и сказал, будто в никуда: — Сейчас с вами... тяжело молчать. Чжун Ли повернул голову. В глазах наконец-то зародилось блеклое любопытство. — Почему? — Не могу сказать точно… Итер поёрзал. — Но рядом с вами, тишину хочется разрушить. Чжун Ли кивнул, почти незаметно из-за темноты. — Ты чувствителен к таким вещам, путешественник. — Меня зовут Итер, — тихо поправил он стараясь не спросить к каким «таким вещам»? — Знаю, — в этот раз сразу ответил Чжун Ли. Голос стал глуше, ниже. — Я просто… берегу формальности. Итер чуть склонил голову. Подглядывал за ним украдкой. За руками, что сейчас были на коленях, спокойными. За глазами, где пламя отбрасывало отблески, похожие на старое золото. И в этом свете он казался старше. Не просто мудрым — древним. Как храм, где умирает что-то забытое. — Знаю. Ответил Итер передразнивая. — Вы вечно… сдерживаетесь, разговариваете мягко. Учтиво. А ведь, наверное, могли бы — иначе… Чжун Ли улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — Мог бы. Но всем нужны границы. — И всё же хочется, да? усмехнулся Итер. — Бывает. Они оба смотрели в огонь. Пламя шевелилось, будто жило собственной волей. Небо сжималось над ними, полное напряжённой влажности. — Скажите, а что если я продолжу задавать глупые вопросы? — Итер украдкой взглянул в чужие глаза. — Тогда я, возможно, продолжу отвечать. Если ты не испугаешься того, что услышишь. Вот оно. Слово, что хлестнуло как тонкий хлыст. Если ты не испугаешься. Внутри всё заныло, словно кто-то приоткрыл скрипящую дверь, а от туда подул сквозняк. Итер не ответил. Он просто остался сидеть, очень тихо, и не сводил глаз с теней на лице Чжун Ли. Отныне, дни проходили в ожидание вечера. И Итеру уже не стыдно было признать (самому себе), что миссия стала лишь удобным прикрытием, не более. Следующий вечер был холодным из-за особенно цепкого, рвущегося ветра который мгновенно преодолевал слои одежды. Они снова разбили лагерь среди одиноких каменных арок, отдалённо напоминающих изломанные кости. Лунный свет здесь казался более плотным — как тонкое серебро, натянутое над землёй. Огонь пылал, давая редкое ощущение уюта. Но вот между путешественниками гуляло напряжение. Глубокое, медленно нарастающее, как вода, поднимающаяся в колодце. Итер сидел ближе, чем обычно. Не напротив а рядом. Ноги вытянуты к огню. Ладони разжаты на коленях. Он не смотрел прямо на Чжун Ли, но подсознательно следил за его движениями. Поворотами головы, вздохами... Он долго молчал. Сегодняшний вопрос был… не из простых. — Вы ведь убивали. Много. Без сомнений? Пламя мягко треснуло. Молчание, что повисло, было не враждебным, но очень осмысленным. Чжун Ли опустил взгляд на огонь. — Да. — Как это? — Необратимо. Итер чуть прищурился. — Разве не страшно… быть существом, которому больше некуда стремиться? После богов, после крови, после всего? Чжун Ли поднял взгляд. Он смотрел спокойно. Но в этом спокойствии было… что-то весомое. Как будто вся гора Лишап лежала в его зрачках. — Ты думаешь, я достиг своего предела? — А разве нет? — Я просто остановился. Пока что. Итер сглотнул. Новый вопрос обжигал изнутри. Он не знал, зачем так настаивал— но останавливаться не хотел. — А если бы… кто-то захотел узнать вас настоящего? — Голос прозвучал тихо, почти случайно. — Не рекомендую. — Голос Чжун Ли тоже стал ниже, глуше. — Меня настоящего редко… выдерживают. Даже те, кто думает, что готов. Итер знал, что Чжун Ли специально подобрал это слово, «выдерживают», но никак не мог понять — почему. — Я не уверен, что хочу вас бояться, — вдруг признался путешественник. — Но ты боишься. Итер вздрогнул. Не от слов. От того, как они были произнесены. Не громко. Не агрессивно. Но… с чудовищной точностью. Он почувствовал себя оголённым. Почти беззащитным. — Это не совсем страх. — Дыхание чуть сбилось. — Это… осторожный интерес. Он повернул голову. Глаза встретили чужие. — Почему вы позволяете мне так говорить с вами? — выдохнул Итер. Чжун Ли не ответил сразу. Он поднял руку, подбросил в огонь щепку. И только потом — медленно, словно пробуя слова: — Потому что ты говоришь не как простой смертный. Ты… не просишь, не лжёшь, не преклоняешься. — Ты — наблюдаешь. И рискуешь. Он склонил голову набок, глаза слегка прищурились. — Мне любопытно, куда это тебя заведёт, Итер. Он сделал это. Назвал его по имени. Итер отвёл взгляд. Грудная клетка сжалась. Что-то внутри шевельнулось и пришлось на секунду задержать дыхание чтобы успокоиться. Он с тревогой осознал: следующей ночью он будет задавать новые вопросы. Переходить новые грани. Потому что Чжун Ли не только ему это позволяет. Он тоже этого ждёт. … День начинался мирно. Утро в Льюэ бывает особенно светлым — воздух острый и свежий, а небо нежно-золотое, будто мир ещё не определился, быть ли ему ясным или хмурым. Они вышли рано, чтобы успеть пройти узкую тропу в горах до обеда. Деревня, куда они направлялись, была крошечной: три улицы, десяток домиков, чайный павильон, построенный на сваях над рекой, и алтарь древнему духу, вросший в скалу. Здесь когда-то проходили старые торговые пути, теперь забытые. Именно тут, по слухам, скрывались детали их задания — следы исчезнувших артефактов, странной энергии, зацепки. По дороге им повстречались хиличурлы — немногочисленная, вялая группа, не выглядевшая особенно опасной. Итер мгновенно переключился, меч привычно уместился в руке, тело напряглось готовясь к бою. Однако, до боя не дошло — Чжун Ли одним движением руки вызвал щит, его взгляд стал твёрдым, как кремень, и волна силы — не громкая, но ощутимая — прошла по воздуху. Монстры отпрянули. Разбежались ведомые страхом. — Вы не дали мне разогреться, — пробормотал Итер с лёгкой улыбкой. — Ты и так горишь, — спокойно ответил Чжун Ли. Итер ощутил что-то неопределенное в чужой интонации. И одновременно, слова были сказаны слишком небрежно, чтобы на них отвечать. Позже, в деревне, их встретили с вежливой настороженностью. Староста, высокий и седовласый, пригласил их в дом. Дом пах деревом, воском и благовониями. Они сели на низкие подушки, на стол подали чай с мёдом и сушёными фруктами. Разговор шёл вяло. Старик делился какими-то наблюдениями, упоминал странный звук в скалах, говорил об исчезнувшей лисице — ничего конкретного, но всё же вежливо. Чжун Ли был безупречно учтив и говорил спокойным, приглушённым голосом. Слушал, кивал, уточнял. Итер пил чай, вежливо улыбался, но… Каждый раз, когда никто не смотрел, когда внимание старосты отвлекалось — Чжун Ли скользил по нему взглядом. Он словно мерил его, проверял, оценивал — и делал это с какой-то внутренней ленивой тяжестью. А от этого, путешественнику становилось относительно некомфортно. Итер поймал себя на осознание того, что старается сидеть чуть ровнее и сам над собой усмехнулся. Он бросил быстрый взгляд в сторону Чжун Ли — тот медленно вел пальцами по краю чашки все также усердно поддерживая беседу затрагивающую теперь оставшиеся на сезон запасы зерна. Невольно Итеру показалось будто чужие пальцы касались не фарфора, а кожи… и в этот раз ему пришлось прикусить щеку наказывая себя за столь неуместную мысль. — Всё в порядке? — внезапно спросил архонт. — Да, — шёпотом ответил Итер, выпрямляясь ещё больше. — Просто… то ли здесь слишком душно, то ли чай слишком крепкий. — Или ты просто очень внимательный. Чжун Ли снова улыбнулся. Вежливо. Тонко. Почти невинно. И в этот раз Итер не мог не подумать, что прозвучавшие слова были чем то иным чем намеком. Они ушли из деревни незадолго до заката. Возвращаться в город не было смысла — тропы узкие, вечерний туман в горах быстро сгущается. Поэтому свернули с дороги, на знакомую поляну в тени утёсов, где ветер не был таким резким, а земля — чуть теплее. Весь путь прошёл в молчании. Что-то пульсировало между их тенями, и сама земля под ногами будто затаила дыхание. Лагерь разбили по привычке быстро. Огонь вспыхнул, и над ним повис запах сытной похлёбки. Чжун Ли безмолвно взялся за резку корнеплодов. Итер готовил специи. Они все ещё молчали. Итер знал, что может заговорить — всегда мог. Но теперь слова требовали большей… осознанности. Они весили больше и поэтому труднее давались. Ужинали они, глядя в огонь. Над головами шелестели редкие листья, по небу текли звёзды. Они были ярче чем во все прошедшие дни. Мир вокруг будто обнажился до основ. Итер, грея руки над пламенем, скользнул взглядом по Чжун Ли. Он пытался вообразить что гладкое и уже привычное лицо является олицетворением могущества пережившего эпохи. Он глубоко вдохнул. — Вам когда-нибудь было одиноко? Чжун