Дедлайн: любовь

      Общая компания у них была из тех, про которую сами участники не могли объяснить, что их держит вместе. Там был айтишник, который «вот-вот уедет в Силиконовую долину, как только добьет питон» (добивал третий год). Там была художница, которая рисовала голых мужиков и каждый раз уточняла, что это про принятие себя, а не про секс. Там был фрилансер, который жил по курсам «успешный успех за 21 день» и каждый месяц покупал новый курс. И все они стабильно по пятницам собирались в одном и том же баре, чтобы обсудить жизнь (то есть котов и кто кому не ответил в общем чате).       Тэхена туда когда-то притащили с формулировкой «пойдем, у нас норм ребята». Он пришел — и не то чтобы влюбился в эту стаю, но там было удобно: можно было материться, никто не цеплялся к шуткам на грани, можно было зарыться в телефон и не чувствовать себя асоциалом. Поэтому он остался.       Чонгук в этой компашке сначала был как предмет интерьера. Такой тихий, красивый, с правильной осанкой и вечным «норм» на все предложения. Его сажали рядом, он кивал, смеялся там, где надо, и вел себя так, будто у него в голове стоял плагин «не мешать другим весело жить». Тэхен поначалу вообще не понимал, чем он дышит: ну сидит парень, ну глаза карие, ну тело как у человека, который делает приседания — и что дальше?       А дальше, конечно, случился форс-мажор.       Они все договорились сходить в бар «поздравить Сохена с чем-то». С чем, так никто и не уяснил: то ли он сдал экзамен, то ли его взяли на работу, то ли он просто купил кроссовки. Создали чат «бухаем до утра», накидали мемов, «я буду», «и я». В день икс в семь вечера в бар вошли… двое.       — …А где остальные? — искренне удивился Чонгук, уставившись на пустой стол.       — Щас, — Тэхен пролистал чат. — Этого «кот поцарапал». Эта «я на свидании». Сохен вообще молча вышел из чата. Остальные прочитали и сделали вид, что умерли. Все. Мы остались отдуваться за всех.       Они секунду постояли с лицами «и шо теперь?». Потом Тэхен пожал плечами:       — Ну раз уж я дома не поел…       — И я, — сразу же сказал Чонгук.       Сели. Заказали. Поели. И тут выяснилось, что Чонгук — не молчун, просто при толпе он тормозит. А наедине он нормальный, смешной, местами громкий парень, который умеет рассказывать, как у него на работе начальника накрыл кризис среднего возраста: тот набил тату, купил байк, развелся, а потом кризис прошел, и если байк удалось спихнуть, к жене подкатить с кольцом, то тату стали проблемой.       Они выпили по кружке пива, потом поели еще, потом случайно выяснили, что оба ненавидят людей, которые в любой ситуации говорят «я не ем после шести». Потом узнали, что смотрели одну и ту же идиотскую дораму про злодея, который хотел взорвать мир, но влюбился в учительницу танцев и все просрал.       — Почему ты в компании молчишь? — спросил Тэхен, когда они уже обсуждали, чем клоп отличается от таракана (не спрашивайте, как они к этому пришли).       — Ну… там и так все говорят, — пожал плечами Чонгук. — Если я начну, будет шумно.       — Ты дурак, — вынес вердикт Тэхен, но без злости. — Ты смешной, тебе надо говорить.       — Это ты смешной.       — Нет, я красивый, — уточнил Тэхен. — А смешной — это ты. Но сначала я думал, что ты высокомерный.       — А я думал, что ты токсичный, — честно сказал Чонгук.       — Я токсичный.       — Я тоже.       И оба засмеялись одинаково — этим придурковатым «ха-ха-ха», когда понимаешь, что тебя услышали.       С того дня у них появился свой отдельный таймлайн. Общий чат жил своей жизнью — «у Минджи новый парень», «у меня потек кран», «кто идет пить в 11 утра понедельника?». А у них в личке было: «сходишь со мной за едой? », «я в спорттоварах, тебе купить протеин? », «вышла дорама, там злодей страдает, мы обязаны посмотреть». Это было до смешного удобно: можно было написать «я внизу» и через три минуты тащить человека в лапшичную; можно было в два ночи спросить «у тебя есть нормальный нож?», и через полчаса резать у него на кухне манго.       Они ходили в кино. Готовили у Чонгука (у него была нормальная духовка). Смотрели сериалы у Тэхена (у него был нормальный диван). В спортзал ходили вместе. За продуктами мотались вместе. Пиво по акции бежали покупать вместе. Иногда с кем-то еще из компании, но все довольно быстро поняли, что это их движ на двоих, и не лезли.       И главное — у них не было романтики. Вообще. У Тэхена в голове стояла галочка: «Чон — хороший друг, не тупой, не обижается, когда его подпинывают». Не было фантазий, типа это мой будущий муж, сколько детей возьмем из приюта. Было ощущение, что это тот человек, которого можно попросить помочь собрать шкаф, и он придет сразу с пивом. Можно было скинуть мем «ты мои нейроны возбуждаешь» и не думать, что он решит, что это про подкаты.       Они реально дружили, как два бро.       И вот на этом стабильном, приятном, человеческом фоне Чонгук вдруг начал… испаряться.       Сначала он перестал ходить на спорт.       Чонгук: «Сорри, я сегодня не смогу, у нас завал».       Ну ладно, завал. Завалы у всех бывают.       Потом он слился с просмотра фильма, который они ждали три месяца.       Чонгук: «Сорян, башка трещит».       Потом он не пошел в любимую лапшичную в день скидки.       Чонгук: «Вообще без сил. Я посплю».       А это уже было тревожно, потому что Чонгук это человек, который ел, как будто у него в желудке существовал портал в другое измерение.       Но последней каплей стало то, что он не пришел на пятничную посиделку всей компании.       Чонгук: «Простите, ребят, я спать».       — Какой, блин, спать, — возмутился Тэхен в голосовом. — Тебе двадцать три, ты не можешь уставать. Это я устаю. Я старый, мне можно. Тебе — нельзя.       В ответ пришло сухое: «реально устал, хен, давай на выходных».       Тэхен посмотрел на сообщение, захрустел печенькой и сказал в пустую кухню:       — Он пиздит. Вот прямо мне в лицо пиздит.       В субботу днем он сделал вид, что случайно оказался рядом. На самом деле — встал, умылся, накинул худи, купил по дороге печенье и поехал конкретно к Чонгуку. Потому что если человек постоянно отменяет их приватные тусовки, то либо он влюбился и стесняется (мало ли, Сара Джессика Паркер), либо заболел, либо умер. В любом случае надо проверять.       Он поднялся на этаж, позвонил.       В ответ — тишина.       Позвонил еще раз.       Изнутри раздался кашель. Не «кхе». А вот такой рваный, мокрый, когда человек не может дышать нормально.       — Чон? — позвал Тэхен. — Ты дома?       Молчание.       — Я вижу твои кроссы у двери, — терпеливо сообщил Тэхен. — И я знаю код. Не вынуждай его использовать.       Изнутри снова раздался кашель. И мерзкий влажный звук, будто плюнули. Тэхен закатил глаза, ткнул в панель код (он его знал, потому что тут он бывал чаще, чем у себя), дверь щелкнула, он вошел.       — Я предупреждал, — начал он и… завис.       В прихожей, опершись рукой о стену, стоял Чонгук. Бледный, губы красные от крови, в руке смятая салфетка. А на полу — красные лепестки. Не мусор, не кожура, не вырванная роза. Прям лепестки. Мелкие, одинаковые, аккуратные, будто их напечатали на принтере и эстетично высыпали вниз, чтобы сделать красивый кадр.       — …что, — выдохнул Тэхен.       Чонгук посмотрел виновато. Почти как кот из Шрека.       — Хен, — прохрипел он. — Я не хотел, чтобы ты паниковал…       — Я уже запаниковал, — отрезал Тэхен и шагнул ближе. — Что это? Ты дрался? Ты сожрал букет? Ты делал декоративную композицию своими руками? Что происходит?       — Это… — Чонгук сглотнул, и в горле опять захрипело. Он прижал салфетку ко рту. — Это ханахаки.       И вот тут у Тэхена щелкнуло.       Ханахаки — та самая идиотская болезнь, которую когда-то придумали какие-то особо ушлые японцы, чтобы люди больше влюблялись и рожали. Хотели как лучше, а сделали так, что вирус тихо осел в каждом. Он сидит, ждет, пока человек влюбится. Как только влюбился — организм такой: «о, романтика! » — и начинает выращивать у тебя в дыхательных путях цветок. Красиво, смертельно, с кашлем лепестками. Нормальные идут на операцию или любыми способами добиваются взаимности. Ненормальные — ходят, кашляют, и умирают в один день.       Но в первую секунду Тэхен среагировал вообще не так.       — Садись! — он схватил Чонгука за локоть и усадил на стул. — Голову вверх. Воду! Где у тебя вода? Почему у тебя одни энергетики? Ты кто, боец ММА? — он открыл шкаф, нашел бутылку, сунул. — Полотенце где? Да какое посуду вытирать, обычное дай!       — Хен…       — Молчи! — рявкнул Тэхен. — Дыши. Не умирай. Полы не пачкай.       Он смочил полотенце, сунул Чону, сел напротив и только когда кровь перестала идти, а сверху на руку ему упал еще один, сука, идеальный лепесток — у него сложилась цепочка: лепестки → ханахаки → невзаимная любовь → кто-то виноват → эту дуру я знаю.       Он очень медленно, чтобы не спугнуть и чтобы самому убедиться, спросил:       — Чонгук.       — …       — Ты влюбился?       Чонгук дернул плечом. Сжал полотенце. Опустил глаза.       — Тэхен… — выдохнул он. — Прости.       — Так, — сказал Тэхен уже гораздо спокойнее, чем пять секунд назад, но все равно с видом «я сейчас кому-то жизнь сломаю». — С кровью разобрались. Сидишь. Дышишь. Не умираешь. Теперь самое простое.       Он придвинул стул, сел напротив, уткнулся локтями в колени и уперся в него взглядом.       — В кого ты, нахрен, умудрился влюбиться?       Чонгук сжал полотенце так, что оно захрустело.       — Хен…       — Не «хен». Имя, фамилия, соцсеть, адрес, фото без фильтра. Я ее найду, приведу, она скажет «люблю» и пойдет обратно. Я вообще-то умею уговаривать людей, у меня диплом по моральному насилию.       — Это… — Чонгук сглотнул, и по голосу было слышно, что там снова застрял лепесток. — Это не «она».       Пауза.       Очень длинная, очень наполненная смыслом пауза.       — В смысле «не она»? — уточнил Тэхен, будто ему плохо слышно. — В смысле… кошка? В смысле… актриса из дорамы? В смысле… холодильник? Объясняйся нормально.       — В смысле… он, — сказал Чонгук тихо.       Пауза номер два. Еще длиннее.       Тэхен открыл рот. Закрыл. Открыл. Внутри у него в этот момент сидели три мыслительных таракана и кричали разное:       «Ааа, так сложнее, ну ладно».       «Так, тогда надо думать по-другому».       «Стой… какой он? »       — А, — выдохнул он наконец. — То есть пацан… Хорошо. Мы все равно его заставим. Че он, охренел, или да? Так. Кто это? Из нашей компании? Вот этот, который на курсы ходит и всем втирает, что он скоро заработает миллион, хотя уже потратил три? Я его сам не люблю, но ладно, для тебя…       — Хен…       — Или этот айтишник? Если это айтишник, я его так полюблю, чтоб ты не умирал. Он небольшой, влезет.       — Хен, — Чонгук прикрыл глаза. — Не он.       — Тогда кто? — Тэхен уже реально закипал. — Давай ускорим процесс. Рост, возраст, соцпакет. Он хотя бы симпатичный? Я не буду тащить к тебе урода, сразу говорю. Сам с ним вопросики обкашляю так, что как миленький приползет на кровавых коленях в любви признаваться.       Чонгук нервно хохотнул и, впервые за все время, поднял на него взгляд.       И тут же отвел.       Тэхен посмотрел на это «поднял — отвел» и прям увидел, как картина сдвинулась. Как пазл на место встал. Как подпись к мему появилась.       — Подожди… — сказал он очень медленно. — Подожди. Это что за взгляд был сейчас?       — Какой взгляд? — выдал тут же Чонгук с видом самого виноватого человека на районе.       — Вот этот! — Тэхен изобразил. — «Я люблю, но я стесняюсь, потому что я дебил». Это было в мой адрес?       Тишина.       — Чонгук, — сказал он уже почти шепотом. — Это… ты… в меня?       Чонгук вдохнул. Выдохнул. И кивнул. Очень осторожно. Типа «если сейчас убежишь — я скажу, что это был тик».       Тэхен на секунду просто уставился в одну точку, как будто перед ним материализовался единорог и попросил чаю.       — Так, — выдал он. — Стоп. Подводим итоги. Ты, блин, влюбился. В меня. Не сказал. Ходил, кашлял лепестками. Сливался из лапшичной. И хотел умереть тихо, чтобы я не спалил?       — Я… не хотел давить, — прохрипел Чонгук, прижимая салфетку. — Ты же… ну… ты же по девочкам. И вообще я думал: потерплю, пройдет. Не прошло.       — А оно такое: «сюрприз, букет в трахее», — кивнул Тэхен. — Молодец. Гений нестандартных решений.       Он встал. Прошелся по кухне. Вернулся. Посмотрел еще раз на лепестки.       — Слушай, — сказал он честно. — У меня к тебе один вопрос. Не обижайся, ладно? Но… почему я?       — В смысле? — Чонгук моргнул.       — В прямом. Я красивый, понятно. Я смешной, тоже понятно. Но я же… ну я же… я же про жопы девушек вечно говорил. Я же не про «мужчины, а давайте строить гнездо, у меня течка». С какого хера ты… на меня… запал?       Чонгук вдруг улыбнулся. Такой мягкой, уставшей улыбкой, как будто он это уже тысячу раз прокрутил в голове.       — Потому что ты живой, — выдохнул он. — Потому что ты приходишь, когда я пишу «я внизу». Потому что ты не делаешь вид, что все ок, когда не ок. Потому что ты орешь в чат «он пиздит». Потому что с тобой… весело. И не страшно. И… — он сглотнул, чувствуя, что опять подступает кашель. — И потому что я тебя люблю, вот.       Тэхен посмотрел на лепестки. Потом на Чонгука. Потом снова на лепестки.       — Пиздец, — сказал он уважительно. — Прямо в меня.       — Прости, — повторил Чонгук и опустил голову. — Я не хотел. Я понимаю, что ты не обязан. Что ты не… ну… не такой. Что я тебя ставлю в очень хреновое положение. Но я… не смог не влюбиться.       Тэхен вздохнул. Дернул стул поближе. Подцепил пальцем лепесток с пола и поднял, разглядывая.       — Вообще-то, — сказал он, — хреновое положение сейчас не у меня. Это ты тут сидишь и кашляешь цветами, а я здоровый и злой. Так что это я тебя сейчас буду ставить. В очередь на лечение. Поэтому… — он уткнул ему лепесток под нос. — Вот это — в меня?       — В тебя, — очень тихо подтвердил Чонгук.       — Ясно, — кивнул Тэхен. — Тогда слушай сюда. Я, блин, не дам тебе зачахнуть из-за меня. Мы разберемся как-то по-человечески. Хотел влюбиться — получай.       — Хен…       — Молчи. Я думаю, — он поднял палец. — Значит так. Мы идем к врачу и узнаем, как мы можем это обойти и как наебать систему.       — Но это так не работает… — робко начал Чонгук.       — Будет работать, — уверенно сказал Тэхен. — Я не дам тебе себя загнать.       В регистратуре центра «Ханахаки. Диагностика. Ремиссия» сидела тетенька с лицом «я видела лепестки, мальчики, и не такие». На стене висел плакат: «Любовь — это не боль. Боль — это кашель». Рядом — прайс. В прайсе было все: «первичный осмотр», «консультация с психологом», «удаление цветка», «восстановление дыхательных путей», «семейная терапия после внезапной взаимности».       — Нам… — начал Тэхен и запнулся, потому что в реальности формулировка звучала очень тупо. — У друга… весна в горле.       Тетенька не удивилась ни на грамм.       — Степень? — спросила она деловым тоном.       — Ну… не букет, — честно сказал Тэхен. — Но уже цветник. Лепестки, кровь, вот это вот все.       — Без записи нельзя, — на автомате сказала тетенька. — Следующее окно… — она ткнула в календарь, — на вторник.       — Он до вторника может отцвести, — мрачно сказал Тэхен. — И вообще. Я его привез живым. Хочу увести живым.       Она посмотрела на Чонгука — тот реально выглядел хреновато. Вздохнула, постучала по клавиатуре и сказала:       — Девятая кабинка. Доктор Хо. Только без романтизации. У него на это аллергия.       Кабинка девятая была не кабинкой, а полноценным медицинским боксом. Белые стены, монитор, ширма с какой-то техникой за, увлажнитель, а на столе — искусственный цветок в вазе (ирония ебаная). Доктор Хо оказался сухим мужиком лет сорока пяти, из тех, кто говорит фразами из методички. В белом халате, в очках, с планшетом.       — Кто пациент? — спросил он.       — Он, — Тэхен подтолкнул вперед Чонгука, а сам остался рядом, будто охранник. — Кашляет цветами. От меня. Это важно.       — Понимаю, — доктор кивнул так, будто ему каждый день приносят такие новости. — Садитесь. Откройте рот. Не кашляйте. Я посмотрю.       Он фонариком посветил, что-то тихо хмыкнул, постучал по планшету.       — Классический поствирусный запуск, — произнес он. — Ханахаки-штамм «rom-β». Молодые, гормонально активные, невзаимная влюбленность, задержка признания. Очень стандартно.       — Стандартно — это когда насморк, — буркнул Тэхен. — А когда мой друг захлебывается лепестками, это ни хрена не стандартно.       — Для вас — да, — без обиды согласился доктор. — Для нас это обыденность. Сделаем рентген.       За ширмой зашуршали, что-то передвинули, но Тэхен сидел как пионер, сложив руки на колени и послушно ждал.       Чонгук вышел, застегивая рубашку и не глядя на хена, плюхнулся на стул. Хо вышел следом и принялся молча что-то тыкать на планшете.       — Ну, ясно, — кивнул он, развернул планшет и ткнул в снимок. На нем было горло, трахея и корневая система, которая лезла вверх, как растение, решившее: «ну тут жить и будем».       — Смотрите. У всех жителей планеты сейчас этот вирус есть. Это базовый фон. Исторически — да, он был создан искусственно. В Японии. Как мягкий катализатор романтических связей… — на этом месте он вздохнул так, что сразу стало понятно: «исторически хотели как лучше, а сделали как обычно». — В итоге вирус стабилизировался как хронический. Спит у всех. Просыпается только при длительной невзаимной влюбленности. У вашего друга проснулся. Корневая система пока небольшая, но уже принялась. Вот здесь, — он ткнул в зону чуть ниже гортани. — Лепестки — побочный продукт.       — Побочный продукт, — передразнил Тэхен. — Как пердеж у козы.       — Почти, — с той же серьезностью сказал доктор. — Дальше у вас два варианта. Первый — взаимное чувство. Мозг фиксирует, что объект отвечает, гормональная система дает сигнал «ресурс не нужен», корневая система сохнет и через пару недель, максимум месяц, все выходит естественным путем. Иногда с лихорадкой. Но без осложнений.       — Это мы переживем, — живо сказал Тэхен. — Следующий вариант.       — Второй — хирургическое извлечение, — сказал доктор, и голос у него стал еще суше. — Мы удаляем корневую систему. Полностью. Вместе с зацепившимся эмоциональным блоком.       — Это… — Чонгук смотрел уже тревожно. — Что означает «эмоциональный блок»?       — Говоря простым языком. Вирус врастает не только в слизистые, — объяснил доктор. — Он крепится к нервным окончаниям, по которым у вас идет фиксация чувства. Связь «объект — радость», «объект — тоска», «объект — нежность», «объект — ревность». При удалении мы убираем и это. Иначе операция будет неэффективна и корневая система со временем снова фатально прорастет.       — То есть… — очень медленно сказал Тэхен. — Если все это вырезать… он не будет меня любить?       — Он не сможет любить вообще никого, — уточнил доктор. — Не будет скучать. Не будет ревновать. В ряде случаев наблюдается общее снижение эмпатии. Иногда — временная холодность ко всем близким. Бывали случаи, когда мать переставала любить ребенка, потому что у нее ханахаки был на мужчину, а мы удалили весь массив. Бывали пары, которые после операции расходились: один «охладел», второй не понял.       — То есть вы предлагаете мне сделать из него лакированную палку, — подвел итог Тэхен. — Чтобы он ходил и говорил «добрый день», не чувствуя ничего.       — Мы предлагаем остановить патологический рост и спасти ему жизнь, — невозмутимо сказал доктор. — Без лечения в вашем случае через три-четыре месяца будет обструкция. Он просто не сможет дышать.       Пауза повисла тяжелая. Чонгук сжался на стуле, но не пикнул — он, кажется, уже примерялся к мысли «ну ладно, раз так».       А вот Тэхен — нет.       — Нихрена, — сказал он спокойным, почти ласковым голосом, от которого у медсестры в коридоре сразу бы задергался глаз. — Я не дам вам сделать из него куклу.       Доктор посмотрел на него поверх очков.       — Молодой человек…       — Нет, — повторил Тэхен. — Я понимаю, что у вас тут протокол, вы все такие белые, аккуратные, правильные. Спасибо, что объяснили. Но вы сейчас сказали: «мы спасем тело ценой того, что человек перестанет любить». Так вот — нет. Это не то, что я хотел услышать. Чонгук у меня вообще-то эмоциональный, он ржет над роликами с котами и плачет над дорамами. Вы мне что предлагаете — вырезать ему это тоже?       — Мы ничего не предлагаем, — сухо сказал доктор. — Мы информируем. Выбор — за пациентом.       