не_любовь

Лучшая дружба – не за, а против кого-то. Именно по этому принципу Москва когда-то сблизился с Архангельском – совершенно случайно, без подоплек и долгоиграющих планов. Ему просто нужен был кто-то, разделяющий его ненависть к мелкому паршивцу, именующему себя императором. Со временем поездки в Архангельск становятся традицией. Москва привозит вино и мелодично набухивается сам и заставляет пить вместе с ним Рафаила, пока ящик не заканчивается и они не переходят на водку. Мерзкое ощущение. Он так не синячил даже во времена Орды – расслабляться было нельзя. Приходилось спать вполглаза и полуха, сжимая под подушкой кинжал, чтобы отбиться, если его войны придут ночью. Теперь он не столица. Теперь он вообще никто – так, нянька для папочкиного любимчика, удивительно тупого создания, которому явно не хватает хорошей порки, но Пётр выбил из Москвы обещание не трогать его физически. Москва не трогает. Москва так хочет стянуть с него штаны и высечь, что у него почти дрожат руки. – Надеюсь, у тебя нет никаких дел, – Москва небрежно сбрасывает на руки слуги шубу, прежде чем пройти в кабинет Рафаила. Разумеется, нет. Не когда это спрашивает бывшая столица великой России. Несмотря на отнятый статус, Михаил сохранил всю свою власть и связанные с ней привилегии. В основном засчёт наглости, конечно, и прошлой жестокости. Все помнят правило? То-то и оно. Архангельск Михаил не брал – основал вокруг монастыря по приказу одного из любимых своих правителей, поэтому изначально относился к нему чуть мягче чем к тем, кого присоединил насильно. Дитя получилось на удивление красиво – волосы белее снега и настолько чистые голубые глаза, что иногда кажется – они отражают небо. Москва назвал его именем ангела и самолично покрестил, трижды окунув в освященную настоятелем Двину. – Нет, Михаил Юрьевич, – Рафаил хмурится, глядя на список незаконченных дел, и кивком головы просит подойти к себе, – хорошо, что вы решили нанести визит. Мне нужен ваш совет. Лучший способ задержать Москву – дать ему задачу, с которой может справиться только он. Рафаил пользуется этим иногда, когда приезды Михаила оказываются слишком некстати. – Я думаю над частичным запретом добычи пушнины, – Рафаил протягивает лист со всеми выкладками: сокращение поголовья, поднятые перед войной выплаты в государственную казну, другие источники дохода: судостроение, рыбный промысел, соль, – вопрос, разрешит ли столица. Михаил привычно отмахивается, но в выкладки вчитывается внимательно. Ответственности у него не отнять. И пока Москва занят этой задачей, Рафаил может подготовить остальные. Они никогда не были с Москвой друзьями – откровенно говоря, Рафаил в целом сомневается, что у столицы хоть когда-то были друзья – но Петербург объединил их, одним своим появлением отняв самое важное – ценность для страны. – Взял тебе красное, – Михаил мимолетно касается губами виска Рафаила – жест нежности и притязания одновременно. Архангельску всё равно что пить. Для него сладкое вино слишком терпкое, а сухое слишком кислое. То ли дело водка – резкая, но привычная. И становится после неё вначале грустно, потом сонно, а наутро страшно болит голова. С вином почти также, разве что, золотой час – как его поэтично называет Михаил Юрьевич – длится куда дольше, и они успевают обсудить не только Петербург, но и свои интересы. В основном говорит Москва, конечно, но Рафаил не возражает. Ему приятно слушать. – Прикажу подать карету, – Архангельск поднимается из-за стола и звонит в колокольчик, вызывая слугу – в его лице есть что-то крысиное, но Рафаил многое доверяет ему. В том числе свой маленький секрет. И захмелевшего Михаила