Княже, мой княже..

Князь, мой князь.. Ох, княже. Что же ты, княже, так сердце моё заел, что же руки мне лишь твои во снах видятся, что же ты мне, княже, стал милей всех девчонок деревенских и дочерей бояских, что же ты, княже, в сердце моё залетел юрким соколом.. Княже, княже... Когда я пришёл к тебе от некуда идти, когда моя община отказалась от меня и выставила за порог, когда остался я без сестры и без дочери... Когда всё это случилось, я ушёл, меня прогнали. Я остался один, словно волк в ночи. И пришёл к тебе, мой князь. Я пришёл к тебе, князь земель моих родных, пришёл просить о службе. Я думал - в батраки иль в челядь, а ты только взглянул мне в глаза лисьем взглядом, и очаровался я. И ты сказал: "В дружину пойдешь. Силён ты, как медведь бурый. Там мне пригодишься". Так теперь я за тобой и следовал в дружине. И песни напевал, в голове родящиеся, тихо себе сам, "а у князя моего - волосы златом разлитым, а у князя моего - глаза зелёной травой майской, а у князя моего - руки красотою неземной, а у князя моего - лицо всё будто в цветах - в веснушках, а у князя моего уж сердце деве отдано.." Мой князь был повенчан с Османской принцессой, моему князю была предначертана эта женитьба ещё его родным отцом. Мой князь был очарован лесами и лугами майскими. Мой князь ловил и выкармливал маленьких лис, которые потом бегали по избе и ластились к нему, как собаки, на остальных же - шипели, которые потом чужих гончих во двор не пускали, мой князь часами мог сидеть над картами, мой князь сам точил ножи и сам сочинял песни, которые потом расходились по боярам, мой князь был прекрасен, как языческий бог, и хитёр, как дикий лис. "А у князя моего - руки все в шрамах от битв, а у князя нашего - невеста прекрасна, словно греческий виноград, а у князя моего - глаза, словно листвы зелёной водопад, а я к князю моему подойду когда-нибудь, подойду.." Потом были битвы... Понятно, битвы, понятно, войны.. "А мой князь расторг помолвку, почему же мой князь расторг помолвку.." Ах да. Тот вечер. Я сидел возле костра тогда, точил меч, было, кажется, Купалле, а я всё сидел со своим мечом и сидел всё с ним... И тут ко мне подошёл он. Мой князь. Резкое движение, и он схватил меня за плечо, приобряв, поднимая чашу с медом в гору, и в его золотых, солнцем освещенных волосах рождались искры красного огня. И у него возле глаз - морщинки от улыбок и недовольств, "а у князя моего - тело теплое, как пожар, а от князя моего - думы сладкие, как нектар". - Отчего же ты, Святополк, сидишь тут угрюмый, как под ханским знаменем, в Купалье? - Я свой меч точу, мой князь. - Но отчего же ты не оставишь меч, погляди, сколько девиц гожих вокруг. - Не милы они мне, княже. - Отчего же не милы? Вонь бы хоть и Любаша, девчонка не дура и руками работать умеет. И боярская дочка Катрина, ой как танцует, красавица! Святополк глядит на свои мощные, медвежьи руки, кажущиеся в этот момент отчего-то такими слабыми, и тихо, так, как можно было и не услышать, скорее уже от отчаянья и немоты, скорее от опьянения купальскими кострами и запахом сухих трав, чем от желания, говорит: - Потому что только вы мне милы стали, княже.. Князь замирает с улыбкой на губах. Поворачивает голову медленно, пристально смотрит и руки не убирает. У князя из крови, кажется, испоряется весь мёд. Князь смотрит своим кристально-чистым взглядом зелёных очей и от этого даже немножко страшно. Князь не убирает руки и от этого даже немножко больно. Князь проводит рукой по волосам, нежно их теребя, и от этого так ужасно горячо. Волосы - смоль, душа - огонь, внешность - медведя дикого, которого приручить смог лишь один - его княже. Таков был Святополк. - Так отчего-то же ты решил, мой бравый воин, что мне не мил в ответ, - шёпот горяч, как огонь в очах княжеских, обжигает - хуже искр купальских костров, а если любит - то и страшнее смерти. - Но, княже.. - Святополк весь - от ног до макушки - в румянец, а Святополк весь - от любви до безумья - в страданья. "Ведь нельзя же, княже", - думает, но не произносит. Ведь венчанный князь его целует. Глубоко и умело. И всем жаром - в него, и всей душой - на его губы. А руки князя - на его колени, а губы князя - пожаром, а волосы князя - на его усталые щёки. И кому какое дело в Купальскую ночь, когда девчонки голышом - в реку, што князь кого-то поцеловал возле одного из сотен уже наполовину опустевших купальских костров, ибо все - на речку, ибо все души - в воду. К утру нескольких