Чонгук поднял глаза:       — Хен… если так надо…       — Если так надо — ты, блин, будешь живой и любящий, — отрезал Тэхен. — Я тебя знаю. Если тебя обнулят, ты проснешься и скажешь «ну привет, я просто Чонгук, мне норм», а я буду до конца жизни помнить, что ты мне когда-то признавался, кашлял цветами и говорил, что я красивый и смешной. И я буду жить с этим. А меня это не устраивает.       Доктор чуть заметно кивнул, как будто согласился с пламенной речью.       — Тогда ваш путь — взаимность, — сказал он. — Подчеркиваю: настоящая. Не «сказали ради пациента», не «пофлиртовали из вежливости». Вирус не дурак. Он отслеживает гормональный отклик, а не слова. Если это будет игра — не сработает. Поверьте, мы сотни раз это проходили.       — Хорошо, — кивнул Тэхен, будто ему сейчас выдавали ТЗ, а не судьбу друга решали. — Мы сделаем по-настоящему.       — Это не всегда быстро, — предупредил доктор. — Скорость исцеления зависит от того, как быстро влюбляется вторая сторона.       — Я быстро управлюсь, — сказал Тэхен.       Доктор поднял бровь:       — Вы всех так быстро любите?       — Нет, — честно ответил Тэхен. — Но здесь как бы надо. Тут как бы дедлайн в самом прямом смысле слова.       Он встал.       — Спасибо, доктор. Операцию вычеркиваем. Мы пойдем любить.       — На всякий случай, — спокойно сказал доктор и протянул лист. — Памятка. Симптомы ухудшения. Если начнется удушье — сразу к нам, без героизма. И… — он посмотрел на Чонгука уже по-человечески, — вам не должно быть стыдно. Это нормальная реакция организма на сильное чувство.       — Мне не стыдно, — тихо сказал Чонгук. — Мне страшно.       — Страшно — это, к счастью, про живых, — кивнул доктор.       Они вышли в коридор. Сели на диванчик. Помолчали.       Тэхен потряс в воздухе памяткой, как флажком:       — Ну все. Дорога только одна. Чтобы ты жил — мне придется тебя полюбить.       — Хен… — Чонгук прикрыл глаза. — Это не так делается.       — Это у них «не так делается», — мотнул головой Тэхен в сторону кабинета. — А у нас — так. Хочешь жить — давай живи. Я буду делать все, пока твой цветок не сдохнет.       — Тэхен…       — Молчи, тебе дышать надо, — фыркнул он. — С этого момента у нас план: вдарим ахуеть какой взаимной любовью по вирусу.       И это была уже не паника, не «что ты творишь», а нормальное, злое решение человека, который уже тащил друга из какого-то дерьма (и пьяного — тоже), и теперь будет тащить снова.       Тэхен вернулся к Чонгуку домой так, будто его туда выписали из центра: с намерением, с бумажкой и с видом «снимайте ковры, тут будет работа».       — Так, — сказал он, не разуваясь. — Где у тебя маркер.       — Что? — Чонгук лежал на диване под пледом и выглядел как человек, которому только что сказали: «вас срочно надо полюбить, иначе задохнетесь».       — Маркер, — повторил Тэхен. — И поверхность. Стена, флипчарт, холодильник, голая спина — что угодно. Мы люди цивилизованные, будем лечиться по плану.       — Хен, — вздохнул Чонгук. — Это не так работает. Ты не можешь просто…       — Могу, — отрезал Тэхен. — Потому что если я не могу, ты попадаешь на операционный стол и просыпаешься деревянным. Я, между прочим, на такое не подписывался.       Он нашел на холодильнике магнитики в виде фруктов, под ними — пустой белый лист для списка продуктов. Содрал. В ящике отрыл какой-то засохший маркер. Протестировал — пишет. Прищелкнул лист магнитиком повыше. Встал, как учитель в школе.       — Итак, дети, урок взаимности, — Он крупно написал: «ПЛАН АНТИ-ХАНАХАКИ». — Пункт первый.       Повернулся к Чонгуку.       — Слушай внимательно. Это про твою жизнь. Это не импровизация.       — Это уже импровизация, — обреченно сказал Чонгук. — Ни один нормальный человек не пишет, как полюбить друга, на холодильнике.       — Ты сейчас не в том положении, чтобы выбирать формат, — бодро сообщил Тэхен и написал:       1. Признания.       — Значит так. Признания. Не одно судьбоносное, а серийные. Вслух. При тебе. В чате. При других. Слышат уши и мозг — слышат хрен его знает какие гормоны. Нам надо забомбить систему, чтобы она ахуела.       — Зачем при других? — тихо спросил Чонгук.       — Потому что если я при всех скажу, что я тебя люблю, твой организм поймет: это не тайный постыдный секрет, это реальность. Это как цемент. Я тебя буду цементировать любовью, малыш.       — Фу, какая пошлость, — хмыкнул Чонгук. — Я уже достиг возраста согласия.       — А ведешь себя как первокурсница в кружеве, — отмахнулся Тэхен и уже писал второй пункт:       2. Поцелуи.       — Поцелуи? — осторожно переспросил Чонгук, хотя у него уже вспотели ладони.       — Поцелуи, — кивнул Тэхен. — Постоянные. Разной степени погружения. Утром — как приветствие. Вечером — чтобы проверить состояние. В процессе — чтобы подтвердить, что живой. В коронавирус мы так не целовались, как будем сейчас, ясно? Вирус должен увидеть: контакт стабильный, тепло есть, близость есть, все ок.       — А если я начну… ну… как бы… отвечать?       — Ты начнешь, для этого и пишем, — невозмутимо сказал Тэхен. — Не умрешь же от поцелуя. Хотя ты сейчас и от укропа можешь, но это другое.       Он написал:       3. Пошлости.       — Вот тут надо пояснить, — сказал Чонгук, машинально поднимая палец. — Какие именно… ну… пошлости…       — Те, которые не делают при родителях, — развел руками Тэхен. — Обнимашки не для приличных людей. Спим вместе. Не как в фильмах «он на диване, я в кровати», а как люди: в одной теплой куче. Контакт кожи — сигнал, что мы пара. Трогать разрешается везде: за шею, за спину, за бедра. Медленно, спокойно, без резких движений. Вирус, повторяю, не дурак, он считывает, что мы реально хотим быть рядом.       — Это очень много трогать придется, — пробормотал Чонгук, краснея.       — Это терапия, — поправил его Тэхен. — Не путать с домогательствами. Все согласованно.       И вот тут он жирно вывел:       4. Секс.       Чонгук подавился воздухом.       — Хен!       — Что — хен? — Тэхен обернулся так лихо, будто ему пивка бахнуть предложили. — Ты что, думал, мы это пропустим? Это, между прочим, мощнейший способ сообщить организму: «этот человек мне нужен». Пока твой организм думает, что я люблю тебя как друга, он будет лепесточками плеваться. Как только твоя гормональная фабрика поймет, что я тебя люблю как… ну… как надо, у нее не останется аргументов.       — Но это же… — Чонгук прикрыл лицо рукой, — но ты же… ты по девочкам…       — А теперь по расписанию, — без тени сомнения сказал Тэхен. — У нас ЧП. Хочешь жить — давай жить. Секс — только согласованный, с подготовкой, с обсуждением ролей. Никаких «я думал, тебе понравится». Сядем, распишем, кто кого, как, чем и в каком эмоциональном состоянии. Это будет самый бюрократический секс в истории. Но он будет.       — Убери слово «секс» с холодильника, — жалобно попросил Чонгук. — У меня мама иногда приходит.       — Ок, — кивнул Тэхен и рядом дописал в скобках: (интенсивная физическая терапия). — Так лучше?       — Хуже, — простонал Чонгук, но уже смешно.       Тэхен черканул дальше:       5. Любовь.       И нарисовал сердечко. Очень кривое.       — Это когда организм поверит, — пояснил он. — Не когда я сказал «люблю» и свалил. А когда ты с утра проснулся, посмотрел — а я у плиты жарю яйца, потому что ты вчера закашлялся и уснул. Когда я тебя из душа вытащил, когда у тебя приступ. Когда я тебя представил друзьям и семье. Когда я кому-то сказал «это мой парень». Вот когда у тебя внутри щелкнет — тогда корни начнут сохнуть.       — Хен… — голос у Чонгука стал мягкий и растерянный. — Так же не бывает.       — Бывает, — отрубил Тэхен. — Просто обычно люди не делают это осознанно. А мы будем. Потому что у нас дедлайн. Дедлайн — это когда ты либо успеваешь, либо трахею чистят хирургическим пылесосом.       Он поставил следующий пункт:       6. Повторять, пока не отпустит. И читать фанфики автора SliFFka на Бусти, чтобы научиться любить друг друга правильно.       И, не удержавшись, дописал:       7. Если не помогает — см. п. 4.       — Зачем пункт семь? — обреченно спросил Чонгук.       — Потому что пункт четыре всем нравится, — отозвался Тэхен. — А если уж мы на пути самопожертвования, надо пользоваться бонусами.       Чонгук уткнулся лбом в спинку дивана и засмеялся. Смех вышел сиплый, но без крови.       — Ты сумасшедший, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что… ну… ты можешь не влюбиться. Ты можешь… попробовать, и не сработает.       — Понимаю, — кивнул Тэхен. — Но, во-первых, я тебя уже люблю как человека. Это база. Ты мне важен, ты мне нужен, ты мне нравишься — это уже много. Во-вторых, я тебя давно таскаю по лапшичным, у меня синдром привязанности. В-третьих, ты красивый, с этим вообще все становится легче. В-четвертых, я не смогу жить, зная, что ты вырезал чувства из-за меня. Значит, мне придется догнать. Все.       — А если я… — он сглотнул, — если станет хуже? Если закашляюсь опять?       — Тогда ты звонишь, — сказал Тэхен. — И я приезжаю. И целую тебя до отрыжки лепестками. Пока этот твой вирус не поймет, что ты не один.       Он ткнул маркером в список:       — С сегодняшнего дня я официально твой… ну…       — Партнер по ремиссии? — подсказал Чонгук.       — О, — засиял Тэхен. — Отлично. Пишем: 8. Партнер по ремиссии.       — Это уже слишком, — простонал Чонгук, но он уже улыбался.       — Слишком — это пиздец у тебя в легких, — отрезал Тэхен. — А это — план.       Он повесил лист обратно на холодильник, отошел на шаг, посмотрел, как это выглядит со стороны.       Выглядело так: «мы два идиота — но один из нас собирается выжить».       Тэхен вернулся домой с сфотографированным листком «ПЛАН АНТИ-ХАНАХАКИ» на телефоне и страшно уверенным видом. Дома этот вид начал сдуваться, как батут после детского праздника.       Он походил по кухне. Посмотрел на холодильник (на чужом холодильнике уже висел план, а у него — нет). Сел. Встал. Открыл гугл. Прочитал пару историй «молодой человек умер, потому что не дождался взаимности». Пролистал до конца. Закрыл. Открыл снова. И где-то между «летальный исход» и «удалили корень, теперь живет без чувств, всем довольна» у него в голове появилась очень неприятная мысль:       «А если я не смогу».       