Сырые, сырые, сырые эмоции

      Эмоции. Они такие сырые, острые, жёсткие, что он ощущает себя вскрытым трупом.       Злость - кожа, защитным коконом охватившая всё его существо. Тревога - кости, разломанные и раскрывающие грудную клетку так широко, что прорывает все слои плоти и кожи, оставляя царапины и разрывы везде, где неровные жёсткие края касаются мягких тканей. Беспокойство словно сухожилия поддерживает движение, пока плоть из страха и надежды леденеет от внезапной открытости миру.              Хотя, его сложно НЕ назвать трупом, в таком-то ключе. Ему не хотелось бы, чтобы все его внутренности так разворашивали и пересчитывали, словно кирпичики в разваливающемся доме, но в его жизни мало что происходило по его желанию. Особенно когда дело касалось монстра, что единственный мог правильно провести его препарацию.       Когда он впервые за - сколько лет, десять? двадцать? что-то между? - долгую разлуку видит Тенну, всё его существо переворачивается на 180 градусов, а потом ещё на 180, пока не делает тройное сальто прямо в бездну. Ненависть, жгучая, кислая и горькая, всполашивает всё то немногое, что у него было внутри, разогревая краску в проводах до состояния кипятка. Ох, как он мечтал вырвать динамик шоумена прямо из его горла своими руками. Представлял, как стекло носа телевизора трещит под пальцами, а потом со звонким хрустом ломается, разлетаясь прозрачными осколками вокруг. О, но как был прекрасен в его голове вид разбитого экрана, покрытого дырами и трещинами от ударов его кулаков! И плевать, что стекло сто процентов бы застряло в пластике. Небольшая жертва стоила бы такого зрелища.       Он испытывал странное наслаждение, когда со своего места на первом ряду в виде головы  Криса наблюдал за тем, как тот, кого он запомнил как величественного, многообещающего монстра, сейчас представлял из себя лишь жалкое подобие, слепленное не из стали и энтузиазма, а из оголёных нервов и похожих одна на другую идей. То, как Тенна цеплялся за Светляков, безуспешно пытаясь заинтересовать детей в своих играх, было действительно весело. Смотри, великан! Смотри, как низко ты пал! Всё же чем выше ты, тем больнее быть внизу!       Он не хотел признавать, что блеск его надтреснутых стёкл был не от веселья, а от беспокойства. Беспокойство? Тьфу, за кого? За Тенну? Этот ублюдок бросил его. Оставил, выкинул из своей жизни, хотя обещал помочь. Так ещё и имеет наглости обвинять его, Спамтона Г. Спамтона, в своих бедах! Нет уж дудки, вся эта истерия - дело рук только и только самого шоумена.       Только жаль, что Спамтон не умел лгать. Он был честным бизнесменом.       Потому когда электричество трещит, заполняя взор яркими искрами, ткань рвётся со звонким хлопком, а громадное тело падает куда-то вниз, навзничь, засыпаясь белоснежными ледяными хлопьями, он ничего не может сделать, как ринуться вперёд. Толчок - оправа спадает с головы человека, встречаясь с влагой снега, пока разъярёные Лайтнеры бегут куда-то вперёд. Ещё один рывок - всё его существо буквально распадается, пересобираясь и обретая подвижную физическую форму. Он не ждёт, когда переход закончится, тут же начиная перебирать шаткими ногами по снегу, не обращая внимания на то, что его собственный код тянется слабым шлейфом позади, не успев вовремя встать на место. Плевать. Ему нужно бежать, перебраться через сугробы, добраться до тела. Как можно быстрее, пока время не истекло.       Он не чувствует холода как такового - у него нет настоящей кожи, нет больше плоти, что могла бы замёрзнуть. Но ему холодно, он все равно дрожит, когда неловко подбирает огромные металлические руки, волоча их за собой, оставляя широкие неровные полосы. Кожа из ненависти леденеет, краснея от выпирающих наружу надежды и страха.       Вот. Нашёл. Неестественно большой бугор даже в такой буре выбивается, а яркий красный предательски подсказывает, кто именно лежит там.       Собственные руки перестают слушаться, выпуская тяжёлые конечности, оставляя их в итоге позади. Ноги погружается слишком глубоко в снег, его штаны уже промокли и ощущаются тяжелее, мешают передвигаться, прилипая к пластику ног. Ему всё равно. Он бежит, останавливаясь только тогда, когда спотыкается о широкую грудь другого монстра.       