Ли не пошевелился. Только уголки губ чуть опустились. Или показалось? — Странный вопрос. — Его голос был низким, спокойным, как ритуальный барабан. — Люди обычно спрашивают о войнах, чудесах, тайнах бессмертия. — Я не “люди”, спокойно прошептал Итер. — Нет. Не “люди”. Наступила длительная пауза. Итер уже собирался извиниться, когда Чжун Ли произнёс: — Быть древним — не значит быть одиноким. Но быть древним и… непонятым — значит. — Оторвавшийся от дерева листок упал в костер. Пламя вспыхнуло, затанцевало, бросив отблески на его лицо. — Одиноким становишься тогда, когда перестаёшь верить, что кто-то… захочет понять. Эти слова повисли в воздухе. Итер почувствовал, как у него по позвоночнику пробежала дрожь. Тихая, но глубокая. Язык чесался от не прозвучавших вопросов, от желания докопаться до сути сидящего рядом существа. Его всегда тянуло к неизвестному. — Я хочу. Тишина. И потом… это произошло. Всё случилось за одно сердцебиение. Чжун Ли повернул к нему голову с непривычной резкостью и впился в него новым, твердым взглядом. В тёмных зрачках плавилось золото. Где-то в глубине сознания у Итера, словно удар колокола, прозвучало имя: Моракс. Он не произнёс его. Но осознание накатило с головокружительной ясностью — он забрёл туда, откуда сложно выбраться. … День выдался пасмурным. Серый свет обтекал склоны, будто мир утратил краски. Итер, поднявшись чуть выше на скалу, рассматривал местность. Отсюда открывался широкий вид на долину — мёртво-зелёную, молчаливую. Ни одного вишнёвого дерева, ни звука цикад. Только ветер, рвущийся вверх и вниз по хребтам. Он стоял, раскинув руки, вдыхая прохладу. Ветер трепал волосы, колол щеки. Было хорошо и спокойно. До тех пор, пока за спиной не возникло присутствие. Тихое. Весомое. Узнаваемое. Чжун Ли. Или… уже нет? Теперь, расстояние между ними — пустой воздух. Но этот воздух горит. — Когда ты стоишь так, на краю, — голос был непривычно низким с хриплой вибрацией от которой мышцы внизу живота завязывались узлом. — Ты ведь думаешь не только о горизонте. Ты представляешь, каково это — упасть. Итер не двинулся. Лишь дыхание чуть сбилось. — Я видел, как падали. — От учтивого тона Чжун Ли ничего не осталось — На мечи. Под копыта. Передо мной. Ветер стих. Слова звенели, будто в храме. — Многие думали, что у них есть время. Что их пощадят. Что я… остановлюсь. Голос стал глубже. Темнее. — А я не останавливался. Никогда. Даже когда они кричали мои имена. Моракс, Бог камня, Рекс Ляпис, Архонт. Они звали меня — и умирали. У Итера заныло в коленях от осознания происходившего. Это больше, чем история. Это — суть войны, природа силы, стоящая за его спиной. — Я ломал их хребты. Вырывал их гнев из земли и делал своим. Я втаптывал воинов в почву обращая в прах и гнал богов с небес. Тишина. Только дыхание Итера. Частое. Почти сбившееся. — Ты хочешь знать меня, Итер? Голос приблизился. Итер чувствовал чужое дыхание на шее и не мог пошевелиться. — Тогда знай. Я не был богом справедливости. Я был богом крови. Богом войны. Драконом. И я всё ещё помню, как это — чувствовать вкус врага между зубов. Тело Итера подёрнуло. Не только страх, не отвращение. Что-то другое. Странное. Жгучее. Противоречивое. Как будто в каждой клетке началась буря. Он с трудом сглотнул, не оборачиваясь. Ветер снова прошёлся по их силуэтам, но не остудил. — А теперь ты стоишь рядом со мной. И даже не думаешь убегать. Пауза. — Интересно. И он ушёл. Так же бесшумно. Оставив Итера с пульсом в горле, ватными ногами и дикой, нерациональной уверенностью: он проверяет его. Исподволь, слоями, как древняя сила, пробуждающаяся не сразу, но бесповоротно. … Деревенский день заканчивается дымком от ужина, детскими криками и горьким запахом трав. Итер сидит на корточках у старушкиного крыльца, играя с её внуком. Тот смеётся, хватается за рукав, пускает слюни. Итер улыбается — по-настоящему, искренне, мягко. Но в глубине взгляда — уже не детская лёгкость. Там плещутся — тень, уверенность и решимость. Он прощается, легко склоняется перед бабушкой, кивает благодарно. И уходит — в сумерки, туда, где за склоном уже виднеется тусклый свет костра. Он идёт не торопясь, но с каждым шагом внутри всё сильнее стучит сердце. Нет, он не ребёнок. И не обычный смертный. Итер многое сделал. И многое потерял. Он помнит свои убийства — не только по необходимости, но и по выбору тоже. Помнит, как распоряжался чужими жизнями и историями, как слышал последние исповеди или угрозы… и знал, что он сильнее. Он боится. Страх не покидал его весь день. Но именно поэтому и идёт. Потому что это не детский интерес и не глупая бравада. Костёр уже потрескивает. Чжун Ли — в тени. Он снова сидит, выпрямившись, будто родился из камня под рукой скульптора. — Ты сегодня помогал ребёнку, — говорит он, не поднимая глаз. — Забавно. Один из самых сильных мечников, которых я видел… и вдруг — качаешь младенца. Итер улыбается. Тихо садится напротив. Жар костра ласкает лицо. — А вы говорили, что сила — это не только разрушение. Чжун Ли чуть поворачивает голову. Без улыбки. — Не ожидал, что ты запомнишь. — Я всё помню. — Голос Итера твёрд. — Вы же сами это чувствуете. Я ведь… не совсем обычный. Молчаливые секунды. Пламя трещит. — Нет, — наконец говорит он. — Не обычный. Воздух густеет. Но Итер не отводит взгляда. — Тогда скажите. Вы же меня испытываете, правда? Он не боится сказать это. Горло пересохло, конечно. Сердце бешено бьётся. Но голос не дрожит. Чжун Ли приподнимает бровь. Это не удивление — скорее обозначение оставленного впечатления. — Не совсем так. — говорит он медленно. — Я вижу, что ты не дрожишь. Несмотря на страх. Несмотря на… всё остальное. — А вы хотите, чтобы я испугался? Мгновение. Долгое. — Это… было бы проще. Вечернюю тишину пронзает звонкий смех путешественника. При свете костра его волосы кажутся золотыми. — Я не ищу простых выходов. И вы — тоже. И тогда Чжун Ли смотрит на него иначе. Впервые не по-человечески и словно до самого основания. Туда, где у других трепет и дрожь, а у Итера — непоколебимый огонь. — Ты знаешь, кто я, — говорит он. — По-настоящему. Уже не просто по имени. Итер кивает. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Он вдыхает. Глубоко. — Потому что я тоже — не из хрупких. Потому что я выдержу тебя. Чжун Ли больше ничего не говорит. Не отвечает. Не двигается. Только глаза — вспыхивают. И когда Итер сново поднимает голову, тот уже отдаляется по темной тропинке среди холмов. … Они вновь у костра. Молча. Но молчание теперь — как натянутая струна. Слишком острое, чтобы быть безопасным. Итер сидит ближе, чем обычно. Не специально, просто… так вышло. Костёр невелик, а ночь прохладная. Он греет руки и чувствует, как усталость одолевает мышцы. Грудь будто слегка сдавлена ремнями, у него больше не выходит дышать совершенно спокойно возле своего спутника. Он продолжает наблюдать за Чжун Ли. За тем, как на лице отсутствует напряжение — но именно это и пугает. Потому что внутри этого человека — нет, дракона — прячется нечто, от чего земля дрожит и сваливается в чертовы обрывы. — Тебе приходилось наслаждаться смертью? — вдруг спрашивает Итер. Тихо. Почти лениво. Но это — яд, медленно впитывающийся в воздух. На формальный тон он уже не переходит. Молчание привычно затягивается. Рука старшего небрежно повисает на согнутой ноге. Вторая вытянута к костру. — Глупый вопрос, — наконец-то звучит ответ. — Я — Архонт войны. Думаешь, кровь для меня была просто долгом? — Я думаю, ты несколько не жалеешь о содеянном. — Итер следуя выученным правилам игры поворачивается к собеседнику. Взгляд Чжун Ли тяжёлый, глубокий, почти плотный. Как будто воздух между ними стал вязким. — Говоришь так, будто жаждешь услышать подтверждение. Жаждешь увидеть, что я чудовище. Итер чуть склоняет голову. — Я хочу правду. Чжун Ли сдвигается. Медленно. Не к нему — но в сторону него. Итер чувствует, как по телу бегут мурашки, потому что приближение — ощутимо до физической дрожи. Он чувствует вес этого взгляда, вес присутствия. Словно гора подошла и замерла рядом. — Ты не представляешь, — произносит Чжун Ли чуть тише, — как сильно можно наслаждаться чужой слабостью. Тем, как дыхание обрывается, как тело сдаётся. Это древнее чувство. Очень древнее. Голос его ровный. Бархатный. Почти убаюкивающий — и именно этим пугающий. Все его голоса по-своему пугающие. Итер сглатывает. Ладони на коленях вспотели и дрожат. Он не двигается. — Но ведь и ты знаешь, — добавляет Чжун Ли, — каково это. Быть сильнее. Быть тем, кто решает. Разве нет? Тишина. Да, он