Не «не захочу». Не «фу, мужик с членом». А именно — не смогу. Потому что одно дело сказать «я тебя люблю» дружески, глядя на бро, который кашляет цветами. А другое — чтобы это у тебя внутри щелкнуло так, чтобы вирус такой: «ну да, вопросов нет, пошел я нахер». И вот с этим Тэхен не был до конца честен. Он очень хотел спасти Чонгука. Но пиздец как сильно боялся облажаться.       И на следующий день он пошел в центр один. В будний день, чтобы никого не встретить. В кепке, как дебил.       В регистратуре та же тетенька подняла глаза и сразу узнала.       — Ваш друг где? — спросила она без приветствия.       — Дышит, — буркнул Тэхен. — Сейчас я дышу за двоих.       — Снова к доктору Хо?       — Снова к доктору Хо.       Хо его тоже узнал. Даже не удивился.       — Другу стало хуже?       — Друг геройствует, — отмахнулся Тэхен и сел. — У него прайм-тайм кашля по вечерам, остальное время он в относительном порядке. Я не про это. Мне надо понять… — он потер лоб, — что, блин, делать, если я теоретически говорю, что люблю, а оно не срабатывает.       — Не срабатывает? — уточнил Хо.       — В смысле — он верит. Он вообще мне верит. Он на меня смотрит глазами «мне уже хорошо». Но мне нужно, чтобы сработало по факту. Мне нужно, чтобы его организм понял. А организм, как я уяснил, тупые актерские этюды не хавает.       Доктор чуть кивнул. Вот это был уже разговор, который ему нравился.       — Вы правы, — сказал он. — Слова сами по себе не лечат. Если бы лечили — у нас бы не было отделения хирургии.       — Вот! — обрадовался Тэхен. — Вот я и пришел за взрослой правдой. Скажите ее максимально жестко. Я выдержу.       — Хорошо, — так же сухо сказал доктор. — Мозг человека, у которого ханахаки, находится в режиме угрозы. Это важно. Он чувствует, что человек, которого он любит, не чувствует того же в ответ. Это постоянный стресс. Стресс → гормональная реакция → поддержание роста болезни. Чтобы это остановить, мозг должен не услышать, а поверить, что его правда любят. Самый быстрый канал для этого — телесный. Объятия, совместный сон, регулярный физический контакт. Секс — тоже, потому что это одна из самых сильных телесных валидаций. Но… — он поднял палец, — если ваш партнер все равно живет с мыслью «он делает это, потому что меня жаль» — болезнь не уйдет, хоть вы три раза в день будете совокупляться. Вирус ловит не действия, а смысл.       — То есть, — мрачно сказал Тэхен, — если я буду лежать на нем сутками и повторять «я тебя люблю», а внутри у меня будет «ну, блин, как друга», — не сработает?       — С большей вероятностью — нет, — честно сказал доктор. — Ханахаки — это не про технику. Это про искренность.       — Пиздец, — прокомментировал Тэхен. — Простите, это научный термин.       — Это очень частый отзыв, — кивнул доктор. — Ваш случай — типовой. Один любит давно. Второй — хороший человек, хочет спасти. Но второй еще не дошел. Это не плохо и не хорошо. Это просто факт: вы сейчас не там, где пациент. Вы только подходите к осознанию.       — А он в это время… — Тэхен скривился, — он в это время цветет. И если я буду подходить слишком медленно — он задохнется.       — Именно поэтому, — спокойно сказал Хо, — я обязан снова предложить операцию. Не потому, что вы плохо справляетесь. А потому, что у болезни есть дедлайн. Если в какой-то момент вы почувствуете, что не успеваете — операция остается опцией.       — Нет, — Тэхен даже не дал ему договорить. — Я уже сказал — нет. Я не дам вычистить из него все это. Если его обнулить, объясните мне, ради кого я сейчас это делаю? Ради пустой оболочки?       — Ради живой пустой оболочки, — без тени иронии поправил доктор. — Но да, я понял. Вы не готовы к этому решению.       — Я не просто не готов — огрызнулся Тэхен. — Я не хочу, чтобы он посмотрел на меня и сказал: «привет, я тебя раньше любил, но теперь просто знаю». Это хуже, чем похороны.       Доктор посмотрел на него чуть внимательнее:       — Тогда вам нужно перестать делать вид, что вы не боитесь.       — В смысле?       — Вы все время держитесь бодрячком. Это помогает пациенту, но мешает вам. Пока вы думаете в парадигме «я должен» — вы не влюбитесь. Влюбляются, когда понимают, что хотят человека, не могут без него. Но не от слова «надо». С «надо» мы чаще всего и оперируем.       Тэхен заткнулся. Потому что врач наступил на больную мозоль.       Ему на самом деле было страшно. Страшно, что он не успеет. Страшно, что он запихнет в друга весь арсенал обнимашек и поцелуев, а тот все равно закашляется кровью. Страшно, что они дойдут до пункта про секс, а у него внутри все еще будет сидеть «я делаю это, чтобы ты жил», а не «я этого хочу». И что вирус это спалит. И что тогда? Что, сказать, сплевывая сперму: «сорян, брат, не получилось, ложись под нож»?       — Что мне делать? — спросил он наконец без напускной уверенности.       — Ведите себя так, как вы и ведете, — сказал доктор. — Будьте рядом. Создавайте максимальное количество подтверждений. Дышите вместе. Спите вместе. Заботьтесь. И… — он чуть наклонился, — позвольте себе влюбляться. Тогда у вас будут одинаковые сигналы. А одинаковые сигналы — это ремиссия.       — То есть мне тоже… — Тэхен почесал шею, — мне тоже придется поверить?       — Да, — кивнул доктор. — Без вашей искренней веры вирус не уйдет.       — Заебись, — выдохнул Тэхен. — Ладно. Тогда пилим дальше без пилы.       — Я все равно оставлю вам направление, — спокойно сказал доктор и выдал бумажку. — Не потому, что я хочу вашего друга прооперировать. А потому, что бывает, что цветок растет быстрее, чем чувство. Вы можете быть искренни, но медленны. Это не чья-то вина. Это просто темп.       — Мы успеем, — упрямо сказал Тэхен и поднялся. — Мы с ним вообще-то умеем быстро. Мы за одну ночь три сезона дорамы смотрели. Значит, и тут все успеем.       — Искренность плюс время, — напомнил Хо. — Это единственная формула, которая работает.       — Искренность у нас будет, — буркнул Тэхен. — А время… ну, время пусть подождет.       Он вышел из кабинета уже без «я всех победю» на лице. И с очень четкой мыслью:       «Ладно. Раз ты в меня влюбился, я тебя догоню. Хоть с поцелуями, хоть с обнимашками, хоть с этой вашей… интенсивной физической терапией».       Тэхен решил, что если лечиться словами, то лечиться надо по-кавказски: много, громко и так, чтобы слышали соседи и налоговая.       Начал он с простого — с утра.       В восемь ноль три у Чонгука на экране всплыло:       Тэхен: «доброе утро, я тебя люблю, вдыхай меня легкими ❤️»       Через минуту:       Тэхен: «не в том смысле, что я вирус, а в том смысле, что я твое лекарство»       Через три минуты:       Тэхен: «бля, какая поэзия с утра, я себя боюсь»       Чонгук ответил смайликом. И сердечком. И все. Потому что у него в горле еще были вчерашние цветы и немножко сегодняшнего стыда.       Через полчаса пришло:       Тэхен: «я на остановке, я мерзну, но все равно тебя люблю»       Через час:       Тэхен: «в пробке, ненавижу людей и люблю тебя. Видишь, во мне разные чувства помещаются»       Через полтора:       Тэхен: «купил кофе, бариста был милый, но я держусь, потому что У МЕНЯ УЖЕ ЕСТЬ ПАРЕНЬ»       Через секунду:       Тэхен: «это ты, если забыл»       Через еще секунду:       Тэхен: «вирус, слышал?!»       Чонгук ответил: «😂❤️». И… да, потом все равно кашлянул. Мелко, но с лепестком.       В тот же день у них была общая встреча в кафе. «Просто поесть, я нашла место с раменом и сыром», как говорила их художница с голыми мужиками. Народу набилось много: кто-то с ноутом, кто-то с раскраской, кто-то с проблемами.       Тэхен вошел, и сразу так, без разгона выдал:       — Привет, это мой любимый человек, — ткнул пальцем в Чонгука. — Не трогать, не жаловаться, не говорить «ты сильно похудел, все нормально?», потому что все не нормально, но я занимаюсь.       Компания зависла. Айтишник перестал жевать. Художница уронила карандаш. Фрилансер медленно поднял брови.       — О, — сказала художница. — А я думала, вы уже давно…       — Нет, — сказал Тэхен. — Мы в процессе взаимизации. Это когда один уже дохнет, а второй догоняет.       — Это про… — айтишник покрутил пальцем у горла, — про это?       — Именно, — кивнул Тэхен. — Так что если кто-то из вас скажет ему «да забей, это пройдет», я вас всех забетонирую нахуй. Он болеет, а я его люблю. Мы так лечимся.       Чонгук в этот момент попытался провалиться к херам. Не вышло.       — Хен… — прошептал он.       — Молчи, ты пациент, — отрезал Тэхен. — Твоя задача — дышать и принимать любовь. Моя — позориться.       Официант подошел, чтобы принять заказ. Тэхен, не моргнув, тут же выпалил:       — Мне рамен, этому красавчику — супчик, он хрупкий, и, пожалуйста, учтите: это мой любимый человек, если он не осилит, я буду доедать. Мы в отношениях. Я вам уже говорил, что люблю его?       Официант кивнул тем лицом, которым люди кивают, когда видят людей с ханахаки и думают «бедненькие, но милые».       За столом начались шушуканья.       — Ты… — Сохен наклонился к Чонгуку. — Ты не говорил.       — Он… — Чонгук покраснел до ушей, — он только что решил…       — Я не только что, — вмешался Тэхен. — Я вчера решил. На холодильнике написано. Потом покажу.       — И ты типа реально его любишь? — уточнил фрилансер, который всю жизнь живет один и в скепсисе.       — Да, — сказал Тэхен. — Реально. Конкретно. По факту. Не лезь в наш лечебный процесс.       Пока они ели, он просто не затыкался:       — Чон, подай соль… спасибо, люблю тебя.       — Ты опять кашляешь? Люблю тебя даже кашляющим.       — Если сейчас скажешь, что я перегибаю, люблю тебя и в режиме «шшш».       К концу обеда Чонгук и правда кашлял реже. Но кашлял все равно. Он вышел на улицу, чтобы сделать это незаметно. В салфетке осталась пара красных лепестков, и Тэхен их увидел.       Выйдя на улицу, он поднял салфетку, показал:       — Ага. Не канает.       — Хен… — виновато сказал Чонгук. — Я все слышал.       — Это хорошо, значит, уши лечить не надо, — вздохнул Тэхен. — Это твой глупый вирус. Он такой: «ммм, молодцы, старайтесь». Придется думать. Я буду признаваться тебе в любви, пока у меня язык не отсохнет. Просто делаем вывод: пункт первый без пункта второго — это как лапша без бульона. Жрать можно, но счастья мало.       