девчонок найдут утонувшими, а ещё несколько, наверное, станут русалками прекрасными, чтобы заманивать дружинников княжеских и хлопцев деревенских в воду ночную, блестящую и смертельную, красоты ядом. Но Святополк же не пойдёт. Мог бы, хотел бы даже, но не судьба ему. Ведь русалки топят лишь только тех, чьи сердца свободны. Ведь русалки колдуют лишь над теми, чьи души до чужих ласк - голодны. А Святополк не хочет ни русалок, ни бояр, ни их краснощеких полногрудых дочерей, Святополк сгорает только под взглядом из зелени летних диких лесов, а Святополк сгорает только под пальцами этими, что уже поглаживает сквозь плотные штаны его колени, и Святополку так горячо, хорошо и больно, но он знает, что сейчас - нельзя, что у князя семья должна быть в будущем и что не останется он с ним навек, как в бабушкиных старых сказках и маминых присказках, он, как отец, - уйдёт и оставит, и будет прав, ведь он же - князь, правда, и всё же верно, но отчего-то же щёки так горят и отчего-то кажется, что в чужих глазах - кроме медового жара - есть что-то ещё такое глубокое тоже? Святополк отстраняется и поцелуй заканчивается со звуком камешка, упавшего в натянутую до упруга воду. На лице князя - удивлённое непонимание, на лице Святополка - треснувшая решимость. А князь руку поднимает и всей ей - на ещё горящую, шершавую и колючую щёку. - Ты не думай, что это я из пьянства. Я.. Я вижу, что и ты тоже. - Но помолвка ваша... Вы помолвлены, княже. - Не смей так бить. Я знаю. Но кто она? Османская принцесса? Я её знаю, должен. Она мне как дочь будет, это же смерти подобно, ты же понять меня должен. Сам на боярских дочерей и глаз не поднимаешь, а отчего? Я не знаю, откуда ты пришёл и почему, но ты волк, Святополк, волк, который детей малиной кормит. И я хочу поцеловать тебя снова. В этот раз Святополк треснул. И из него всё вылилось - нежностью и пожаром. - Пойдём отсюда, друг мой, - тот взял его за руку и повел - куда-то далеко-далеко, а когда он очнулся, они оказалась - возле бани. И все служки - в окрестных деревнях с девчонками, а все бабки - плетут венки с внучками, а баня с избой - свободные и пустые. "А дом моего князя - огромен, а губы моего князя - мягки, а кожа моего князя - шершава, а волосы золотом - жестки, а вода на теле князя моего - сладка, а масла в бане у князя моего - хвойны, а пальцы князя моего - крепки.." А потом было - как в тумане, и он помнил только - руки, полотенца, воду, и запах такой - мягкий совсем, и руки его, держащиеся за спину князя, как за крепкий камень на берегу быстрой реки, и так много нежности и всё так - боже, как же страшно, - всё так тепло, правильно и, должно быть, безумно грешно.. И князь - так глубоко в нём, что уж и не выгнать из души до жизни конца, что уж всё - он больше не сможет быть иным более, теперь весь он - только через князя, теперь весь он - руки на его плечах и сердце, стучащие отчаянно в чужую рыжую глудь. И в конце, после истомы такой отчаянной и желанной, после всего будут - губы. Мягкие, крепкие и такие ужасно горячие. Он не помнил, ни как оделся, ничего больше, и кажется, это всё был лишь сон, купальское чудо, навеянное бережницами и чертятами лесными, чтобы его запутать совсем. Ведь он же не находил цветка папоротника, так отчего всё так внутри горит любовью и за какие блага ему тогда досталось чудо этой ночи? И когда утром он в светлой княжеской перине проснулся, то не понял - что и отчего? Но возле окна - волосы золотом, ночнушка белизной мазнула и накидка - голубым хлопком разорвала темное дерево стен, и взгляд, кажется, - хмурый такой. "Разозлится?" Он пугался, как не было для него обычно, пугался, и глядел в макушку у окна, и всё думал. - Княже... А тот повернулся, окинул его взглядом светящихся хмурых очей, в которых в этот момент, казалось, растала березовая вода, и сел резко за стол дубовый, написал что-то, сидел за столом, кажется, вечность, потом ушёл и отдал, казалось, в ту вечность листок из рук своих, вернулся и лег рядом. Поцеловал и погладит щёку со шрамом. - Я расторг помолвку. В глазах - удивление, на самом дне - радость, но недоверие, словно волны на озёрной воде от ветра, лишь поверху, а внутри - любовь. - Княже... - кладёт руку легенько на плечи и притягивает к себе - крепко. А князь отстраняется, смеётся и в смехе золотыми глазами в очи светит, отвечает мягко совсем, колюче немного: - Что я тебе всё княже. Игорем зови. "А у князя моего - душа вся - из любви". The end.