знает. — Тогда зачем ты спрашиваешь, Итер? Собственное имя звучит как прикосновение. Влажное, обжигающее, ужасно интимное. Итер едва дышит. Говорить трудно но это его не останавливает. — Хочу увидеть тебя без нацепленных тобой же оков. Хочу осознать твой придел. Теперь Чжун Ли вздрагивает. Тень на земле мимолетно дергается поглощая пламя. — Ты ходишь по краю, мальчик. Слова срываются шипением. — Знаю. Секунда. И ещё одна. И тогда Чжун Ли чуть меняется. Глаза становятся темнее, а зрачки сужаются. — Если я протяну руку, ты дрогнешь? — Может быть, — честно отвечает Итер. — Но не сбегу. Это правда. И она звучит как вызов. Между ними — шаг. Или вечность. Костёр почти догорел, оставляя лишь редкие трески в ночной тишине. Оранжевый отблеск играет на лицах, на одежде, на взглядах. Тени танцуют, растягиваются, исчезают в пустоте. Воздух вокруг остаётся плотным, будто под сводами пещеры. И тогда — он двигается. Моракс медленно поднимает руку. Не светлую ладонь — иную, истинную. Темную, покрытую будто вырезанными в обсидиане узорами. Пальцы заканчиваются когтями, чёрными, как ночь за пределами света костра. Он не говорит ни слова. Пальцы тянутся к щеке Итера — неторопливо, как будто дают ему шанс отшатнуться, сбежать, отступить. Но Итер остаётся. Он не двигается. Только глаза его расширяются, только мышцы под кожей напрягаются. И вот — касание. Ладонь касается его лица. И это не просто тепло. Это жар. Живой, обжигающий, звериный. Касание силы, от которой плавятся камни, горят миры. Сила, существования которой достаточно, чтобы всё вокруг преклонялось. Итер резко втягивает воздух словно при ударе. Жар не уходит. Он ощущает, как кожа под этой рукой начинает гореть. Как боль распространяется по телу. И всё же он не отстраняется. Да, его руки дрожат на коленях. Да, сердце гулко бьётся в груди, и горло сжимает от чего-то между страхом и восторгом. Но он остаётся как и обещал. И в его глазах — не только страх. Там есть гордость. Упрямая, живая. И что-то ещё. Что-то, что даже Мораксу сложно не заметить. Вызов. Немой, но ясный: я выдержал. Я здесь. Я вижу тебя. Моракс смотрит в ответ. Несколько секунд. Несколько вечностей. — Ты впечатляешь, — наконец говорит он. Голос чуть глубже, чем прежде. Почти животное рычание. — Но этого может не хватить. Ладонь отнимается. И на щеке остаётся красный след. Не ожог — скорее отпечаток слабо мерцающий, как след метеора в небе. Итер медленно выдыхает. Он не отвечает. Только снова пристально смотрит на Моракса. … Утро приходит тихо, будто крадётся — медленным светом, скользящим сквозь редкие облака и разноцветную листву. Воздух прохладен, но Итер чувствует жар. Он просыпается с ним — внутри, и на коже. След. Он не исчез. На щеке всё ещё пульсирует отпечаток той темной, не-человеческой ладони — будто уголь под кожей, будто язык пламени, оставивший свою ласку. Итер прикасается к нему — осторожно, почти нежно. Не больно. Но жар внутри — будто дыхание дракона. Этот жар не уходит. Когда они идут к шахтам, спускаются в заброшенные пещеры, сражаются с монстрами и исследуют глухие трещины в склонах, Итер ощущает витающий в пространстве вопрос: «Что ты будешь с этим делать?» Он не передумал. И к вечеру знает это точно. Костёр разгорается лениво. Древесина влажная. Трещит с хрипом. Пламя неспешно скользит по веткам, пока не вспыхивает сильнее. Они снова вдвоём. Как почти каждый вечер. Итер намеренно садится чуть поодаль. Спокойно, раскованно. Не ищет чужого взгляда, не наблюдает — просто говорит. Легко, игриво, почти насмешливо — про Паймон, про хрупкую лодку, про то, что у одного из хиличурлов сегодня был особенно выразительный шлем. Чжун Ли, как всегда, слушает молча. Глаза прикрыты. Осунувшиеся плечи. Но пальцы… пальцы его медленно касаются чашки. Камня у костра. Ветви на земле. Расслабленность обоих напущена. — Ты когда-нибудь… — вдруг произносит Итер, прерывая шутливый тон. Он больше не смеётся. — …убивал просто так? Ветер срывает искру из костра. Та взмывает вверх, гаснет. На лице Чжун Ли — ничего. Воздух тяжелый как перед бурей. — Да, — отвечает он. Спокойно. — И не спрашивай, почему. — Почему? Это уже не просто наглость. Это — провокация. Совершенно открытая. Чжун Ли распахивает глаза. В них — бездонная древность. Лава, которая не остыла. Войны, что не завершились. Крики, что не утихли. — Потому что я наслаждался этим, — говорит он. Очень медленно. Но затем в свою очередь усмехается и продолжает. — Потому что чувствовать силу… значит легко забыть, кто перед тобой. Кто ты сам. — Потому что кровь… может пахнуть сладко. — И потому что, Итер… — он наклоняется чуть ближе. — …если ты продолжишь спрашивать о вещах, которые не должен знать, ты пожалеешь. Голос его — тёплый. Тихий. Совершенно не угрожающий. Но в этих словах — вся суть дракона. И именно это заставляет сердце Итера сжаться. Но он не отступает. И после долгой паузы — делает то, что сам же считает безумием. — А правда, что у драконов два…? Последние слова почти шёпот. И всё замирает. Пламя колеблется. Трава шепчет. И в следующую секунду всё рушится. Резкий запах камня. Пыль. Воздух вспыхивает — не огнём, но дикой энергией. В одну-единственную долю мгновения Итер чувствует: дракон проснулся. Моракс смотрит на Итера. И в его взгляде — ни намёка на человеческое. Вся мягкость сгинула вместе с шумом. Он приближается как тень, разрастающаяся на земле. Он не прикасается — но расстояние сокращается до предела. Итер не двигается. Не может. Внутри — адреналин и ледяной страх. Но он смотрит в ответ. И тогда Моракс поднимает руку. Не человеческую. Ту самую. Тёмную, с узорами, с наточенными когтями. Врезается в лицо Итера мертвой хваткой. Сжимает щёку, скулу, челюсть — мощно, до боли а после, до хруста. Итер вжимается в землю полусогнутыми руками, не может вдохнуть, крик застревает в горле. Взгляд Моракса сверху — мрачный, тяжёлый, первобытный. Он склоняется ближе. Так, что дыхание жжёт расцарапанную кожу. И отвечает. Хрипло. Низко. Через стиснутые клыки. Голосом, который не должен звучать среди людей. — Правда. Пауза. — Два. Чтобы удержать. Чтобы разорвать. Чтобы присвоить. И ещё ближе, почти в ухо: — Поэтому умный мальчик убежал бы прямо сейчас. Он отпускает. Рука резко отпрянула, как кнут. Итер остаётся сидеть на влажной земле. Лицо горит. Он дрожит. Всё нутро как натянутая струна. Инстинкт самосохранения бьет тревогу. "Он прав — нужно бежать"! Но глаза всё ещё не опущены. Он смотрит ему вслед. Ослеплённый. Пронзённый. Не сожалеющий. … Следующие дни будто сорвались с цепи. Монстры — один за другим. Погони за виновными — утомляющие, требующие всех сил. Недавно они нашли новые трупы и новые документы и письма изучения которых отнимали целые дни. Слов почти нет. Только бой, упрямая тишина и тяжёлое дыхание по вечерам. Чжун Ли молчит. Итер молчит. И только след на коже всё ещё пульсирует, красный, как клеймо. Младший остался в деревне на вторую ночь — дети болели. Он варил отвар, носил воду, сидел у чьей-то постели. Не спал. Не думал. Но даже тогда, даже в том тумане усталости он чувствовал, что за ним наблюдают. Издалека. Когда они наконец собрались в путь, остановка у реки стала необходимостью. Было ясно что миссия затягивается. Он хотел хотя бы помыться. Итер не спрашивал разрешения. Он сбросил с себя вещи — легко, беззаботно. Как будто один. Как будто не знал, что он не один. Он вошёл в воду. Голый. Холод ударил по коже, но не заглушил жар внутри. Она скрыла его до пояса — хрупкий, изящный силуэт на фоне серебряного света, струи, стекающие по позвоночнику, по ключицам, по тонким плечам. Он распустил волосы. Те самые, которые все хвалили. Кудри цвета рассвета сплелись с колышущимися волнами. Он окунул их, встряхнул, провёл пальцами. Красивый. Беззащитный. И — непорочный. В спину жадно смотрели. Сжигали. Хищно. Чжун Ли. Моракс. Итер напрягается, всё внутри хочет выпрыгнуть обратно, прикрыться, убежать. Но он не делает этого. Он выходит. Медленно. Открыто. Голая грудь. Бёдра. Живот. След на щеке — не исчез, волосы падают в стороны, он не прячет метку. Он не улыбается. Но взгляд — дерзкий. Он знает, как выглядит. На мгновение всё кажется зыбким: вода, земля, воздух между ними. Чжун Ли не говорит. Он просто смотрит. И пока Итер прощается с безопасностью, он прощается со спокойствием. Глупый, глупый мальчик. Он же предупреждал. Он же сказал — беги. Но мальчик стоит и не находит игры позабавнее чем подразнить старейшего архонта. Вообщем, сегодня Итер выглядел особенно хорошо. Пряди волос, мягко подсохшие после