Юрьевича, если вдруг он захочет в разгар ночи проверить караулы. Рафаил зябко кутается в мех – он северный город, да, но так и не смог привыкнуть к февральским морозам, самым сильным и злым, сковывающим Двину почти до дна. – Ну что, – Михаил не замечает мороза. Даже выходит, не запахнувшись, будто никогда не мерзнет. Горячее сердце. Чистая душа, – отбываем. Устал как чёрт. Ещё и эта дорога. Ещё бы. Почти три недели на лошадях, и всё это чтобы увидеть его, Рафаила. Сердце само собой сжимается в приступе непонятной самому нежности, и Архангельск негромко вздыхает, не отводя взгляда от лица Москвы. Михаил – склоняется для поцелуя. Так-то он не содомит – это всё не русское, не славянское, занесенное Петром и его букашкой европейская зараза – и обычно проявляет нежности только крепко выпив. Видно, и правда устал. Карета останавливается, они поднимаются наверх и неторопливо ужинают. Михаил распаляется. В такие моменты ему нельзя возражать – не то чтобы Рафаил не разделял его мнение о Петербурге – но всё равно. Тема одна и та же: невыносимая тупость и изнеженность мальчика. Рафаил вслушивается, изредка вставляя комментарии, небольшими глотками пьёт вино. – Отличный лось, – Михаил одобрительно кивает, отправляя мясо в рот, – кто готовил? Велю наградить. И привычным боярским жестом снимает с пальца кольцо – дал бы деньгами, да по новой моде никто больше кошели на поясе не держит. – ... и этот пизденыш просто взял и отдал Фридриху обратно всё, что я ему завоевал. – Просто так? – Рафаил неверяще хмурится. – За вечный мир и верную дружбу, – Москва не выдерживает. Залпом допивает бокал и с силой швыряет им в стену, – малолетний гаденыш. И ладно бы своё раздавал – нет, Петербург ходит в оперу и восхищается Европой, пока Михаил планирует стратегию и муштрует армию. Давно стоит отойти, но война – его страсть и его главное поприще. Москва не может просто позволить кому-то занять его место и всё разрушить. Уже позволил. – Надо дать ему обосраться, – Михаил не выбирает выражения ещё со времен, когда его право на власть стало неоспоримым, — да земли жалко. И людей. Мы в такой жопе сейчас, Рафаил, ты не представляешь. – Представляю, – Рафаил хмыкает, подходя к серванту, чтобы достать ещё один бокал, – чувствую. Михаил принимает его, задерживая контакт пальцев. Незримый сигнал, и если Рафаил не разорвёт прикосновение сам, то в следующее мгновение Москва набросится на него своей несокрушимой безудержной силой. Рафаил не разрывает. Никогда. Поцелуи Михаила собственнические, не дозволяющие даже попытаться перехватить инициативу. Он – власть. Он – столица, пусть и бывшая. Он решает, казнить или миловать. Даже сейчас. Петербург может сколько угодно кичиться званием петровского сынка, может называть себя императором, но пока Москва ещё давит его авторитетом, он ничто. Дыхание Михаила утяжеляется, становится глубоким и резким, как у загнанного зверя. Рафаил вскрикивает – на шее наверняка останутся отпечатки зубов, и он будет прятать их под платками, в тайне любуясь этим притязанием. Москва раздевает его быстро, профессионально, как проработавший добрые двадцать лет при господине камердинер. – Подожди, – кладёт ладонь на грудь Михаила, заставляя остановиться, – дай мне тебя раздеть. Хочу чувствовать кожей. Рафаил спешно расстегивает пуговицы, пока ладони Михаила очерчивают его бедра и сжимаются на ягодицах, скользит пальцами по обнаженной груди, но никогда не переходит на спину – у Москвы там поле застарелых шрамов. Грубых. Бугристых. Будто кто-то целенаправленно вырезал на его лопатках узор. Рафаил видел его спину только раз, и то мельком, когда Михаил ненадолго повернулся к нему спиной