Треск электричества и слабое гудение рабочего телевизора подсказывают, что Тенна ещё жив. Что в сознании. Это заставляет кости внутри него раскрываться, выпирая, разрывая всё внутри, высвобождая тревогу, беспокойство, злость и страх наружу. - [[Проснись и пой! Проснись и пой!]] [[Солнышко моё, вставай]] [[wakey wakey it's time for school]] [[Встань, страх преодолей]] [[РОТА ПОДЪЕМ]] [[Rise, rise, rise on Revolution]]!!¡!       Собственный голос даже не пробивается, заменяясь множеством вставок, но ему всё равно, он продолжает тараторить, перебирая всевозможные рекламы, сточки, видео и записи, пока руки лихорадочно стряхиваяют с лежащего тела снег. Он даже не расстаял. Нет, Тенна всегда был холодным, единственное, что в нём было горячим – это ладони и голова. Но даже на телевизоре не было воды. Спамтон решает, что к счастью – посреди экрана огромная трещина, от одного угла в другой.       Ответа нет. Только треск и жужжание. Это выводит Спамтона из себя. Но вместо потока ругательств и такого желанного, как ему казалось всего пару часов назад, избиения, его руки разрывают ткань рубашки Тенны, тут же открывая вид на пластины и провода. Хлоп! И вся широкая грудь раскрыта миру. Внутри всё перемотано, разворошено и тоже искрит поломок много и они явно не были причинены клинками. Жёсткое падение или время?       Кстати о времени. Его у Спамтона нет, потому он под протестующий вой вентиляторов ТВ выталкивает дополнительные руки из пазов, заставляя Тенну наконец-то отреагировать на него. Когти тут же прорывают перчатки, а после впиваются ему в бока – какая наглость! Эта мусорная куча ещё смеет злиться на него!       Но Спам не кричит, не издает больше и звука - лишь с громким хлопком закрывает грудной щиток, вырываясь из хватки Тенны. Ему кажется, что статика покрывает всё его тело, сливаясь с белым шумом на экране шоумена. Но он всё равно, хоть и спотыкаясь, добирается до места, где примерно должны были затеряться оторванные руки гиганта. И спустя пару минут разрывания рыхлых туш сугробов он наконец находит конечности и вытаскивает их из снега, закидывая по руке на плечо. Разворот и он замирает.       Тенна сидит. И наблюдает за ним. Это легко понять, не нужно даже голограммы лица - экран, полный помех, светит ярко и направлен на него. Шаг в сторону - лёгкий наклон. Шаг вперёд - единственная антенна приподнимается. Узнаёт? Или просто любопытствует? Готовится к нападению? На него или на себя?       Спам чертыхается, те немногие перья, что у него остались, и волосы на голове встают в разные стороны, когда он пробирается к монстру сквозь снег. Нашёл, где посидеть. Раз наблюдает, раз сел, раз искрит, значит жив. Нечего переживать, много чести.       Бам и тяжёлые руки падают на колени Тенны, внезапность заставляет того вздрогнуть. Вторые руки, до этого лежавшие безвольно в снегу, взмывают вверх, прижимая оторваные конечности к открытому торсу. Из динамиков вырывается статика без намёка на слова и голос. Снег все же попал внутрь? Слетели настройки? Или поломок больше, чем он видит?       Он прячет страх за внезапным смехом и каким-то оскорблениями. Он не помнит, что говорит. Голова гудит слишком сильно от переполнявших его эмоций и мыслей. Рот и тело будто бы работают отдельно - слова желают уколоть сильнее, разворошить и без того огромные раны, пока руки толкают большого монстра в спину, призывая встать. Не получается. Тенна сидит на месте, как будто бы приросший к сугробам.       Ну и хер с тобой, пустая ты голова. Не хочешь сотрудничать, не хочешь выжить – разбирайся с собой сам.       Спамтон разворачивается, воздух с тихим свистом выходит их сжатых челюстей, когда он начинает уходить прочь от Тенны. Но не сделал он и пяти шагов, как его тут же притягивают к себе, сжимая между рабочими и оторванными конечностями. - Не уходи.       Звучит тихо, еле слышно за помехами и гулом метели вокруг.       Блять.       Он ненавидит эмоции. Они слишком сырые, слишком открытые. Они делают его слабым. Таким же слабым, как и отмёрзшие пальцы, впивающиеся в красный пиджак.