реки, переливались под солнцем. Он собрал волосы не в косу, а в высокий хвост, дразняще оголяющий затылок и линию позвоночника. На спине не было ничего, кроме топа — лёгкого, почти прозрачного от влаги. Накидка осталась в деревне. Порт гудел, как улей — гружёные повозки, торговцы, голосистые девушки на лавках, загорелые наёмники у причалов. Все они сворачивали головы. На него. Кто-то с интересом. Кто-то с желанием. Кто-то с настороженностью, будто чувствовали: этот мальчик не так прост. Он шёл легко, будто ничего не весил. Гибкий, живой. Чжун Ли шёл рядом. Ни слова за всё утро. Сегодня перед ними расступались все, от несносных детишек до бандитов. *** В городе они разделились предварительно распределив задачи. Они — не пара. Они — союзники. Так было удобней. Итер вернулся первым. Ждал в чайном салоне, на высоком балконе с видом на гавань. Тихое место. Ветреное. Горячий чай с жасмином. Официант — молодой, темноволосый, местный. С улыбкой, которая сразу же перешла в неосторожный флирт. — Устали с дороги, путник? — подмигивает он, ставя чашку. — Хотите, добавлю мёда? — Хочу, — отвечает Итер, не отрывая взгляда. И чуть склонив голову, добавляет: — Но мёд лучше, когда его дают не спрашивая. Официант застывает, а потом отступает с неловким, но польщённым смешком. Когда приходит Чжун Ли, он молча садится напротив. Слова между ними теперь на вес золота. Но Итер говорит спокойно. Лёгкие вещи: погода, цены, маршрут, наконец-то миссия. В голосе — ни капли неловкости. Он улыбается. Официанту. Чжун Ли всё ещё молчит. *** У выхода из города воздух меняется. Запах скота, плоти, персикового самогона. Пьяный торговец, с налитыми кровью глазами и животом больше похожим на бочку, бросает взгляд сначала на Чжун Ли, потом на наряд Итера, и улыбается так, как улыбаются те, кто считает, что может всё купить. — Что, малыш, он тебя держит на поводке? — фыркает он, качаясь. — Ты бы лучше ко мне — я б заплатил золотом. За личико, как у тебя, не жалко… а за попку тем более. Рука тянется. Жирная, с грязью под ногтями. Касается плеча. Меч появляется в руке Итера быстрее, чем кто-либо успевает вдохнуть. — …что…? — успевает приоткрыть рот торговец. Звук вспарываемой ткани. Хруст грудины. Вязкий, булькающий стон. Меч вонзается под рёбра, вверх, к сердцу. Торговец слабеет и падает, как мешок с мясом. Всё. Итер не дышит. Стоит. Рука крепко держит рукоять. Меч в крови. Когда он вновь вдыхает, грудь спокойно вздымается. Он не краснеет. Не дрожит. Он убил человека. Он сделал это без колебаний. Итер поворачивается. Глаза устремляются прямо в глаза Чжун Ли. — Ты убил жителя страны, которую я защищаю, — говорит старший. Голос каменный. Итер медленно поворачивается к тележке торговца. Бессмысленный прилавок, на котором — фрукты, тряпки, крошки. Он берёт яблоко. Красное. Большое. Откусывает. Сок капает на подбородок. Он не стирает. Глотает. Жуёт. Смотрит. — Нет, — говорит он. Голос наглый, ленивый, почти сладкий. — Я убил жителя страны, которой ты владеешь. Пауза. Натянутая, как жила под кожей. Чжун Ли делает шаг. Тот самый шаг, от которого воздух становится гуще. Второй. Третий. Становится вплотную. Итер всё ещё держит меч. Медленно — очень медленно — Чжун Ли тянет руку. И не просто касается, он огибает пальцами меч. Когти скрипят на метале. Чёрная чешуя, золотые прожилки — Моракс. Он сжимает клинок так, что сталь звенит. Собирает кровь. Проводит по лезвию. Капли цепляются за кожу. Он подносит палец к губам. Облизывает. В ответ смотрит в чужие глаза. — Продолжай играть в свои дерзкие игры, малыш, — говорит он глухо. — И ты узнаешь, что у драконов не два а гораздо больше —зубов, когтей, способов разорвать… Он улыбается. Не мягко. Не спокойно. Хищно. Слишком долго не моргает. Итер чувствует, как внутри всё сжимается. И впервые — хочет отступить. Но не может. Потому что сам разбудил древнюю тварь. И уже поздно. … Тень ночи окутала их, когда они снова шли в сторону гор. Тишина, как плотная вуаль, опускалась на ночной берег озера. Лунный свет, холодный и неподвижный, отражался в спокойной воде, создавая обманчиво умиротворенную атмосферу. Ветер едва шелестел листьями деревьев, но звуки, что обычно наполняли мир, здесь были странно приглушены, как если бы сама природа ощущала, что происходит нечто ужасающее. Итер стоял рядом с Мораксом, их разговор уже затих. Больше не было резких слов, не было даже намёков на шутки или игривость. Между ними была лишь тишина и те вопросы, которые до сих пор не могли облачиться в слова. Внутри Итера что-то кипело, не давая покоя. Невыносимое желание видеть больше, узнать больше, понять всецело, что скрывается за внешним спокойствием Моракса. Он снова посмотрел в воду, как будто пытаясь найти ответы там. Но внутри него всё снова закрутилось, и слова вырвались сами собой. — Когда в последний раз ты получал удовольствие? — вопрос звучал мягко, но настойчиво. Чжун Ли не спешил. Он стоял неподвижно, его фигура казалась такой же бесстрастной, как лунный свет, отражающийся в воде. Итер увидел, как его глаза чуть сужаются, а тонкие губы слегка дрожат. Он не хотел отвечать, и Итер это почувствовал. — Недавно, — наконец, сказал Моракс. Ответ небрежно ударился о поверхность воды и утонул. Итер лишь кивнул. — А когда в последний раз в своей истинной форме? На этот раз молчание затянулось. Итер видел, как напряжение в теле Моракса становится заметным. — Давно, — в его голосе была едва уловимая холодность, которая заставила Итера на мгновение замереть. Моракс не хотел этого говорить. Он чувствовал, как сам вопрос что-то в нём пробуждал, что-то, что давно закопано в темные уголки его существования. Итер почувствовал, как нарастающее желание не отпускать, не отступать, заполняет его до краёв. Он был близко, очень близко к тому, чтобы разрушить ту границу, которая держала их обоих на расстоянии. — Покажи, — прошептал Итер. Когда Моракс, наконец, поворачивается к нему, Итер видит что они пересекают границу, за которой уже не будет возврата. Они балансируют на самом краю обрыва. Моракс делает шаг вперёд а его форма начинает меняться, плавно, чтобы не спугнуть. На его коже начинают проступать золотые узоры. Черные предплечья, украшенные завитками, становятся заметнее. Моракс выше и шире чем Чжун Ли. Янтарные глаза сверкают, их свет отражает всё вокруг, заставляя ночь казаться ничтожной. Итер не отходит, он остаётся на месте, затаив дыхание. Он видит, как Моракс растёт в размерах, ощущает, как его мощь нарастает, превращая его фигуру в нечто невообразимое, чуждое всему. И вот, в этот момент, когда Итер ощущает, как его собственное дыхание становится тяжёлым, как его сердце начинает биться в такт преображению, он вновь шепчет: — Покажи мне всё. Моракс подчиняется. Итер чувствует, как мощь этой формы давит на него. Его живот сжимается, мышцы ноют. Драконий хвост появляется первым, длинный и гибкий, как хаос. Потом появляются когти — острые и хищные, похожие на разрушение. Клыки растут, вытягиваясь, и золотые рога, которые теперь украшают голову, величественные и устрашающие словно сама смерть, бросают тень на лицо Итера. От переизбытка подавляющей мощи, одинокая слеза скатывается по щеке путешественника. Он не может отвести взгляд, не может вырваться из этого тупого ощущения ошеломляющей силы. — Ты великолепен… — шепчет Итер, и его голос теряется среди всего этого величия. Моракс вздыхает, тяжело, но без боли. Он словно принимает то, что Итер говорит, но не даёт слову быть завершённым. Он знает, что это не просто комплимент. Это было признание чего-то более важного, что теперь было между ними. Чего-то похожего на доверие. — Моракс… — шепчет Итер, это имя вырывается из самой глубины. Моракс вздрагивает, и его фигура начинает рассеиваться. Он исчезает не сказав ни слова и оставив после себя ночную пустоту, глухую и тяжёлую. Итер остаётся один, не в силах пошевелиться. Мир вокруг кажется чужим, как если бы он вдруг утратил связь с реальностью. … Несколько дней проходят в непривычном, почти болезненном одиночестве. Чжун Ли не появляется, оставив Итера в странном состоянии неопределённости. Итер завершает миссию угрюмо и бродит по стране, взяв на себя несколько новых заданий, пытаясь хоть как-то заполнить пустоту, что оставил его спутник. Слова какого то поэта когда-то отправленные Аяксом всплывают в памяти… "Потом на прежнюю ловитву Пошел один… […] Влачусь угрюмый, одинокий, Окаменел мой дух жестокий" Правосудие не приносит обычного удовольствия а без Паймон, праздновать победу кажется абсурдным. И вот, он вновь