Вечером он добил:       Тэхен: «спокойной ночи, я тебя люблю»       Тэхен: «если будешь кашлять — звони»       Тэхен: «если будешь плакать — тоже звони»       Тэхен: «если будешь думать, что я тебя не люблю, я тебе лично приеду и скажу, что люблю»       Через полчаса:       Чонгук: «немного кашлял. но легче»       Тэхен: «потому что тебя любят»       Чонгук: «❤️»       Тэхен: «а вот это вирус понял, кстати. давай еще»       Но уже в ночи, когда Тэхен чистил зубы и смотрел на свое отражение, он честно себе сказал:       — Окей. Слова — это хорошо. Но этого, сука, мало.       И мысленно обвел на холодильнике: «2. ПОЦЕЛУИ» — толстым красным маркером.       Тэхен к пункту «поцелуи» подошел как взрослый человек, у которого внезапно появилась задача: поцеловать мужика. И вот тут у него в голове случился затык.       Не потому что «фу, у него тоже есть член». А потому что до этого его мозг всегда шел по готовому сценарию: есть девушка → ты нравишься → ты флиртуешь → где-то на лестнице/в такси/в прихожей ты наклоняешься → поцелуй. Руки сами знают, куда деваться, голова сама поворачивается под нужным углом, тело выполняет знакомые действия.       А тут сценария нет. Вообще. Рядом не просто что-то симпатичное, чьего имени ты не вспомнишь, а человек, который реально может задохнуться, если ты поцелуешь его хуево. Это, мать его, поцелуй высокой ответственности. А такого он не делал.       Поэтому он первым делом подумал не «как технически целоваться», а «как сделать так, чтобы мне самому не стало очевидно неприятно». Потому что если он дернется, нахмурится, убежит на Аляску — Чонгук это почувствует, вирус это почувствует, все, блин, почувствуют.       — Нам нужно кино, — сказал он, как будто выносил стратегическое решение по наиважнейшему вопросу.       — Нам нужно… что? — не понял Чонгук.       — Кино. Не твой вот этот… как он там… «герой, который ловит жополиза». А нормальное, где двое мужиков целуются как нормальные люди. Мне надо, чтобы мозг увидел, что так бывает, это нормально, когда один бро сосется с другим бро.       — Ты сейчас серьезно? — сипло засмеялся Чонгук.       — Абсолютно, — кивнул Тэхен. — Я умею целоваться. Но я ни разу не целовался с тем, у кого кадык и кто тяжелый, как шкаф. А ты — шкаф. Красивый, но шкаф. Я люблю тебя, кстати.       — Ты мог бы просто… — Чонгук чуть опустил взгляд, — просто меня поцеловать.       — А ты мог бы просто не влюбляться и не выращивать у себя в трахее ботанический сад, — парировал Тэхен.       Он реально раскопал у себя в ноуте папку с фильмами «на случай, если захочу разбередить себе душу». Там были дорамы, какие-то фестивальные штуки, один документальный фильм про японцев и… «Назови меня своим именем».       Они уселись на диван. Чонгук — укутанный в плед до носа. Тэхен сел рядом, но ближе, чем обычно. Прям ближе-ближе, чтобы плечи соприкасались. Потому что «телесная валидация», он же уже прошел ликбез у доктора.       Лапша из доставки стояла на столике, потому что хавать — это святое, даже если ты сейчас будешь целоваться.       Свет он выключил специально — не потому что пиздец как романтично, а на случай, если он будет краснеть: Чонгук не должен это видеть. И чтобы он не видел, как у него щека чуть дергается (от нервов).       И только когда на экране уже пошли первые теплые кадры, и все вокруг стало итальянским — лето, персики, яркое солнце, — у Тэхена внутри, наконец, переключился нужный тумблер: «ок, мужик с мужиком тоже могут быть красивой парой».       Фильм шел своим размеренным, чувственным ходом. Чонгук смотрел, иногда хрипло смеялся, иногда шмыгал — но от кашля, не от эмоций. А вот Тэхен… где-то к моменту, где как раз говорили про 17 лет, просто поплыл. В прямом смысле.       Его как будто прорвало. То ли из-за того, что там звучало: «я завидую вам — у вас была эта любовь», то ли из-за того, что он впервые увидел это через призму собственного страха не успеть. И вот он, мужик, который еще вчера декларировал «я по девочкам», и у него просто льется вода из глаз.       Чонгук повернул голову:       — Хен… ты… чего?       — Ненавижу это кино, — сипло сказал Тэхен, размазывая слезы тыльной стороной ладони. — Оно честное.       — Могу выключить.       — Не смей. Это твоя учебная программа.       — Я думал, это для тебя.       — Это для нас, — фыркнул Тэхен. — Мне надо было увидеть, как это выглядит, когда люди не тупят.       Он еще раз всхлипнул, втянул воздух — и вот на этом моменте, без предупреждения, без фанфар, просто взял и поцеловал.       Не чмокнул в щеку. А поцеловал прямо в губы. Мягко, но уверенно. Взял его лицо ладонью, потянул на себя и приложился, как будто делал это сто раз раньше.       Чонгук охнул, не от кашля. Замер. Потом так же медленно, чуть неуверенно ответил на поцелуй. У него был теплый рот, чуть пересохшие губы и… тихий вздох. Чонгук целовал его так, будто он уже давно это делал в голове и наконец-то смог в реальности.       Фильм на экране продолжал что-то там говорить про «позволь себе чувствовать». Губы находили другие, длинные пальцы Тэхена скользнули в волосы Чонгука и притянули ближе. Получилось мокро, неловко и до звона в ушах приятно.       Первым оторвался Тэхен. Посмотрел в упор.       — Видишь? — сказал он хрипло. — Мы уже целуемся. Мы молодцы.       — Хен… — Чонгук улыбнулся так, что глаза превратились в щелочки. — Ты одновременно рыдал и целовал.       — Я многофункционален, — огрызнулся Тэхен. — И вообще: это было по плану. Пункт два. «Поцелуи».       — А я думал, это… — он отвел глаза, — потому что ты захотел.       — И потому что захотел, — честно сказал Тэхен.       После первого, киношного, эмоционального поцелуя сработала магия привыкания. Когда ты уже попробовал — и организм такой: «ааа, так можно было? ». И дальше пошли поцелуи бытовые.       В прихожей — когда Тэхен уходил:       — Лекарство внутрь, — сказал он и поцеловал коротко.       В лифте — когда они ехали вместе и там никого не было:       — Тут акустика приятная, — сказал Тэхен и опять поцеловал. Чонгук хихикнул в губы и с энтузиазмом ответил.       На кухне — пока заваривался чай:       — Ты кружку неправильно держишь, — сказал Тэхен и прилип.       Разок вообще получился цирк. Они шли из магазина, руки были заняты пакетами, лифт ехал долго, и Тэхен вдруг как выдал:       — А пункт два кто выполнять будет?       И наклонился — прямо с пакетами. И они стояли, прижав пакет с лапшой и пакет с курицей между собой, и целовались в полутьме, ржали, бились носами, но целовались.       Чонгук в эти моменты иногда кашлял — от того, что перевозбуждался. Но, это было важно, кашель стал короче. Цветов стало меньше. Лепестки выходили не россыпью, а поштучно. Один. Два. Иногда вообще ничего.       — Смотри, — радостно сказал Тэхен, когда увидел в раковине один-единственный смятый лепесток. — Это не клумба — это уже комнатное растение.       — Это все равно растение, — тихо сказал Чонгук и вытер рот. — Организм все еще не верит.       — Организм у тебя зануда, — фыркнул Тэхен. — Ничего. Мы ему устроим.       И устроил.       Они целовались после кино.       Они целовались, когда просто сидели в телефонах — и Тэхен внезапно подползал и клевал в уголок губ.       Они целовались у Тэхена дома, у Чонгука дома, у подъезда, в такси (тут водитель сделал вид, что ослеп), в коридоре центра (тут тетенька из регистратуры только глазами повела: «молодцы, работаем»).       Это стало их новой нормой. И… да. Чонгуку становилось легче.       Но уже ночью, когда Тэхен звонил по видео, он увидел, что Чонгук все равно вышел на кухню, наклонился, прокашлялся в салфетку, и там все равно лежали лепестки, пусть и один-два, он тихо сказал в экран:       — Ну сука. Значит, идем дальше по списку.       И мысленно поставил галочку на холодильнике напротив «2. ПОЦЕЛУИ».       Тэхен был человеком системным: если пункт 1 («люблю» в ухо и в глаза каждые 15 минут) и пункт 2 («целуемся везде, где не штрафуют») давали эффект, но цветок все еще не сдавался, значит, надо было переходить к пункту 3.       Сначала он, как любой уважающий себя дилетант, полез в гугл и набрал прямым текстом: «как показать любовь телом если ты не уверен что любишь но надо чтобы организм друга поверил». Гугл вывалил одно и то же: «объятия, совместный сон, тактильность, поглаживания, массаж, тепло тел».       Вывод у него получился детсадовский: если хочешь, чтобы тело поверило, что его любят, к нему надо липнуть. Часто, долго и без повода. Как с поцелуями, только еще интенсивнее (хотя, казалось, куда уж больше? ).       В тот же вечер он пришел к Чонгуку и сразу с порога сказал:       — Снимай плед.       — Я мерзну… — пробурчал тот.       — Вылазь оттуда и залазь вот сюда, — Тэхен уже плюхнулся на диван и раскатал свой, свежепринесенный плед. — Под мой. Мой теплее. На нем написано «вирус, отъебись». Эффектно, правда?       Чонгук посмотрел на него как на идиота, но послушно подлез. Тэхен не просто сел рядом — он сел правильно: полубоком, чтобы обнять за плечи. Руку сразу положил на затылок, пальцами зарылся в волосы и большим начал медленно массировать за ухом.       — Дыши, — сказал он.       — Дышу…       — В мою сторону дыши.       — Это уже фетиш, — хрипло засмеялся Чонгук и потянулся за привычным поцелуем.       С этого дня у них все поменялось.       Фильмы они уже смотрели не сидя на диване на пионерском расстоянии, а ложились в одну кучу. Тэхен садился первым, выпячивал грудь и говорил:       — Ложись.       — Я нормально посижу…       — Нихрена ты не посидишь. Ложись. Раз ты у меня болеешь, значит, ты у меня кайфуешь.       И Чонгук ложился: спиной к нему на грудь, головой на плечо. А Тэхен накрывал их сверху пледом и обнимал, иногда даже двумя руками, как будто боялся, что того унесет сквозняком.       Чай они тоже перестали пить как нормальные люди. Если Чонгук садился на табурет — Тэхен придвигал свой вплотную. Если Чонгук садился на диван — Тэхен садился так, чтобы обнимать, щупать и массировать. Просто сидеть в разных частях комнаты им больше не разрешалось. Это был новый закон любой квартиры. Если они вдвоем — значит, они тихо-мирно слепились пазлами и все. Без претензий, бубнежа и вот этого богомерзкого «мне неудобно, хен».       С совместным сном началась вообще артиллерия.       — Ты сегодня один дома? — спросил как-то вечером Тэхен.       — Да, — без задней мысли ответил Чонгук. Иногда, очень редко, у него ночевала мама или старший брат, если нужно было быть в этой части города по делам. Почти никогда — кто-то из друзей, включая Тэхена.       — Все. Я остался.       — Хен, у меня нет второй кровати. Родные спят на диване, когда остаются.                                                                                           — А зачем нам две кровати, если одна из них все равно останется пустой? — спросил Тэхен и пошуршал в прихожую — доставать из рюкзака пижаму и пакет с мыльно-рыльными принадлежностями.       — Что ты собираешься делать? — с сомнением спросил Чонгук, когда увидел, что Тэхен извлекает из рюкзака даже пушистые тапочки.       — Я, знаешь ли, очень боюсь ночевать один и вся фигня, — Ким даже глазом не моргнул. — И люблю тебя.       И остался в первый раз. Реально взял и лег с ним на одну кровать. Не на край. Вплотную. За спину. Прижавшись широкой грудью к лопаткам. Ладонь положил на грудь, чтобы чувствовать дыхание.       — Ложись лицом ко мне, — скомандовал.       — Я же кашляю…       — Тогда лицом к стене. Но учти, я буду тебя обнимать. Я тебя греть пришел.       И обнимал. И шептал в шею:       — Люблю, дышишь — молодец.       — Люблю, живи, пожалуйста, и чувствуй. Хочешь, завтра в кино на комедию сходим?       — Люблю, если кашлянешь — я поглажу. Если кашлять не будешь всю ночь — поцелую. Хотя кому я вру? Я и так тебя поцелую.       Во всех этих действиях не было никакой эротики. Ну почти. Иногда он долго перед сном слюнявил шею Чонгука, и тот от этого тихо хихикал. Ну и что тут такого? Все бро так делали (нет). В целом это было, во-первых, приятно, а во-вторых, полезно для его лучшего друга, которого он не хотел отдавать врачам. Возможно, вообще никому отдавать не хотел, но об этом подумать как следует он не успевал, потому что поцелуи, да.       Потом начались уже более смелые прикосновения. Чисто бытовые. Чонгук прошел мимо — Тэхен мимоходом провел ладонью по затылку. Чонгук стоял, мыл посуду — Тэхен подошел сзади и обнял, сцепляя руки у него на животе. Чонгук в прихожей завязывал шнурки — Тэхен долго смотрел на его задницу и думал о чем-то своем, а когда тот заканчивал — уже обнимал.       А еще он начал терроризировать его тактильными сообщениями.       Тэхен: «доброе, мое тело сегодня скучало по твоему теплу, приходи вечером, будем греться вместе»       Тэхен: «напоминаю: ты не обязан умирать, потому что я тебя люблю. передай это своему дурацкому цветку. хочу тебя обнять прямо сейчас»       Венцом романтики стало голосовое на 6 секунд:       «я тебя люблю, тупой. не умирай, я еще не все пункты сделал»       И следом второе:       «это не жалость. это я реально хочу, чтобы ты жил. различай, пожалуйста. и давай уже скорее обнимемся?!»       Чонгук в ответ присылал сердечко, селфи с перекошенным лицом (потому что он пытался работать, а ему тут сообщение такое прилетело) или просто написал: «можно я сегодня у тебя посплю».       — Не спрашивай, — заорал Тэхен в трубку, когда перезвонил. — Ты у меня официально слегка больной любимый парень. Ты просто приходишь и ложишься. Все. Нет, сначала целуешь, потом ложишься.       И это реально работало: Чонгук стал засыпать спокойнее, реже хватался за горло, иногда даже не кашлял целую ночь.       Но.       Иногда лепестки все равно были. Уже не горсть, а три-четыре. Красивые, блестящие, наглые.       Утром они сидели в пижамах на кухне и разговаривали:       — Цветов стало сильно меньше, — сказал Тэхен, зевая.       — Меньше, — кивнул Чонгук.       — Но есть.       — Но есть.       — Значит, «люблю» + «целую» + «лежим как два кота» организм расслабило, но не наебало, — подвел итог Тэхен. — Твое тело все еще думает, что я тебя спасаю. А мне надо, чтобы оно думало, что я тебя хочу.       — Я тоже так думаю, — пробормотал Чонгук и тут же покраснел. — Что ты меня… ну… спасаешь.       — Вот, — сказал Тэхен и ткнул в него пальцем. — Вот кто мешал лечению. Не вирус. Ты. Ты сидишь и думаешь, что я тебя жалею. А тебе надо думать, что я схожу по тебе с ума.       — Это… неудобно… думать… — выдохнул Чонгук.       — Зато вирусу понятно, — сказал Тэхен. — Запишу.       И реально подошел к холодильнику и под их список дописал: «9. Думать, что он меня хочет».       — Это не пункт, — простонал Чонгук. — Это ты прикалываешься.       — Это научный подход, — невозмутимо ответил Тэхен. — У нас цель — победить этот ботанический сад в легких.       И вот уже после этого, когда у них были поцелуи по расписанию, обнимашки по любому поводу и «я тебя люблю» как «привет», Тэхен лег рядом, прижал его крепче и очень честно подумал:       «Ладно. Раз нежностью не добили — приступаем к пункту четыре».       Тэхен к пункту «секс» подошел как к учебному штурму крепости: с отвращением, упрямством и отчаянием человека, который сам начал эту войну.       Он сначала честно попытался «раскачать восприятие». Включил дома порно «М+М», чтобы мозг привык. Хватило его ровно на минуту двадцать.       — Так, стоп, — сказал он сам себе, ткнув в паузу. — Почему они так кричат, будто к ним налоговая пришла? Почему у всех такие глупые кровати? Почему никто не говорит: «у тебя все получится, я в тебя верю»? Это вообще не про нас.       Выключил.       Включил другое — и закрыл уже через несколько секунд: крупные планы его привели в ужас и легкую форму панической истерики. К сексу морально он был не готов. Но потом в голове всплыли все эти истории с форумов, где кто-то скоропостижно отправился на небеса, а кто-то вырезал чувства и жил пофигистичной куклой; вспомнился смех Чонгука, трепет его ресниц во время поцелуев и то, как он тихо выдыхал, стоило его обнять… И все, решимость снова стучалась в мозг.       Потом настал этап изучения теории. Опять с гуглом и с такой-то матерью. Потому что это оказалось сложнее, чем «ну мы же любим друг друга». Раньше про анальный секс как-то не думалось и не изучалось, а там правил больше, чем у банка, когда ты пытаешься взять ипотеку: очищение, растяжка, защита, тонна смазки, средства на случай, если с растяжкой и смазкой недобрал, а со страстью переборщил.       После недолгих внутренних переговоров с собственной совестью и решимостью наступил этап изучения себя. Не то чтобы он себя не знал — знал. Но он ни разу не рассматривал себя с точки зрения сексуального интереса для мужчин.       Однажды в выходной он решил осмотреть себя в зеркале, чтобы понять, ну, что там и как. Посмотрел на себя голым сбоку. Ладно, Чонгук был прав — он красивый. Но оставались на его теле те самые потаенные зоны, куда ни один нормальный мужик обычно не смотрит.       Взяв карманное зеркало, он сел на унитаз и раздвинул ноги пошире. Посмотрел сначала туда, куда планировал. Потом этим же зеркалом проверил — не поседели ли волосы на голове.       — Это зрелище не для слабонервных, — сообщил он отражению. — Но я — сильный. Я спасаю друга. Соберись, Ким.       Посидел еще. Представил, что это не абстрактный «мужик», а конкретный Чонгук, который кашлял лепестками и смеялся в его губы. И стало… не «фу», а «ну… ладно… возможно». Это уже было продвижение.       В тот же вечер он пришел к Чонгуку с очень деловым лицом.       — Нам надо поговорить, — сказал он.       — У меня нет сил, — сразу предупредил Чонгук. — Я сегодня сделал работу на неделю вперед и два раза кашлял.       — Нам надо поговорить все равно, — повторил Тэхен и уже тащил его к столу. — Я пришел к пункту четыре.       — …к какому? — насторожился Чонгук.       — К пункту, который на холодильнике значился как «интенсивная физическая терапия», — сообщил Тэхен и сел напротив, как ревизор. — Снимай плед, у нас серьезный разговор.       Чонгук снял плед и уже начал краснеть.       — Хен… — выдохнул он, — ты… не обязан…       — Обязан, — отрубил Тэхен. — Потому что гормоны умнее нас. Мы тут, значит, «люблю», «обниму», «полежим», а твой вирус сидит и думает: «ага, нежность, ага, забота, ага, дружба плюс». А нам надо, чтобы он понял: «это пара, это основательно, пора валить». Поэтому — да. Придется.       — Но ты же… ты же по девочкам, — напомнил Чонгук, уже наполовину натянув футболку на красное лицо.       — Был по девочкам, — поправил Тэхен. — Теперь по расписанию. У нас не роман, где герой внезапно осознал, что всегда любил мужчин. У нас роман, где протагонист понял, что конкретного идиота любит достаточно, чтобы быть с ним во всех смыслах. Сосредоточься.       Он достал телефон и открыл заметки.       — Так, — деловым тоном сказал он, — обсуждаем до того, как кто-то из нас застесняется и замолчит. Иначе ты мне потом закашляешь жизнь. Пункт первый: кто кого.       Чонгук поперхнулся воздухом.       — Хен!       — Я серьезно, — Тэхен сделал вид, что он, не знаю, старшая медсестра. — В первый раз надо определиться с ролями. Кто под кем стонет.       — Я, — тихо сказал Чонгук.       — Аргументы? Не надо геройствовать и брать на себя то, чего не хочешь. Я могу и потерпеть, я сильный и смелый, — без тени иронии уточнил Тэхен.       — И красивый, — пискнул до предела смущенный Чон. — Я буду снизу. Я у нас относительно опытный.       — Чего? — Тэхен от неожиданности едва не свалился со стула.       — У меня есть маленькая вибропуля, — признался Чонгук и прикрыл лицо ладонями. — В общем, что делать, я знаю.       Тэхен завис на секунду, обдумывая, кого представлял его мужик, когда занимался самообразованием. Его же, да? Потому что если нет — будет обидно.       — Ладно, логично: в первый раз ведешь ты. Чтобы не было паники «ай, не туда», «ой, не так», «боже, у меня там все сжалось». Ты знаешь, что делать. Я — нет.       — Ты… — Чонгук не отнимал ладони от лица, — ты самый позорный человек на свете.       — Я — самый живой человек на свете, — поправил Тэхен. — И я хочу, чтобы ты тоже был живой. Поэтому — да. Первый раз ты управляешь процессом, но снизу. Потом, если выживу, попробуем поменяться. Если не выживу — значит, вирус оказался хитрее.       — Это… — Чонгук покраснел до кончиков волос, — это для тебя не… не слишком?       — Конечно, слишком, — искренне сказал Тэхен. — Но я уже спал с тобой в обнимку, когда ты кашлял соплями и лепестками. Дальше, как говорится, только вверх. В нашем случае — вниз. — Он очень показательно перевел взгляд на пах. — Пункт второй: что покупать.       