в бане. Вопросы – негласное табу как среди городов, так и для самого Рафаила. Ни к чему бередить воспоминания. Михаил не выдерживает долго: подхватывает под бедра, несёт к кровати, склоняется, выцеловывая узоры вдоль шеи. Он возбужден – Рафаил понимает это по его нетерпению и чувствует, сжав ладонью член. Широкий, крупный, уже полностью затвердевший. Когда они трахаются, Архангельск ещё несколько дней садится на стулья с большой осторожностью. – Убери руку. Михаил не терпит нежностей – в первую очередь к себе самому, и только иногда, спросонок, позволяет себе на несколько минут устроить голову на груди и закрыть глаза. И Рафаил, хрупкий, неуживчивый, язвительный Рафаил, вдруг становится колыбелью. Его точкой опоры. Сильные руки заставляют перевернуться и развести ноги. Рафаил приподнимается, подкладывает под бедра подушки, судорожно выдыхает, когда на кожу льётся холодное масло. Смазки Москва не жалеет. И всё равно, когда в него проникают пальцы, в первые мгновения становится больно. Рафаил издаёт тихий выдох, плотнее сжимая губы, и заставляет себя расслабиться, не обращать внимания на медленно движущиеся внутри него пальцы. Постепенное боль сменится на дискомфорт, а потом редкими искрами выплавится в удовольствие. Нужно только немного терпения. Север умеет терпеть как никто другой: терпеть до весны, терпеть до появления солнца и нового воцарения зимней ночи. Ждать, когда наступит короткое северное лето, когда в стаде прибавится оленей, когда встанет на Двине лед. Когда пальцы прикоснутся к заветному уплотнению, и вспышка удовольствия пронзит тело. – Всё хорошо? – Москва отвлекает поцелуями на лопатках, старается двигаться осторожнее, и Рафаил наконец издаёт первый приглушенный стон. Новая вспышка боли ударяет уже когда Москва переворачивает его обратно на спину и медленно заполняет снова. Рафаил дышит в такт движениям, одна ладонь лежит на обнаженном плече Москвы, вторая – на собственном животе, чтобы чувствовать, как при каждом толчке Михаил заполняет его. Удовольствие заполняет его, и почти доходит до пика – Рафаил закрывает глаза, концентрируясь на выбиваемом с каждым толчком приступе удовольствия, на тяжёлом дыхании и на глухих стонах, когда Москва вдруг останавливается. – Красивый, – его ладонь касается щеки, и когда Рафаил подаётся навстречу ласке, Михаил вдруг целует его: не жадно, не пытаясь подчинить – тягуче и до странного бережно, будто впервые увидел в Архангельске больше, чем удобного любовника. От нежности сжимается сердце, и тогда Рафаил подаётся навстречу в ответ. Они переворачиваются. Теперь сверху Архангельск – ощущения незнакомые, но контроль, контроль всё равно в руках Москвы: в том, как он сжимает чужие бедра, в том, как подаётся вверх, продлевая толчок. Даже в том, как смотрит: жадно и властно, одним взглядом подчиняя себе. Рафаил кончает, не прикасаясь к себе, с глухим сдержанным стоном сквозь зубы, мгновением позже – к пику приходит Михаил. – Стой, – негромко говорит, останавливая попытку встать, – посмотри на меня. Архангельск молча подчиняется, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, пока Москва любуется им. Потом всё возвращается на свои места. Михаил прячет спину за халатами, они много пьют и много говорят, ещё больше – трахаются. В любой удобный момент, стоит лишь остаться наедине, и Москва, на удивление, остаётся верным в своей нежности. Поцелуй на прощание – самый долгий, подаренный Рафаилу в последнее утром перед отъездом. Москва обнимает его всю ночь, собственнически перекинув поперек живота руку, а перед пробуждением привычно кладёт голову на грудь. И тонкие белые пальцы зарываются в золото его волос.