оказывается на берегу озера где Моракс исчез, далеко от всех, пытаясь обрести хоть немного внутреннего спокойствия за счёт холодной и ясной воды. Она скрывает его чуть выше паха, прозрачная, с отблесками первых лучей солнца на поверхности. Он нагой, и тело — тонкое, юное, закалённое — сияет под утренним светом. Он перебрасывает волосы на одно плечо, чтобы смыть усталость с шеи и спины, и на миг забывается громко выдыхая. Хлопок. Глухой звук. Взгляд поднимается — и Итер вздрагивает всем телом. На плоском, тёплом от солнца камне, что нависал над водой, вальяжно раскинулся Моракс. Бог в своей полу-драконьей форме. Тёмные руки с золотыми узорами, черты более резкие, взгляд — совсем незнакомый. Янтарные глаза. Насмешливая полуулыбка. И полное спокойствие. — Ты выглядишь как искушение, Итер. И не только для людей, — в чужом голосе устрашающее безразличие а во взгляде, неприкрытая безнравственность. "И в сердце жалость умерла" Насмешкой звучат слова поэмы. Путешественник будто оледенел. Он сжался, но не прикрылся. Не успел. Не посмел. Дыхание перехватило — то ли от холода, то ли от жара под кожей. Он чувствовал себя зверьком на блюдце. Это было мерзкое чувство — уязвимость. Моракс не отводил взгляда. Он не спрыгнул — просто исчез с камня и появился в воде, шаг за шагом приближаясь. Чёрная ткань расползалась по поверхности озера, напитывалась водой и тяжелела. Слои одежды прилипали к телу, но Моракс не придавал этому ни малейшего значения. Лишь хищное намерение, спокойное и неотвратимое ощущалось в его движении. Итер стоял, в ледяной воде, бледный и дрожащий. Голый. Влажные волосы прилипли к ключицам, тонкие линии тела обозначались сквозь рябь. Он пытался дышать ровно, но с каждым шагом Моракса воздух сгущался, становился подавляющим и неподъёмным. Бог так и не сводил с него глаз. — Значит, великолепен, да? — напомнил он, низко, с лёгким смешком, склонившись к младшему. Отзвук слов Итера, произнесённых в трепете, теперь возвращался как удар. Итер всхлипнул — едва слышно. Не от боли, не от стыда. От необъятности. От силы, которая стояла перед ним. От собственной обнажённости, беспомощности, ничтожества и желания. Моракс не дал ему ни секунды на бегство. Его руки сомкнулись на бёдрах — твёрдо, уверенно, с той беспощадной заботой, с которой держат жертву, прежде чем… Нет, он не причинял боли. Но суть оставалась та же: теперь ты не уйдёшь. — Повтори, — шепчет он. Не просьба. Приказ. Словно веление неба. Он склоняется, почти касаясь губами уха Итера, дыхание горячее, чем горячий источник. — Повтори. У Итера пересохло в горле. Дрожь прошила всё тело, словно внутрь вползла сама магия Моракса, тёмная и древняя. И всё же он поднимает глаза, полные слёз, и выдыхает едва слышно: — Моракс… Имя срывается с губ как тихая капитуляция. У уха раздается полу-рык. Глухой, низкий, вырвавшийся из груди Моракса, прежде чем он успевает его сдержать. Итер не смотря на свой опыт впервые слышит рев дракона… Хвост — тяжёлый, темный, животный — взметается и с хлёстким шумом бьёт по водной глади. Брызги взлетают в воздух, и Итер, от неожиданности, вздрагивает всем телом, чуть дёргается в чужих руках. И всё же, отчасти он рад тому что чужая хватка на талии не ослабевает. Утро наполняется их общим дыханием, Моракс замирает на секунду, две, и затем — как будто уговорив себя выдохнуть — он мягко отступает. Его драконьи черты расплываются, — хвост исчезает в волнах, когти втягиваются, золотой орнамент гаснет на коже, а зрачки вновь становятся человеческими. Он становится Чжун Ли. Внешне. Только внешне. Он улыбается. Слегка. Почти по-доброму. Почти с сожалением. — Мы должны выйти к восточной дороге до полудня. Гильдия прислала троих сотрудников для новой миссии. Они будут ждать там, — говорит он, как будто и не было тех дней порознь. Он отворачивается, идёт к берегу. Ткань одежды хлюпает на ногах. Моракс мгновенно превратился в учтивого консультанта, который никогда и не рычал, и не касался чужих бёдер с такой неумолимостью. Итер остаётся в воде. Один. Все ещё раздетый. Озябший. И отчаянно пытается унять быстрый ход собственного сердца. Моракс не оглядывается. Дорога к востоку тянется среди высоких холмов, пересекает пыльные тропы, скользит мимо заросших травой руин. Утро превращается в ясный, прохладный день, пахнет душицей и влажной землёй. Они идут не одни: к отряду присоединились двое наёмников и курьер из Лиюэ. Все говорят мало. Но когда говорят — Чжун Ли отвечает с той же сдержанной, непробиваемой вежливостью, что и всегда. Учтивый, ровный, безупречный. Благодарит. Слушает. Итер идёт чуть позади. Молчит. Но чувствует — Моракс не исчез. Просто скрылся под иной формой, как бог, затаившийся в храме, где пахнет ладаном и смертью. А потом — ближе к полудню — дорога сужается, и наёмники уходят вперёд, сбившись в маленькую группку. Курьер остаётся позади. И вот — снова тишина. Они вдвоём. И всё меняется. Чжун Ли вдруг выпрямляется иначе. В его движениях исчезает человеческая сдержанность. Взгляд — свободный. Не отстранённый — всевидящий. Он смотрит так, будто мир под ним, а не вокруг него. — Ты ведь знаешь, — говорит он спокойно, не глядя, — как умирали первые люди, что осмелились прийти ко мне с просьбами? Итер вновь вздрагивает. Возможно от страха — и от того, как бесстыдно Моракс пользуется вновь обретенной свободой. "Здесь цель одна для всех сердец — Живут без власти, без закона." — Они приносили камни. — Голос становится ниже. — Считали, будто камень меня обрадует. Как ребёнка — конфета. Глупцы. Но в их страхе было что-то… правильное. Он замолкает. Делает шаг. Ещё. — Я помню, как звучит крик человека, превращающегося в статую. Тогда я ещё не сдерживал себя. Потому что не было нужды… и желания. Он поворачивает голову. Смотрит. На Итера. — Ты сказал, что я великолепен. Итер сглатывает. Не отвечает. — Неужели я не кажусь тебе чудовищным? — Моракс улыбается. Широко. — Ты ведь знаешь, кто стоит перед тобой. — Я не забыл, — тихо отвечает Итер. Моракс замолкает и продолжает идти вперёд. Но теперь — ближе. Медленнее. Словно ждёт, когда Итер вновь заговорит. Или сломается. "Опасность, кровь, разврат, обман — Суть узы страшного семейства; Тот их, кто с каменной душой Прошел все степени злодейства…" Итер идёт рядом. В груди — тот же самый ком, что и в ту ночь у озера. И всё же, он хочет остаться и увидеть, что будет, если Моракс перестанет сдерживаться окончательно… … "Затихло всё, теперь луна Свой бледный свет на них наводит, И чарка пенного вина Из рук в другие переходит." Тихо. Остальные остались у костра — шуметь, смеяться, спорить. Итер ушёл, как только тарелки опустели. Сказал, что проветрится. Никто не стал настаивать. Ночь была прохладной, и в траве под ногами щёлкали кузнечики. Он шёл, не глядя, пока перед ним не выросла величественная статуя с камнем в руках. Безликая и всё же… знакомая. Гео архонт. Он остановился. Долго смотрел высоко задрав голову. Мысли были беспокойны, спутаны. — Похож? — прозвучал голос за спиной. Он не испугался. Лишь сжал пальцы перед тем как медленно развернутся. Моракс стоял в нескольких шагах. Тихий. Высокий. В своём истинном обличии. Итер снова посмотрел на статую, потом обратно. — Не совсем, — сказал он. — Там ты чужой. Сейчас… Молчание. — Сейчас ты другой. Моракс не ответил. Ветер дотронулся до подола его тёмной одежды. Янтарные глаза не моргали. Итер отвёл взгляд. Любопытство, то самое, которое не давало ему покоя с первого совместного ночлега — вновь ожило. — Я слышал истории, — начал он. — О тебе. О Мораксе. Люди до сих пор шепчут... о войне, о каре. И… всё равно я хочу знать. Посмотреть. Глаза напротив чуть сузились. Тень от ресниц легла на скулу. — Ты не понимаешь, чего просишь. "Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой, Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит, Как юношу любви свиданье." — Понимаю. Моракс подошёл ближе. Его тень пересекла траву. — Тогда смотри, — сказал бог. И всё изменилось. Когтистая рука обвилась вокруг запястья младшего.