Он снова посмотрел в список и начал загибать пальцы:       — Презервативы. Не вот эти из автомата возле бара, а нормальные, с корректной датой, без запаха «клубника-электрик». Смазка тоже нужна, но минимум две. Одна — нейтральная. Вторая — на случай, если ты такой: «давай в ней искупаемся», чтобы мы не бежали ночью в аптеку. Влажные салфетки. Полотенце. И нормальный плед, который не жалко.       — Зачем плед? — не понял Чонгук.       — Потому что я не собираюсь потом объяснять в прачечной, что это было, — невозмутимо сказал Тэхен. — И потому что я хочу, чтобы это было красиво, а не на старой простыне со следами пиццы.       — Хен… — Чонгук уже начинал хихикать. — Ты сумасшедший.       — Записывай, — потребовал Тэхен и подтолкнул к нему телефон. — Ты у нас хозяин квартиры — ты это купишь. Я куплю только смазку, потому что мне ужасно стыдно ее покупать, а если мне стыдно — значит, должен. Это мой личный тренинг.       — Хорошо… — сдался Чонгук. — Презервативы, смазка, салфетки, плед…       — И еще нам нужно стоп-слово, — добавил Тэхен.       — Что?..       — Стоп-слово, — повторил Тэхен. — Потому что я тебя знаю. Если ты увидишь, что мне больно, не по себе, или я стою в ступоре и думаю о налогах — ты начнешь паниковать. Нам нужно слово, по которому мы останавливаем процесс и идем пить чай. Без истерик и обид. Без «ой, я тебя не возбуждаю». Просто откладываем акт на время. Договор?       — Ну… да… — кивнул Чонгук. — Какое слово?       Тэхен задумался, посмотрел в потолок и вдруг просиял:       — Кабачок!       — Почему «кабачок»?!       — Потому что это невозможно случайно сказать в процессе, — объяснил Тэхен. — «Да, да, да, кабачок! » — так не говорят. Значит, если я скажу «кабачок», ты сразу останавливаешься. Не выясняя, не обижаясь. Обнял, поцеловал, завернул в плед, поставил чай — и все. Мы не рушим психику. Мы лечимся.       — Хорошо, — засмеялся Чонгук. — Стоп-слово «кабачок».       — Молодец, пациент, — похвалил Тэхен. — Пункт третий: дата.       — Нам что, прямо сейчас нужно назначать? — удивился Чонгук.       — Да, — кивнул Тэхен. — Потому что ты будешь стесняться, я буду стесняться, мы будем ходить кругами, а у тебя, между прочим, дедлайн по дыханию. Чем раньше твой организм поймет, что его любят по-взрослому, тем быстрее он выведет эту дрянь естественным путем. Поэтому… — он для вида полистал календарь, — суббота. Вечер. Я приду чистый, ты будешь чистый, у тебя не будет работы, у меня не будет отмазок.       — В субботу… — Чонгук снова покраснел. — В субботу у меня мама утром… ну… она уходит.       — Отлично, — кивнул Тэхен. — Значит, суббота.       И вот когда они все это обсудили — не в порыве страсти, а как два взрослых идиота за кухонным столом, — началась фаза «дожить до субботы и не уехать в психоневрологический диспансер».       Чонгук стеснялся. По-настоящему. В понедельник он еще улыбался и писал: «жду субботу». Во вторник ответил на «люблю» коротким «❤️». В среду сильнее кашлянул и признался:       — Хен, я боюсь, что ты… ну… передумаешь… и это все… и…       — И что? — сразу спросил Тэхен. — И что я скажу «фу» и уйду? Я уже видел твои лепестки в раковине, куда хуже? Не бойся.       В четверг Чонгук сказал:       — Можно мы сначала полежим? Ну… просто полежим.       — Можно, — кивнул Тэхен. — Мы вообще могли бы всю субботу лежать. Но к вечеру мы все равно занялись бы сексом. Я не собираюсь потом слушать доктора: «Ну вы же не попробовали самое эффективное».       В субботу он пришел с пакетом. В пакете были смазки, презервативы и почему-то шоколад.       — Это зачем? — спросил Чонгук.       — Чтобы я не нервничал, — честно сказал Тэхен. — Сейчас съем и стану добрее. Но это не точно.       Они реально сели на диван, еще раз спокойно все проговорили, повторили стоп-слово раз десять и договорились: если что-то пойдет не так — никто не обижается.       — Сссука, чего же я так нервничаю? — пробормотал Тэхен, когда вышел из душа в одних боксерах. Дома он помылся, побрился и даже скрабиком натерся, но пока сидел в гостях — с него сошло семь потов.       Чонгук сидел в спальне, закутанный в новый, специально купленный плед с надписью «It’s sex time», и смотрел на Тэхена огромными глазами. На тумбе лежали несколько упаковок презервативов (да, и «клубника-электрик» тоже), два новых тюбика смазки и небольшая штука с проводом.       — Это и есть вибропуля? — спросил Тэхен хриплым от волнения голосом.       Чонгук кивнул и еще сильнее закутался в плед.       — Значит так, план на секс такой, — взял себя в руки Ким, решительно подошел и стянул плед с обнаженного Чонгука. — Сначала мы много целуемся, потом я падаю в обморок, а ты делаешь все сам. Мы заканчиваем, и ты перестаешь кашлять. Тебя это устраивает?       Чонгук молча кивнул.       — Отлично. Ложись на кровать. Поехали.       Чонгук послушно лег в позе солдатика, уставился в потолок и ждал. Чего — хрен пойми. Возможно, слова «кабачок». Но Тэхен его удивил: стянул с себя боксеры и завалился рядом. Тоже лег солдатиком.       — Поцелуй меня? — тихо сказал Тэ.       Чонгук шумно выдохнул, перевернулся на бок и медленно взял Тэхена за ладонь.       — Хен, если тебе некомфортно или ты передумал — у нас все еще есть стоп-слово, — почти неслышно произнес он.       Тэхен глубоко вдохнул, медленно выдохнул и, словно решившись, сам навалился на Чонгука чуть ближе, захватывая его губы. Поцелуи они уже проходили, так что целоваться было не страшно, и максимально приятно.       Чонгук отвечал аккуратно, медленно, будто ожидал, что его в любую секунду оттолкнут и сбегут к чертовой матери. Но Тэхен не сбегал — наоборот, заметно расслаблялся в его руках и, судя по тому, как твердый член упирался в бедро — возбуждался.       — Куки, — прошептал Тэхен в поцелуй. — Ты покажешь, как правильно тебя готовить?       — Хен, самое время падать в обморок, — хихикнул Чонгук и ловко поменял их местами, опускаясь сверху на его обнаженное тело и упираясь руками по обе стороны от головы. — Я покажу, как я растягивал себя, думая о тебе.       — Точно обо мне? — ревниво пробормотал Тэхен.       — Всегда, — тихо прошептал Чонгук и потянулся за смазкой. Немного повозился с крышкой, щелкнул, щедро выдавил лубрикант на пальцы. Потом, помедлив, привстал и повернулся спиной, снова оседлав его талию. Чуть отклонился вперед, чтобы было видно, и провел пальцами между половинок, сильнее выгибаясь.       — Хен, ты как там? — спросил он, водя влажными пальцами по входу.       Тэхен, кажется, забыл, как дышать: его накрыло волнением, и на миг он совсем забыл, что он вообще-то не гей. Потому что пальцы Чонгука, задница Чонгука и даже то самое место, выглядели до невозможного дрочно.       — А я уже могу? — спросил Ким, неосознанно подаваясь ближе, как будто пытаясь толкнуться в пустоту своим вставшим членом.       — Нет, — простонал Чонгук и толкнулся пальцем глубже.       — Ты такой красивый, — сипло произнес Тэхен, безостановочно наблюдая, как палец исчезает внутри. — Я люблю тебя.       Чонгук от этих слов громко и протяжно простонал, добавил второй палец, раздвигая и сгибая фаланги, протолкнул их еще глубже, до самых костяшек.       Тэхен протянул руки, провел ими по горячей спине вверх, с нажимом — вниз. И все-таки прикоснулся к ягодицам, раздвигая их в разные стороны, открывая себе обзор на самый горячий контент в его жизни.       — Хен, — захныкал Чонгук, ускоряя движения внутри себя. — Или скажи стоп-слово, или прикоснись ко мне.       Тэхен отнял одну руку, поднял к собственным глазам и заметил, как сильно она дрожит. От возбуждения, от нервяка, или несогласия с происходящим — хуй знает. Но он коротко выдохнул, протянул ладонь вперед и протолкнул палец внутрь, отчего его любимый пациент застонал на высоких вибрациях голоса. Ему бы петь.              Чонгук дернулся, застонал еще громче и начал насаживаться на пальцы активнее.       — Кабачок? — спросил Чонгук, когда сам сполз с пальцев и повернулся к Тэхену, который все так же лежал на спине и смотрел на происходящее стеклянными глазами.       — Презерватив, — прохрипел Ким и сам потянулся за нужным.       Чонгук сел рядом в позе «Аленушка на камне» и, стыдливо прикрыв глаза, наблюдал за тем, как тот дрожащими руками надевает презерватив, льет смазку (попадая на живот, плед, в глаз) и тянет к нему руки.       — Ты понимаешь, что я люблю тебя? — спросил Тэхен, хватая Чонгука за подбородок. — Пиздец как люблю на самом деле.       Он поменял их местами и, подмяв тот самый плед под ягодицы, аккуратно начал входить.       Вдох — движение глубже.       Выдох — пауза на проверку, все ли ок.       — Ты внутри, весь, — прошептал Чонгук, замирая.       И Тэхена сорвало. Буквально. Он толкался до упора, чувствуя как ебанистически прекрасно сжимает Чонгук его член своей задницей, почти выскальзывал, проезжаясь по пути по всем чувствительным местам головкой, замирал, утыкаясь в простату. Он, блять, впервые в жизни так кайфовал от секса!       — Хееен, это слишком, — метался под ним Чонгук, когда он наращивал темп толчков.       — Сууука, — кричал он уже в голос, когда тот слегка приподнял его бедра, входя резче.       — Я люблю тебя, — стонал Чонгук, кончая густой струей спермы, попадая себе на живот, грудь и подбородок Тэхена.       Он же, вцепившись мертвой хваткой в его бедра продолжал двигаться. Жестко, резко, безумно. И только когда Чонгук укусил его за плечо, желая вернуть в реальность, тот внезапно кончил, заваливаясь на него всем своим весом.       Чонгук потом лежал с глазами «господи, я умер и воскрес ради этого». Он был довольный, растрепанный, счастливый и очень-очень живой. Он прижимался к Тэхену, целовал ему плечо и шептал:       — Спасибо… хен… спасибо…       А потом ушел в ванную… и все равно тихо прокашлялся в салфетку. И оттуда выпал один — один! — но красный, живучий лепесток.       Тэхен это увидел. Подошел. Взял салфетку. Посмотрел.       — Ну вот, — сказал он устало, но без злости. — Значит, дело не в том, что ты недотраханный. Значит, проблема в том, что ты все еще не веришь, что тебя любят. Зануда ты, а не больной.       