Доктор твоего тела

***

Время, казалось, обрело наконец-то ровный, созидательный ход. Отряд отправился в следующую экспедицию за последним, четвёртым артефактом, а Лэйн осталась на базе, став её живым нервом. Она трудилась бок о бок с инженерами, её врождённое чутьё помогало находить неочевидные решения для хлипких генераторов, а потом она перебегала к агрономам, где под её руками, казалось, зелень тянулась к солнцу с удвоенным упрямством. Их мир, покрытый шрамами, медленно, но верно приобретал черты не просто выживания, а жизни. Воздух по-прежнему пах гарью и пылью, но в нём уже витали новые запахи — свежевскопанной земли, распиленного дерева, дыма от кузнечных горнов. Работы было невпроворот, но теперь у неё была цель, видимая на горизонте: найти последний артефакт, активировать их и, если всё получится, наконец выдохнуть. Донован погрузилась в свои исследования с новой, холодной сосредоточенностью. Лекарства, планы по систематическому истреблению оставшихся очагов отродий, стратегии расселения. Её ум, освобождённый от грызущей тревоги за Лэйн, работал с привычной безжалостной эффективностью. Люди, видя её собранность и чувствуя постепенное укрепление своего быта, понемногу успокаивались. В душе каждого, от самого закалённого солдата до уставшей матери, теплилась та самая хрупкая, но несгибаемая надежда. Именно в один из таких редких спокойных вечеров Лэйн сидела в библиотеке, устроившись в глубоком кресле, и разглядывала стопку книг, только что снятых с полки. Донован крутилась неподалёку, её белые волосы красиво двигались, повторяя её траектории, а на лице застыла привычная маска лёгкого раздражения, вызванного невозможностью быстро найти нужный фолиант. — Я, конечно, не хочу отрывать вас от дел, ваше величество, но можно было бы и помочь, — развернувшись к девушке, колко бросила Донован. Их отношения стали намного теплее. Стальная броня профессора не растворилась, но в ней появились трещины, сквозь которые пробивалось солнце. Она училась выражать чувства — в таких вот, бытовых мелочах, и у неё это на самом деле начинало получаться. А Лэйн всегда была рядом, чтобы вовремя уловить надвигающуюся бурю в её глазах и успокоить её одним прикосновением или шуткой. — Конечно, любимая, — без тени обиды ответила девушка, откладывая книгу и поднимаясь с кресла. Донован с театральным вздохом закатила глаза, но в их уголках заплясали знакомые Лэйн искорки. Та подошла к ней вплотную, мягко заставляя профессора отступить и вжаться в книжные полки. Лэйн ухмыльнулась, наслаждаясь своим небольшим преимуществом, наклонилась ближе, протянула руку над её плечом и с лёгкостью достала с верхней полки тот самый, замучивший Донован том. — Держи, профессор, — прошептала она, всё так же находясь в сантиметрах от её губ. Донован вскинула одну белую, идеально очерченную бровь. Затем её руки, сильные и цепкие, легли на талию Лэйн, и она притянула её к себе, стирая последние миллиметры между ними. Поцелуй был жадно-властным, без намёка на нежность, полным того самого первобытного обладания, что сводило Лэйн с ума. Когда они отстранились, Донован, слегка запыхавшись, сунула ей в руки книгу. — Вот её ты мне и будешь читать, — заявила женщина, и её губы тронула та самая, хитрая ухмылка. Развернувшись, она неспешной, уверенной походкой направилась к креслу и устроилась в нём, заняв то самое место, где минуту назад грезила Лэйн. — А волшебное слово? — крикнула ей вслед девушка, стараясь сохранить серьёзность. Донован откинулась на спинку кресла, и её взгляд, тёплый и полный скрытой нежности, встретился с её взглядом. — Иди сюда, — скомандовала профессор, и в этом приказе не было былой резкости, а лишь спокойное, неоспоримое приглашение домой. Лэйн улыбнулась и послушно устроилась на её коленях, вновь открывая книгу. Донован обняла её, её руки сомкнулись на животе девушки в крепком, владеющем жесте, полном безраздельного чувства собственности и глубочайшей защиты. И она закрыла глаза, погружаясь в мелодичный, тихий голос Лэйн, который заполнял пространство библиотеки, отгоняя тени прошлого и обещая будущее. В этом хаотичном, беспокойном, возрождающемся мире она наконец-то обрела свой единственный и непоколебимый покой.