Прикосновение было холодное. Сухое. В ладони — ни тепла, ни человеческой тяжести. И стоило Мораксу дотронуться как всё вокруг исчезло. Мгновение — и они были в лагере. Костёр ещё пылал. Люди разговаривали. Кто-то смеялся. Кто-то подносил чашу ко рту. А дальше лишь треск костей. Мокрые звуки вываливающихся внутренностей и крови. Моракс двигался как поток — без оружия, без колебания. Просто — руки. Когти. Сила. В горло. В грудь. В челюсть. Один — рухнул прямо в костер, второй — согнулся на земле пытаясь поднять собственный кишечник, третий не успел даже вскрикнуть. Через семь ударов сердца всё было кончено. Кровь. На траве, на еде, на их вещах. На нём. Он стоял в центре круга из тел, как будто так и должно было быть. Как будто всё это — естественно. Правильно. Законно. Итер упал на колени. Дрожь прошлась от поясницы вверх. Грудь сжалась. Он пытался вдохнуть, но воздух не поступал. Глаза метались по мертвецам. Лица, руки, зрачки, смотрящие в пустоту. Он знал этих людей. Час назад он делил с ними хлеб. "Простерты на земле сырой, Иные чутко засыпают, — И сны зловещие летают Над их преступной головой." Он не закричал. Но и молчать не мог. Что-то между тишиной и воплем застряло в горле. Полузвук. Полуболь. Моракс подошёл к нему. Присел на корточки. Его силуэт заслонил пламя умирающего костра, отбрасывая Итеру на лицо тень. Пальцы коснулись чужого подбородка. Тёплая кровь размазалась по щеке. По метке. Медленно. Почти с лаской. — Ну что? — протянул бог, — Справишься? Когда Моракс выпрямился, Итер всё ещё дрожал. Бог не сказал больше ни слова. Просто отступил как хищник, насытившийся и потерявший интерес. Отошёл и сел у ближайшего дерева. Небо над головой было чёрным и густым. Звёзды не смели появляться. По лагерю разлетался запах паленой плоти. Итер остался там — на коленях. В колее смерти. Не шевелясь. Прошло много времени. Может, минута. Может, десять. Может гораздо больше. Мир распался на глухой звон в ушах, на кровь, что пахла железом, и на тяжесть, упавшую на изящные плечи. Земля под ладонями казалась безобразной. Холодной. Гнилой. Итер вдохнул и попытался подняться. Ноги подогнулись, но он встал. Пошатнулся. Сделал шаг. Потом ещё. Неспешно. Как будто каждое движение — подвиг. Он шёл сквозь мёртвых, и всматривался в их лица. Один ещё улыбался. Остальные застыли в вечном ужасе. Он не плакал. Не кричал. Он смотрел. Смотрел и напоминал себе что надо дышать. И когда лица трупов впились в память, он пошёл туда, где сидел бог. Подошёл вплотную. Встал напротив. И Моракс поднял на него взгляд. Вечный. Ледяной. В этом взгляде… что-то дрогнуло. Почти незаметно. Возможно что-то схожее с удивлением. — Ну и жуть. — прошептал Итер. — Но чтобы меня сломать всё же нужно чуть больше. Моракс молчал. "В товарищи себе мы взяли Булатный нож да темну ночь; Забыли робость и печали, А совесть отогнали прочь." — Я справлюсь., — Итер сел рядом. Не слишком близко. Но и не в стороне. — Я хочу справиться. Ночь окутывала мир, и кровь уже начинала остывать, впитываясь в землю. Через новую вечность Моракс повернулся к Итеру. Всевидящие глаза вдруг подводили его и он никак не мог понять почему сидящий рядом человек, не распался. Не убежал. Не захлебнулся в панике, как это делали остальные. А прошёл сквозь кровь, сквозь собственный страх и… остался. Моракс слегка наклонил голову надеясь что новый угол поможет разгадать свалившуюся на него головоломку. — Справишься, — повторил он глухо. — Значит, справиться хочешь. Тон был странным. Ни насмешки, ни одобрения. Будто он… пробовал слово на вкус. Затем он чуть прищурился, и в голосе прозвучало то самое — острое, тёмное, почти ласковое: — Любопытно. Слишком долго он жил, зная, что каждый живой — мимолётен. Слаб. Ложен. Никто и никогда не выдерживал рядом с ним. Никто и никогда не выдерживал его. Но Итер остался. Совсем рядом. С кровью на лице. С пеплом в лёгких. И с глазами, в которых — ещё горел интерес. И в груди, где всё было камнем, пылью и памятью, что давно утратила тепло, что-то… сдвинулось. Заныло. И жажда, что до этого таилась, теперь вспыхнула сильнее. Итер поймал чужой взгляд. Моракс смотрел на него не только пристально но ещё и… мощно чтобы это не обозначало. Дракон протянул руку. К щеке Итера. К пятну крови, засохшему у самого глаза. Провёл пальцем — медленно. Неожиданно ласково. — Этот след тебе идёт. А потом отнял руку. И усмехнулся. Моракс знал, что это было началом конца. Для кого-то из них. Или для них обоих. … Следующий день — будто из другой жизни. Ли Юэ дышит утренним светом, торгует, кипит, словно ничего не случилось. Как будто в горах не лежат тела. Как будто кровь не впиталась в землю. Паймон кружит вокруг Итера, с удвоенной энергией. Громкая, живая, неугомонная. И он, впервые за долгое время, смеётся с былой легкостью. Соскучился. Бюро встречает их не холодно, но официально. Доклады, пергаменты, объяснения. Итер стоит прямо, говорит уверенно. Описывает засаду, вспышку энергии Бездны, гибель всех, кто был рядом. Его голос не дрожит. Ни один мускул на лице не выдаёт лжи. Чжун Ли стоит чуть в стороне, руки за спиной, взгляд — неподвижен. И всё же внутри него разливается что-то очень тёплое, почти опасное: гордость. Гордость за то, как ловко Итер прячет страх. Как чисто он лжёт, не запинаясь. Как он связывает их общей тайной. Слишком смелый. Слишком яркий. Слишком живой, чтобы не разжечь желание. Теперь, когда Моракс вдохнул свободу, быть Чжун Ли становится труднее. Он не человек. Никогда не был. Он дракон. А драконы не делятся. Драконы забирают. Поэтому он весь день безустанно смотрит на Итера. Стараясь не отводить глаз. Словно вглядывается в то, что теперь принадлежит ему. — Это задание, — произносит он вдруг, ровно, для всех в комнате, — слишком опасно. Больше мы не рискуем. В следующий раз мы пойдём вдвоём. Без подмоги и без Паймон. Он говорит это так спокойно, так вежливо, что никто не возражает. Кто осмелится спорить с господином Чжун Ли? Даже Паймон молчит. Огорчённо, но без споров. Итер — тоже ничего не говорит. Только кивает подтверждая решение старшего. Не смотря на огорчающий новости, вечер выдается лёгким, почти беззаботным. Они собрались в чайной, где свет падал мягко, а стены излучали уют благодаря старому дереву, цветным картинам и смеху. Паймон болтала, не замолкая ни на минуту, перебивая каждого, кого знала. Кто-то принёс пирожки, кто-то — сладкое рисовое вино. Всё было… как раньше. Почти. Итер смеялся. Он улыбался — искренне, хоть и немного устало. Он отвечал друзьям, он подыгрывал и подпитывал застолье шутками и анекдотами. Он сидел среди них, будто ничего в его жизни не изменилось. Но с самого начала вечера он знал: он смотрит. Моракс не был в комнате. Не сидел за столом. И всё же Итер чувствовал его внимательный взгляд — в том, как спина выпрямлялась, когда разговор заходил слишком далеко. В том, как рука с вином замирала на полпути к губам. В том, как сердце пропускало удар, стоило кому-то положить руку ему на плечо. Сквозь окно. Сквозь вечер. Сквозь стены. Моракс смотрел. Паймон не замечала. Друзья — смеялись, хлопали по спине, поднимали тосты. И когда позднее, один из воинов из старой гильдии — подвыпив, неосторожно — ткнул локтем Итеру в бок и с усмешкой спросил, неужто теперь он в особом расположении у самого господина Чжун Ли… Итер замер. Он ничего не ответил. Лишь натянуто улыбнулся и сменил тему. А позже — уже на улице, когда вечер начал истончаться, как дым, и они шли в сторону гостиницы — он оглянулся. На крыше, в тени, в той самой позе, что изображалась на статуях… сидел Гео архонт. Глаза — янтарные. Спокойные. И неотрывно следящие только за ним. … Утро было теплым, как будто и правда сулило что-то хорошее. Чайные лавки открывались, лениво поднимая ставни. Они стояли у восточных ворот Ли Юэ — Итер, Чжун Ли и их провожающие. Паймон едва сдерживала слёзы, глаза у неё блестели. — Ты точно уверен?.. — Голос дрожал, как всегда в такие моменты. — Конечно, — улыбнулся Итер. — Это просто миссия. Он обнял её. Крепко. Она повисла у него на плече чуть дольше, чем стоило, и тихо прошептала: — Паймон будет скучать. — Я знаю, — только и ответил Итер. Кто-то из друзей хлопнул его по спине, кто-то дал сушёных ягод на дорогу, кто-то пожелал победы и ясной погоды. Все — по-своему искренне. Все — по-человечески. Только бог, стоящий рядом, смотрел на всё это без тени улыбки. Учтивый. Невозмутимый. Повторяющий в десятый раз формальные благодарности. Но стоило шагам друзей стихнуть за поворотом, стоило последнему "береги себя" рассыпаться на ветру, стоило горной тишине накрыть их, — как вежливые маски спали с лиц. Горный воздух стал сухим. Покой — тяжелым. Солнце — слишком ярким. И тело — вспомнило всё. Всё. Трупы. Кровь. Рёв. Когти. Его глаза. Его голос. Его рука, размазывающая чужую жизнь по его щеке. Итер резко остановился. — Ты молчал весь путь, — сказал он, не поворачиваясь. Сзади — тишина. Длинная. Упрямая. Потом всё же голос. Тот самый. Уже не человеческий. — Потому что ты сам ещё не знал, хочешь ли слышать то, что я могу