Чонгук покраснел и пробормотал:       — Я… верю… просто… иногда… кажется, что ты это все делаешь, потому что… ну… надо…       — Если бы это было «потому что надо», я бы никогда не стал с тобой заниматься сексом, — честно сказал Тэхен. — Я бы тебя за руку держал и супчики варил. А это я сделал, потому что ты мне нравишься. Так что… — он ткнул его в лоб, — учись уже верить. У нас лимита на смазку нет, а вот лимит на воздух — есть.       Тэхен пришел в центр один. Доктор Хо узнал его по походке «я сейчас спасу планету, если вы не помешаете» и кивнул на стул:       — Садитесь. Что у нас?       — У нас все, — выдал Тэхен. — Идем по плану. Признания — пачками. Поцелуи — везде, где не штрафуют. Прикосновения — спим так, будто у нас последняя кровать на планете. Секс… — он кашлянул. — Случается чаще, чем мы успеваем здороваться. Во всех проявлениях и ролях. В бюджете появились строки «смазка» и «презервативы», а в аптеке на нас смотрят как на извращенцев. Но цветы все равно есть.       Доктор посмотрел поверх очков с видом человека, который слышал это тысячу раз, но уважает и тысячу первый:       — Сколько лепестков за сутки?       — Бывает ноль. Бывает один-два. Ночью — иногда три. Красивые, сволочи.       — Температура? Одышка?       — Одышка только когда я начинаю умничать.       — Понимаю, — Хо хмыкнул почти по-человечески. — Тогда скажу прямо. Если на фоне всего лепестки не ушли окончательно, значит, пациент считывает вашу неуверенность. Он верит словам и телу, но сомневается в источнике. Вы сами до конца не уверены, что любите.       Фраза хлопнула, как дверь по лбу. Тэхен открыл рот, закрыл, снова открыл:       — В смысле «не уверен»? Я же… делаю все.       — Делать — не то же самое, что чувствовать, — спокойно сказал доктор. — Вы действуете как человек, который решил «надо любить». Это смело и правильно. Но организм партнера ловит микросигналы: где вы прикусили губу, когда он отвернулся; где обняли или поцеловали не потому что хотели, а потому что надо; где выбрали момент по расписанию, а не потому что крышу снесло. Он не анализирует — он чувствует, что его спасают. А должен чувствовать вашу безусловную любовь. Без оглядки на пункты.       — Класс, — выдохнул Тэхен, потер переносицу. — То есть я, получается, играл в любовь, чтобы спасти, и…       — И по дороге действительно в нее вляпались, — мягко подсказал Хо. — Но сами себе в этом еще не признались. Разрешите себе хотеть. Меньше протоколов, больше спонтанности. Не отменяйте близость, если по плану она ночью, а хочется с утра и перед работой. Говорите «люблю» не по графику, а когда кольнет. И еще: уберите из головы слово «должен». Оно глушит сигнал.       — А если не успею? — тихо спросил Тэхен. — Если он снова начнет кашлять сильнее?       — Тогда вы позвоните и приедете, — так же ровно ответил доктор. — Но пока у вас есть самое важное: честность и время. Это единственная формула, которая работает.       Тэхен кивнул, поднялся, взял с края стола ненавистную памятку «симптомы ухудшения» и сунул в карман.       — Ладно. Пойду любить без таймера.       — Правильный вектор, — сказал Хо. — Без героизма, но по-настоящему.       Тэхен усмехнулся:       — Без героизма у меня плохо получается… но я попробую.       Он вышел из кабинета выжатый, как после тяжелой тренировки. Сел на скамейку в пустом коридоре и наконец окунулся в собственные чувства — без бравады, без «я все вывезу и всех победю». Всплыло главное: как Чонгук смеялся, уткнувшись носом в его щеку; как морщился от горького чая, но пил; как шептал «спасибо, хен» после каждого оргазма; как засыпал, уткнувшись лбом в его ключицу.       — Черт. Я правда его люблю, — прошептал Тэхен и на этот раз не испугался. Наоборот, все стало понятно и правильно.       Он поднялся, вышел на улицу. День был серый, ветер проверял одежду на прочность. Тэхен достал телефон, открыл чат и написал:       Тэхен: «Я выбрал тебя. Не потому что надо. Потому что хочу».       Отправил. Дописал:       Тэхен: «Я приеду. Не лечить. Любить».       По дороге решил: список на холодильнике он не снимет, он его дополнит. А вечером — без повода, без плана — он встанет у плиты, сварганит завтрак на ужин и скажет как факт:       — Я с тобой. И я весь-весь твой, делай с этим внезапно свалившимся счастьем, что захочешь.       В субботу все пошло наперекосяк. С утра было нормально — Тэхен разбудил своего мужчину минетом, который плавно перетек в сорванный от стонов голос. Чонгук брал его так восхитительно, что ноги дрожали, а задницу саднило. К обеду стало не очень: Чонгук начал сильнее кашлять. К вечеру стало совсем плохо. Он осип, кашель рвал на куски, а в салфетке появились не отдельные лепестки, а злой, плотный букет. Он сел на пол в прихожей, уперся лбом в колени и прохрипел: «хен… не идет».       Тэхен вызвал скорую так быстро, будто у него на телефоне была спецкнопка «заберите моего идиота». Врачи приехали без лишних вопросов, проверили сатурацию, послушали стетоскопами, посветили фонариками и сказали то, чего Тэхен боялся: «Стационар».       Палата была на двоих, но вторая кровать пустовала. Чонгуку поставили маску с кислородом, включили увлажнитель, подкатили тумбочку и ушли оформлять бумаги. Тэхен сел на край кровати и впервые за все время молчал. Просто держал ладонь у него на груди — не сверху, а как будто придерживал кипящий чайник, чтобы не сорвало.       Пока пациента оформляли, подтянулась их компания. Пришли все: художница в худи — без привычной иронии; айтишник с рюкзаком, где нашлись пауэрбанк, провода и почему-то отвертка; фрилансер с пакетом всего подряд — вода, батончики, салфетки, журнал с тестом «какой вы овощ». На лицах у всех читалось одно: «не верили, а теперь верим и страшно».       — Можно? — осторожно спросила художница у двери.       — Заходите, — кивнул Тэхен. — Только тихо. У него сейчас дыхание как Wi-Fi — слабое и обидчивое.       Они подошли кучкой и внезапно стали очень правильными: кто-то подоткнул одеяло, кто-то поправил маску, кто-то просто взял за руку. Чонгук улыбнулся краем губ — взглядом сообщил «прорвемся». И тут художница без прелюдий сказала:       — Он тебя любит, дурак.       Повисла тишина. Айтишник кивнул. Фрилансер кивнул. Кажется, даже медсестра в коридоре кивнула. Все посмотрели на Тэхена.       — Это вы мне или ему? — у того сорвался голос.       — Всем, — ответила художница. — Ему — чтобы перестал врать своему вирусу. Тебе — чтобы перестал врать себе.       Тэхен глубоко вдохнул — казалось, воздух впервые дошел до легких с момента госпитализации. Он посмотрел на Чонгука — его упрямца, который умудрился влюбиться так, что внутри вырос ботанический сад. Глаза темнее обычного от усталости. Рука дергается еле заметно — не от страха, а будто хочет держать крепче.       — Ребята, выйдите на минуту, — тихо сказал Тэхен, не отводя взгляда.       Друзья вышли, шурша пакетами. Дверь мягко закрылась. В палате остались двое и аппарат, шипящий как море в ракушке.       — Слушай, — начал Тэхен удивительно спокойно. — Я вел себя так, будто у меня есть план. Будто я супергерой в тапочках. Будто я умнее твоего вируса. Это была правда… наполовину. Вторая половина — это страх. Я боялся не успеть. Боялся сделать не то. Боялся, что ты увидишь во мне просто «хорошего человека», а не того, кого выбирают. Я устал бояться.       Чонгук слушал, не моргая.       — Поэтому без шуток и лозунгов, — продолжил Тэхен. — Да. Я люблю тебя. Не из-за «надо», не из-за операции, не из-за списка на холодильнике. А потому что я просыпаюсь и думаю: где ты. Потому что когда ты дышишь у меня под рукой — я сам дышу нормально. Потому что если тебя рядом нет, будто свет во всем мире отключают. Я люблю тебя. И это я говорю не вирусу, не врачам и не нашей стае. Тебе. Слышишь?       Чонгук кивнул очень осторожно, будто боялся расплескать воздух. Глаза блестели — не от температуры.       — Я люблю тебя, — повторил тише Тэхен. — Я выбрал тебя. И буду выбирать дальше, даже когда этот чертов цветок засохнет и списывать будет уже не на что.       Он наклонился и очень легко коснулся лба Чонгука губами. Ни грамма страсти, только обещание. Потом положил ладонь на грудь и замер вместе с дыханием.       Аппарат тихо шипел. Где-то в коридоре колесо тележки пискнуло и покатилось дальше. Время растянулось, как жвачка.       — Хен, — прошептал Чонгук, — скажи еще раз.       — Я люблю тебя, — сказал Тэхен и не попытался спрятаться за смех. — Только не реви.       — Я не плачу, — прохрипел Чонгук и, конечно, чуть всхлипнул.       Дверь тихо щелкнула, заглянул доктор Хо. Кивнул, проверил мониторы, послушал стетоскопом, глянул на сатурацию, на Тэхена — и обратно на Чонгука.       — Ну что, начинается самое интересное, — сказал спокойно. — Судя по картинке, корневая система начала отцепляться. Организм перестал ее подпитывать. Простыми словами: источник уже выходит.       Он поставил галочку в планшете и продолжил тем же будничным тоном:       — Наблюдаем ночь здесь. Утром снимем контроль и, если динамика сохранится, отпустим домой под присмотр… партнера по ремиссии. Романтизировать я запрещаю, но в профессиональном смысле — поздравляю, вы сделали то, что обычно делает хирургия.       Финал вышел простым, как инструкция к чайнику. Чонгук перестал болеть и внезапно развернул активный, а местами социально деструктивный образ жизни: тащил друзей в горы без гор, записывался на курсы гончарного дела без интереса к глине, спорил с кассирами о правах лапши быть лапшой. Тэхен его во всем поддерживал, периодически уточняя у вселенной: «это у нас ремиссия или карма? ».       Жить вместе они начали почти сразу — ну а нафига платить за две квартиры, если по факту сутками торчали у друг друга. В быту у них работало все, что они когда-то по пунктам писали на холодильнике. Признания шли как уведомления банка: «люблю пришло», «люблю списалось», «люблю одобрено». Поцелуи случались по расписанию и вне расписания, миллионными партиями. Жаркие моменты тоже никуда не делись — наоборот, пункт четыре плавно превратился в стиль жизни «интенсивная физическая терапия, но по взаимной инициативе».       А список «ПЛАН АНТИ-ХАНАХАКИ» они аккуратно оформили в рамку. Рядом под стеклом лежал тонкий, почти прозрачный высушенный лепесток — тот самый, последний. И под ним Чонгук своим кривым почерком приписал:       «Люблю тебя сильнее, чем воздух».       И это было единственное правило, которое они не меняли никогда.