Please, let me decay
10 ноября 2025 г., 01:52
но покуда я жив, я — грешен.
руки тянутся, кровь кипит.
мир рисует парад насмешек —
ты целуешь
там,
где
болит.
Любить Доуму ощущалось как шагнуть в бездну, бесследно растворившись в неизвестности, откуда не было пути назад. Сам же Доума часто думал, что если бы кто-то разрезал его грудь поперёк, то внутри не оказалось бы ничего, кроме той самой зияющей дыры, в которую практически каждый был готов погрузиться без задней мысли. Там не было ни сердца, ни единого намёка на отголоски когда-то человеческого — лишь беспросветная ледяная пустошь, манящая переливами хрусталя при свете луны. Но больше всего манили чужие глаза — опал с прожилками золота. В них было невозможно не смотреть. Они завораживали, тянули к себе, как северное сияние, свет которого вёл прямиком к обрыву. В его взгляде хотелось утонуть даже тогда, когда в черепной коробке неустанно билось и кричало отчаянное "беги". Аказа знал, что тянуться к нему — означало обжечься. Знал и всё равно почему-то тянулся. Как мотылёк к языкам пламени, что манили, обещая красоту и неизбежную гибель одновременно. Он злился, до стиснутых со скрипом зубов, до испачканных по локти рук в чужой крови. Аказа хотел разорвать эту улыбку в клочья, стереть с лица это вечно праздное выражение, что так бесило, бесило, бесило. Но не меньше он хотел вывернуть себя наизнанку, избавиться от того, что внутри всё стремительно ломалось и собиралось заново, стоило услышать протяжное "Аказа-доно" где-то за спиной. Хотелось растоптать, забыть, но чем сильнее Аказа пытался, тем больше свет чужих глаз отпечатывался на фотоплёнке его памяти.***
Касания Доумы были сродне пытке. Но, даже так, Аказа был уверен на все сто, что смог бы стерпеть любую, даже самую жестокую и бесчеловечную, будь палачом кто угодно, но только не чёртов Доума. Чужие пальцы — ледяные, до безобразия изящные — скользили по телу с предельной точностью. Такой, которой мог позавидовать любой ювелир или кузнец. Доума знал, где болит, намеренно задевая острыми ногтями там, где по-прежнему тянуло, умело заползая под кожу и намертво срастаясь с чужой плотью, подобно паразиту. Аказа в ответ лишь сжимал зубы, чувствуя, как к горлу плотным комом подступала тошнота — от нескрываемого отвращения, от того, что собственное тело в какой-то момент начинало тянуться навстречу чужим касаниям, противясь остаткам всякого здравого смысла.***
Доума был не из тех, кто знал, что такое "нет". Он феерически разрушал все границы, не оставляя и намёка на годами выстроенные Аказой бетонные стены, что рядом с ним за секунду разлетались карточным домиком. Аказе было мерзко. Но ещё больше — от себя. Потому что где-то внутри, под толстым слоем ненависти и желания снести чужую голову с плеч, таилась неутолимая жажда, от которой хотелось выть и лезть на стены. Хотелось больше, хотелось ещё.***
Аказа ненавидел Доуму, потому что тот в самом деле походил на божество, от которого исходил опьяняющий нирванический покой — тот самый, о котором обычно говорят монахи, когда хотят забыть о мирском. Густой, подобно дыму благовоний, он въедался в кожу, пробуждая желание или пасть ниц, или пройтись по чужому лицу без сожалений, голыми руками разбивая псевдо-алтарь. Святость его была грязной, пахла кровью и смертью, беспорядочно перемешанной с гнилью и приправленной позолотой с пустыми обещаниями на лучшую жизнь. Только вот все вокруг упорно замечали лишь последнее. Порой совсем юные, с потухшими глазами, полными надежды, они приходили к нему, а затем исчезали — так, словно их никогда и не существовало. А Доума всё также улыбался — так, как улыбаются те, кто не видит греха за отнятые жизни. Святость Доумы была ложной, но такой прекрасной, что от неё кружилась голова. В ней хотелось забыться. Доума стал его искушением, зависимостью. Это чувство было подобно первородному яду, что убивал медленно и мучительно. И Аказа ненавидел себя за то, что ему хотелось видеть, чувствовать Доуму рядом снова и снова.Ведь даже если этот свет сожжёт его до костей, не оставив и пепла —
Доума был слишком красив, чтобы так легко отвернуться.