тебе сказать. Итер выдохнул. Повернулся. Он смотрел на Моракса, уже не веря в имя «Чжун Ли». Перед ним снова был он. Величественный. Страшный. Тот, что когтями разрезал миры и порядки. Тот, что уничтожал без усилий и жалости. Тот, что теперь смотрел на него с… жаждой. — Что если бы я тогда не справился? — Ты бы умер. И всё закончилось бы просто. Быстро. Без трагедий. — Он сделал шаг ближе. Правда звучала как сырой прах на языке. … День был долгим. Изматывающе бессмысленным. Слишком много лиц, слишком мало смысла. Люди с их вечной суетой и страхами, проблемами, не достойными даже взгляда… Монстры — простые. Воздух — пыльный. Итер — молчаливый. К вечеру они добрались до заброшенного храма. Стены — почти целы. Крыша — не вся протекает. Достаточно чтобы послужить разовым ночлегом. Чисто. Пусто. Тихо. Закат — по-настоящему прекрасный. Сливовый, глубокий, как вино. Силуэты гор — словно вырезаны по чьей-то воле. И в этой тишине, пропитанной последним светом, Итер заходит в убежище. В руках — кувшин, лицо — отрешённое. Он ставит воду на каменный порог и садится. Молчит. Думает. Думает. Думает. Думает. Ветер играет прядями его волос. Веки опущены. Лицо будто каменное — слишком неподвижное. Но плечи — напряжены. А пальцы слишком сильно сжимают колени. Потом он резко поднимается. Скидывает с плеч накидку — точно обузу. И подходит к богу. Неуверенность осталась валяться в углу вместе с накидкой. — Покажи. — Голос твёрдый. Чёткий. И ужасно юный. Моракс одаривает его вопросительным взглядом. Бровь поднимается: — Хм? — Ты сказал, что их два, — поясняет Итер. — Хочу увидеть. Тишина. Моракс покидает свое ленивое положение на каменной скамье и встаёт. Прямой. Высокий. Громадный со своими рогами. — Я тебя сломаю, — говорит он предупреждающе. — Покажи, — настаивает Итер. Он стоит с открытыми плечами, с последним солнцем в волосах, с блеском в глазах, который не могут погасить ни страх, ни память, ни кровь. И именно таким он Мораксу и нравится. — Настойчивый. — Смелый. — Глупо сильный. — Человеческий до абсурда. Таким его хочется. Таким его не хочется отпускать. — Что ж, — медленно выдыхает Моракс. — Ты просишь — я покажу. Он подходит ближе. Тишина внутри храма становится плотной. Ветер за окнами ложится. — Моракс приближался нарочно неспешно будто желая дать время на побег. Каждый его шаг отзывается в груди Итера — будто тишина замирает на секунду, чтобы потом снова рухнуть на плечи тяжестью. Когда бог останавливается перед ним, Итер не заставляет себя не отступать. Он стоит прямо, безоружный, хрупкий — и в этом очевидно скрывается вызов. Моракс протягивает руку. Итер чуть напрягается в ожидание. Пальцы касаются его ключицы. Не грубо — но и не нежно. Так… будто старший имеет неотъемлемое право касаться чужого тела. Так, будто уже владеет им. По коже младшего пробегают мурашки. Бог медленно проводит ладонью вдоль груди, вдоль рёбер, останавливаясь чуть ниже живота. Итер тяжело сглатывает накопившуюся слюну. Воздух почти насильно течёт в лёгкие. Он чувствует, как напрягаются мышцы. Как жар от руки бога прожигает кожу. И как в нём зарождается покорность. Моракс чувствует чужую отзывчивость, такую откровенную и вдохновляющую… Итер сам тянет ремешок на поясе. Развязывает. Моракс когтем проводит по верху. Ткань скользит вниз — и он остаётся совсем обнаженным , под вечерним светом и под взглядом дракона. Под чужой взгляд предстают стройная фигура изласканная солнцем, изящные ключицы, манящие бёдра, редкие родинки, чуть дрожащие колени… Моракс завороженно рассматривает каждую деталь, и во взгляде есть то, от чего кожа горит сильнее, чем от прикосновений. — Великолепен, — говорит архонт возвращая комплимент. В ответ Итер всхлипывает. Из горла вырывается лёгкий звук — между дыханием и стоном. Моракс на секунду задумывается сколько лет может быть парнишке, но вопрос не задерживается и тогда, Моракс касается вновь — уверенно, властно. Руки сжимают чужие но уже излюбленные бёдра. — Ты сам просил, — предупреждает он поймав чужой взгляд. И пальцы вновь стремятся вверх. На этот раз не останавливаясь. Итер едва удерживает себя на ногах. Дрожь никак не получается успокоить. Из-за предвкушения и из-за страха. От той древней, первобытной части сознания, что знает: перед ним не просто бог. Существо, способное сокрушать. Моракс ощущает чужое смятение но лишь пользуется им чтобы позволить себе больше. Сначала он сбрасывает собственную мантию. Затем другую ткань, слой за слоем. Тихо и неторопливо. Почти как ритуал. И всё, что оставалось от Чжун Ли, исчезает. Он кажется высеченным из гор, что стонали под его поступью. Мощное тело, напряжённые мускулы, кожа цвета пепельного золота, жилистая, живая, сияющая и напоминающая лаву. И между ног — две плотные, тяжелые артерии желания. Обе — будто головы зверя, пульсирующие, уже наполовину вырвавшиеся из терпения. Они излишне крупны. Впрочем как и сам полу-дракон рядом со смертным. Драконьи члены оказываются не слухом — а чем то из древних сказаний, из тех, что никогда не стоило произносить вслух. Итер ахнул. Он не мог не смотреть. Не мог отвернуться. Теперь назад нельзя — бесконечно повторял он в голове. Моракс шагнул ближе. Итер едва успел вдохнуть, прежде чем руки вновь сомкнулись на его бёдрах, сильнее. Большие пальцы настойчиво прошлись по тазовым косточкам. А затем, Итер почувствовал, как холодный пол исчезает из под ног — его приподняли без намека на усилие. — Страшно? — голос Моракса оставался хриплым, низким, с лёгкой усмешкой. — Да… — прошептал Итер. — Но ты не отступаешь? — Нет… — Тогда терпи. И губы коснулись его шеи, горячие, влажные, чуждые человечеству. — Он опустил Итера на каменный алтарь. Почти бросил. Изящное, хрупкое тело, всё ещё влажное от колодезной воды, прижималось к холодному камню — кожа сияла. Податливая, дрожащая. Итер вцепился руками в шершавый камень, инстинктивно — от страха упасть ещё ниже или утонуть. Моракс провёл руками по его спине, вдоль позвоночника. Вниз, к талии. Ладони жгли. Холод камня обжигал. Юное тело трепетало, покрываясь дрожью. Итер тихо шипел при каждом судорожном выдохе. Итер был прекрасен. Изогнутая спина, тонкая шея, бёдра — узкие, стройные. Промежность влажная, напряжённая. Внутри — всё ещё девственно. Всё ещё нетронуто. Моракс наклонился, провёл языком по затылку Итера, и тот выгнулся, подаваясь на встречу. Пальцы настойчиво скользнули между ягодиц, сжатое — раздвинули. Бог больше не спрашивал разрешения. А Итер не успевал осмыслить происходящее. При следующем вздохе, первый из двух членов уже тёрся по входу. Итер вновь всхлипнул. Руки дрожали. Он мотнул головой — будто хотел сказать «нет». Но не сказал. — Ты хочешь быть рядом? — голос Моракса был как раскалённый камень. — Тогда прими меня, малыш. Итер знал, что стоит расслабиться, но вторжение всё равно оказалось неожиданным. Морокс головкой скользнул внутрь и стенки ануса вдруг насильственно распахнулись. Итер издал хриплый, жалобный стон. Тело выгнулось дугой. Слёзы мгновенно выступили на глазах. Дыхание на мгновение прервалось от потрясения. — Слишком… — прошептал он. — П-подожди… Но Моракс не остановился. Он гладил чужие руки и входил дальше. Каждый толчок казался плотным и ужасающе неизбежным. Моракс не проявлял ни жалости, ни сожаления. Первый член вонзался глубоко, скользя с тяжестью расплавленного металла. Между рёбер Итера рвались узлы ужаса и желания, словно струна на лютне. Он пытался выдавить хотя бы звук, но голос был заперт в груди. Итер лежал, пригвождённый к месту, но сознание словно парило в обрыве между болью и шоком. Каждый вдох давался с усилием. Лёгкие жали на грудную клетку, но наполнялись воздухом лишь наполовину. Он ловил рваные глотки, как человек на грани утопления, и каждое мгновение казалось подвигом. Мышцы живота дрожали и не поддавались. Тянуло так, будто кто‑то распрямлял его внутрь, продавливая каждую жилу, каждую мышцу. Поясница выгибалась так, что мышцы отекли и ныли. Вены на висках пульсировали, а руки невольно сжимали каменный стол, ногти скрежетали, оставляя за собой тонкие царапины. Каждый нерв взывал: «Остановись». Но прекратить всё сейчас, означало возвращение в одиночество и пустоту. Итер пытался вдохнуть чуть глубже. И вот, наконец, воздух прорвался в лёгкие, разрывая пелену боли. Облегчение пронзило всё тело, хотя оно и продолжало гореть изнутри. И тогда, в этом почти божественном мгновении, когда поступил первый толчок, с болью которого возможно было смириться, Моракс опустил руку ниже. Второй ствол, холодного оттенка