and worse, you're at my mercy

      Редко судьба стреляет метко. Пуля пробирается — сквозит, оставляя за собой неприглядный (отвратительно) след. Словно клеймо мерзкое — напоминание грубое. Всё в последнее время было для него этим уродливым напоминанием. Кричащим, яростным.       Аластор ненавидит свой олений облик. И ненавидит то, что ему передались повадки этих животных. На стресогенные (любые, в данный момент) комментарии — действия — он реагирует трусливой, с нотками усталости в движениях, опущенной головой. Уши напряжены — он не боится. Лишь наблюдает. Слишком много чувств и эмоций испытала скользкая внутренность, что на эмоции никогда не была падкой.       Он не любил унижения. Но всё, чем он занимался — это издевательство над самим собой. Нужно перетерпеть острые, больные удары. Стоит немного подождать, пока нити полностью не порвутся. Улыбка чарующим хлыстом связывает ему руки и ноги (и дело даже не в дурной сделке). Это тяжело. Тени едко шепчут ему языком прочно ядовитые гадости, от которых он ещё больше теряет в немногочисленных силах.       Одержим.       На самом деле, вряд ли это слово полностью описывало их с ним отношения. Отношения, пф. Их чего? Они сводили друг друга с ума, вот — чем они занимались на самом деле. И только глупая телевизионная коробка — о, Аластор проводит каблуком по поверхности пола — вкладывала в это самый странный и извращенный смысл. Скрежет пробуждает скверное предчувствие в лёгких, что совсем недавно чуть ли не лопались от возбуждения.       С мальчишеской горячностью встречался он в непростых разговорах; с прямо противоположной точкой зрения во взглядах напряжённых. И, Дьявол — свидетель, Радио иногда скучало. Несвойственная ностальгия начинала заигрывать с ним. В теплоте искать суть странных поступков, нежных комплиментов — лесть, желание обладать чем-то. Видели в нём лишь инструмент. Ступеньку к успеху. Могуществу.       Но это не так. Я просто хочу быть с тобой. Я хочу, чтоб ты был рядом. Я не могу сказать это прямо. Поэтому я солгу тебе о власти, я приглашу тебя в свою команду. Тебе это не нужно. Наша связь ничего не значила для тебя.       Каждое его знакомство покрывалось мраком, потому что люди были для него развлечением. Парком аттракционов, где любая карусель захватывала его полностью. Он отдавался всецело. Они взаимностью отвечали. Потому что всегда хотелось схватить этот лакомый кусочек.       С Винсентом по-другому. А. Точно. Вокс. Да, да, да. С Воксом. С ним иначе воспринималась скучная жизнь. Он привязал его к себе крепкой нитью, без угрызений совести. Был, в первую очередь, приятелем. Собутыльником. Аластор не признается, что ему нравилось их общение. Столь непродолжительное. Коробка… Однако благодарность её проявилась потом в противной истерике. Она ещё больше разорвала их натянутые струны души.       Забавно, что думалось, будто произойдёт что-то другое, кроме этого. Лишь вопрос времени. Я не хотел зависеть ещё больше. Ты должен был понять.       Он всегда понимал.       Ну, пытался, во всяком случае. Не свободен во многих смыслах — абсолютный пленник собственных противоречивых чувств. Не только тяжёлых ощущений в голове, но и физически. Им крутили на этом стуле несчастном порядочный срок. Он видел то, чего видеть совершенно не планировал — ни в одной из жизней. Он был там, где быть ему не хотелось.       Но он тосковал.       Скучал бездумно, осознавая нелепость положения, в которое попал. Ему всё равно на стыдливые попытки уколоть его колючую гордость — она ранена давно. Сгусток нервов горячий вставал комом в горле, а холодные острые когти рвали вновь не затянувшийся шрам.       Его заставили молчать, чтоб не слушать пустую правду. Вокс знал об этом. Новое Аластор преподносил крайне редко — любил кутаться в тщетные попытки вспомнить — щелчковые звуки от трескающегося радио следовали за телеведущим слишком навязчиво. Глупая аудитория съедала наживку каждый раз. Взгляд устремлён в цифровые, до безумного жутко жалкие — глаза. Надежды бедственной луч.       Пленник же грациозно, всем видом показывал, как ему безразлично. Это было не трудно. Культист мог перегреться и взорваться с мимолётного бездушного слова — с усталых вздохов и саркастичных замечаний. Аластор ненавидел эти унижения — Вокс ненавидел оставаться без внимания.       От объекта своего вдохновения и мотивации. Того, кто был ближе всего — одновременно с этим так далеко. Тот, кто был… Тот, кто видел…       Нечего стесняться, Вокс. Покажись мне.       Покажись мне настоящим. Не отрицай, что я нужен тебе. Ты без задней мысли согласился забрать меня.       Ты…       Вокс выгибает брови — наклоняется к Аластору, задевая чужие хилые бедра. Тот напрягается, неестественно скалится. Провода становятся слабыми, почти не держатся. Но в отличие от некоторых, крайне настойчивых личностей — выполнять обещания он умеет. Он не собирается уходить.       Не сейчас.       Телеведущий прильнул неожиданно — почти ласково — в попытке обнять Аластора. Он не встретил преград на пути. Руки стали свободными… Радио-демон дрожащими движениями, будто раздумывая, как поступить — обхватил. Невысказанная просьба удовлетворена.       Меж антеннами скачет непослушная молния. Электричество играло с его волосами. Вокс прижимался к больной груди, не двигаясь более. Ни шага назад, ни порывам зайти дальше (не оценит). Аластор, ограниченный положением, когтями рисует сердца признательности на спине.       Это неловко. В комнате нет разрушающего атмосферу сексуального привлекательного напряжения — Валентино — но их интимные действия говорили больше громких слов. Объятие. В нем вложено так много смыслов.       Прости меня.       Он никогда этого не скажет — через пару мгновений вновь засмеется, отталкивая старого друга.       Прости меня.       Он зальёт своё чувство горьким алкоголем, что разъест внутренности и сожжёт всю любовь.       Смотрят на друг друга. Пальцы заплетаются в складках одежды и алых прядях. Ноги путаются. Слова застревают в горле.       Я ненавижу тебя.       Но ты любишь.       Лицо Аластора разрезает улыбка адская. Невероятно покладистый мальчик. Через пару дней прилип к нему безповоротно. О, как сладостно.       Вновь.       Аластор знал, что Вокс подавлял порывы вернуться и до этого. И знал, что тот был счастлив, когда добыча сама пришла к нему в руки. Это сложно не заметить — радость идущую по венам, словно из шприца — наполняла всё нежно существующее собой.       Что будет дальше? Наскучит ли ему это унылое лицо?       Нет.       Аластор будет рядом.       Как того хотел Вокс.       По-другому.