Иллюзии

      Падме знала: момент, когда ей скажут «Энакин — отец ребёнка, верно?» может наступить. Да и мог ли он не наступить? Ещё три с лишним стандартных года назад на Набу она сказала Энакину: «я не смогу жить во лжи». И она не смогла. Не могла она скрывать своих чувств к Энакину так же, как и Энакин не мог скрывать свои чувства к ней. Тем более она не смогла бы их скрыть от джедая.       Как-то давно Энакин сказал ей — «чтение мыслей при помощи Силы — дело редкое, трудное, туманное, нестабильное». Но каждый раз, когда Падме находилась в присутствии джедая, ей казалось, что у джедаев нет никаких проблем с тем, чтобы залезть к ней в голову и произнести «вы всё время думаете о вашем браке с Энакином Скайуокером, сенатор». К счастью или к несчастью, джедаи не лезли к ней в голову.       Ей хотелось думать об Энакине всё что угодно, — кроме того, что он был детоубийцей. Ей хотелось думать об Энакине, спасающем детей с планеты Мустафар. Не об Энакине, убивающем тускенских детей на Татуине. Не об Энакине, убивающем юнглингов на голограммах охранной системы Храма джедаев.       Энакин говорил ей о том, что её мысли он читать не умеет, что она для этого недостаточно «слабая». Вот бы он мог читать те хорошие мысли, которые у Падме были насчёт него! Вот бы он, попробовав прочесть её мысли один раз, мог понять и почувствовать, насколько сильно Падме готова его прощать. Вот бы он мог понять и почувствовать, насколько сильно Падме нуждается в его объятиях, поцелуях. Вот бы он мог представить, насколько удивительно легко, без малейшего страха за то, что роды пройдут как-то не так, протекает беременность от него, даже в разгар полномасштабной войны, в которой ей приходилось оказываться, в том числе в период беременности, не только дома и в Сенате. Даже атака Гривуса на Корусант не вызвала у неё такого шока, какого можно было бы ожидать. Пока Падме не забеременела, она думала, что беременность всегда тяжелее и тревожнее. А сейчас казалось, сам эмбрион, светлый и сильный, уже был способен успокаивать её, делиться Жизненной Силой с ней.       В последние дни Энакин всё время разговаривал с ней так, будто полагал, что она что-то от него скрывает. Вот бы он знал, насколько сильно она готова не держать от него никаких секретов!       Энакин не знал её подлинных мыслей. Но кажется, всё это время был тот, кто знал. «Палпатин — лорд ситхов, которого мы искали», — эти слова Оби-Вана поразили её тем, насколько они были правдивы. Как и следующие за ними: «После смерти графа Дуку Энакин стал его новым учеником».       А ведь когда-то она доверяла Палпатину. А ведь когда-то она своими устами, теми же устами, которыми она потом целовала Энакина, призывала к вотуму недоверия канцлеру Валоруму[1], чтобы пришёл «кто-то мудрый» да и решил кризис на Набу.       Позднее она выросла, стала гораздо образованнее, умнее — и прекратила верить в Сильную Руку. Нужна не Сильная Рука, а долгий, трудный и цивилизованный диалог. Как бы ни расходились между собой люди, гунганы и неймодианцы — в диалоге можно найти решение, которое сохранит главное: мир. И тогда Энакин сказал ей: «нужно, чтобы кто-то мудрый заставил их согласиться друг с другом». Вот он, её наивный голос из подросткового периода её жизни. Она тоже так когда-то думала.       «Я преодолела эти иллюзии, он тоже сможет», — подумала она тогда.       Но нет, Энакин не смог. Много раз на протяжении войны он говорил — «мы должны поддерживать канцлера», «канцлер мудрый», «нужно меньше размышлений и больше действий». И чем он старше становился, тем убеждённее звучал его голос, когда он это говорил.       И всё же… Одно дело верить в иллюзии о Сильной Руке. Квадриллионы разумных существ в Галактике верят в такие иллюзии и тем убивают свою свободу. Совсем другое — сказать лорду ситхов «я готов стать вашим учеником, посвятить себя вашему учению». Неужели Энакин сказал что-то вроде этого? Падме представила себе такую сцену, в отчаянной надежде на то, что она покажется ей забавной — и ужаснулась от того, насколько она реалистична.       Она посмотрела на свой живот.       — Прости меня, — прошептала она будущему ребёнку. — Я знаю, что не должна дышать вулканическими испарениями. Но я… должна лететь туда.