вечернего света, скользнул к самому входу. И так натянутому, покрасневшему, пульсирующему. Итер почувствовал, как весь мир вокруг гаснет и всё что остаётся устремляется к одному мгновение, где всё должно сломиться или возродиться. Он сглатывает. Живот судорожно вздрагивает в спазме. И снова дыхание, вырвавшееся рывком, давит на грудь. — Терпи… — шепчет Моракс. Его голос катится по воздуху до ушей Итера, как рокот земли. Итер закрывает глаза. Все нервы в изнеможении. Каждый миллиметр тела отчаянно кричит «нет». И всё же… В тот миг, когда второй член протискивается внутрь, паника и восхищение сливаются в одном ударе боли. Наконец, когда оба источника божественной мощи заполняют его, Итер может вновь полноценно вдохнуть. Глубоко и свободно. Он отпускает камень. И впервые — позволяет себе кричать. Итер лежит на алтаре, пока его тело бьется в судорогах. Камень под грудью остаётся холодным, но кожа горит. Слёзы тонкой пеленой, покрывают лицо. Он неосознанно вертит головой пытаясь освободиться от страдания — но выхода не находит. Тогда он одичавший пытается удариться о камень, потерять сознание но дракон не позволяет. И всё же, Итер не просит остановиться. Ни разу. Даже когда дыхание срывается криками — страшными, униженными, пронзительными, больными… И всё же — он принимает. Он. Принимает. Дракона. И где-то на краю сознания это знание вспыхивает искрой — болезненной, но живой. Он дрожит, тело постепенно ломается и рвется, внутри всё сгорает, но он выжил. Голос срывается окончательно, а глотка беспощадно саднит. Тело молит о пощаде. Молит прекратить надругательство. Это ведь слишком, слишком, слишком… Каждая мышца напряжена. Больно. Как никогда раньше. В теле вбитый, выцарапанный шок. Непорочность гнется и трещит под чужой настойчивостью и силой, которая заставляет бесконечно принимать. Оба. Глубоко. На грани возможностей, сознания, жизни… Итер понимает, что ткани рвутся. Кислота поднимается из желудка по горлу. Тело не выдерживает, просто физически не может подстроится. Он всё осознает. И несмотря на то, что боль переходит новый, невообразимый предел, он поднимается на локтях. На это уходит десяток грубых толчков. Лицо болезненно белое, губы искусаны. Он не говорит ни слова — просто поворачивает голову. Смиренно. Но в этом жесте больше воли, чем в любой клятве. Он сам требует — возьми меня так чтобы я мог тебе видеть, или брось. Моракс — зверь, бог, сила, ярость — не сдерживает хищного рыка. Глаза, золотые и бесконечно древние, сверкают огнём. Он хватает мальчишку, переворачивает, как трофей… и снова входит в него, разрывая. Итер прокусывает губу и воет. Звук, вырывающийся из глотки надломанный. Всё тело покрыто потом и кровью. Но глаза… его глаза не отворачиваются. И Моракс наконец-то замедляется. Смотрит. В этом теле, хрупком, вывернутом, измождённом, есть какая-то невыносимая сила. Больше, чем в его подземных арсеналах. Мальчишка сжимает кулаки, задыхается от боли, но медленно… медленно поднимает трясущиеся руки. К рогам. К рогам… Он хватает их со всей оставшейся силой и не выпускает. Моракс, шипя выдыхает. Нельзя. Что-то внутри приказывает разорвать не до агонии, а до смерти. Но он не останавливает рук младшего. — Тебе больно? Спрашивает Моракс. И его голос словно из тартара. Итер молчит. Губа вздрагивает, но он отворачивает голову и не подтверждает слов старшего. Боль это было в начале. Теперь это хуже боли. Теперь в нем живут чувство сломаности и ощущение синяков в животе, там — внутри… и осознание, что внутренности вывернуты, изуродованны, воспалены. И на эту тишину Моракс улыбается. Эскиз губ похож на хищный оскал но гордый, не сдержанный. Он тянется к рукам Итера, отцепляет от своих рогов и нежно укладывает их на алтарь. Он выходит из него, медленно и с какой-то новой, несвойственной осторожностью. Младший шипит… прошипел бы если ли бы остались силы. — Ты просил дракона, говорит Моракс склоняясь к измученному лицу, — Я показал тебе дракона. — Ты отдал себя богу, и я взял тебя как бог, — он вытирает слёзы со щёк и кровь с подбородка. — И ты справился… человек, Итер, — шепчет. — Теперь твоя очередь брать своё. Я хочу чтобы ты решил остаться, чтобы ты решил быть моим, зная кто я и какого это быть со мной. Итер устремляет на дракона расфокусированный взгляд. Он чувствует, что несколько рёбер не сломались но треснули. Чувствует боль везде от синяков до души. Внутри настоящий хаос и дышать всё ещё трудно. — Я… хочу быть твоим, медленно тянет Итер, с хрипом и болью в горле. Моракс долго смотрит в ответ будто не верит… ищет признаки страха, безумия, но нет, — Итер смотрит утомленно, но осознано. И что-то в недрах старинного существа начинает урчать. Вдруг он ослепляет младшего — всё в нём сияет ярче, как плавленное золото. Рога, глаза, узоры на теле, концы волос и хвост который скользит Итеру под поясницу и накрывает грудь. Как-то ласково… неожиданно. Моракс трепещет. Приближается и у кожи шепчет : — …мой, словно пробует слово на длинный язык. И потом снова : — Мой. — Не жестоко, не угрожающе, но в этот раз — чётко. Так, как заключают не расторгаемый контракт. Он целует Итера. Нежнее чем любое его касание за несколько веков. Даже в человеческом обличии. Не потому, что Итер не выдержит, не потому, что извиняется, а потому, что перед ним драгоценность, выкованная жестокой и горящей сталью. Моракс слизывает кровь с губ и проходит языком по ранам. Не насилует рот — пробует без спешки. Итер отвечает, впускает внутрь без сомнений. Вновь. Теперь тело Бога греет и от камня под спиной не холодно. Он поцелуями спускается по коже до живота, руками, хвостом — трогает, трогает, трогает. На каждую реакцию, вздох, дрог Итера, дракон отвечает своеобразным, довольным урчанием где-то в груди. Он хочет забрать и хочет почтить. Моракс оставляет губы на животе. Лижет под пупком, снова и снова подталкивая тело Итера себе на встречу хвостом. Затем тянется к низу живота рукой, чёрной, властной, смотрит младшему в глаза и когтем выцарапывает свою метку — присваивает и связывает себя с младшим. Итер скулит но не возражает. Сам приподнимает поясницу. Вторая рука Моракса ложится на щёку — предлагает опору. Пара слёз касается его кожи. Он прижигает метку ладонью, не позволив новой крови скользнуть по телу его сокровища. Его. Второй ладонью гладит по щеке и волосам, а губами упирается в висок. Задерживается так, пока метка полностью не исцеляется. И только тогда отрывается, чтобы посмотреть на свою работу. Глаза дракона сужаются. Земля под ними дрожит. Вдалеке срывается часть скалы стоявшая там тысячелетиями с оглушающим грохотом, частички обваливающегося здания отрываются от стен и застывают в воздухе за спиной Моракса. — Смотри, — выговаривает бог в полу-рыке. Настоящем. Животным. Хвостом он приподнимает корпус Итера. Тот, стараясь утихомирить дыхание, опускает глаза. Метка горит золотом как и сам дракон. Она распространяет тепло по телу, приносит облегчение, заживляет раны. Впервые мышцы расслабляются, кулаки разжимаются, дыхание выравнивается. Внутри остаётся чувство растянутости, но жестокая, разрывающая боль постепенно угасает. Разрывы и царапины заживают. Заживают ребра и синяки. Слизистая горла восстанавливается. Итеру хорошо. Он тянет руку к своему животу, касается метки, та трепещет под пальцами словно живая. Моракс смотрит не отрываясь даже чтобы моргнуть — не может. Зрелище полностью его завораживает. А Итер пускает взгляд дальше, на чужое тело. Не может не посмотреть на то, как мерцание членов откликается мерцанию метки. Он чувствует тепло, жар… желание. Он откидывается обратно на алтарь и стонет. Впервые не от боли. Хвост и руки вокруг тела сжимаются. Краем глаза Итер видит выражение Моракса. Тот выглядит голодным. Как воплощение жажды и похоти. — Я — твой, Моракс, шепчет Итер. Так как только он умеет. С осознанием своей привлекательности и… власти. Он приручил стихию, разрушение, войну, смерть, и теперь, приглашает внутрь, в себя. Сгибает и разводит ещё дрожащие ноги. Дает в очередной раз жажде затмить страх. — Ммм… мой Итер, — хрипит дракон, собственник, тот, которого Чжун Ли с таким старанием прятал внутри. Дракон хочет накинуться. Получить сразу всё, до полного надлома, до исчезновения. Но даже он не смеет ломать свою драгоценность. Никто. Никогда. И в этом "никогда" которое может быть он шепчет у чужого уха, он вкладывает все пролетевшие столетия, свою бессмертность, вечность после существования любых стран, земель, миров… Никогда. И ради этого, он ещё вечность будет проливать кровь.